Осколки. И в душе, и в студии.
Скрип двери, закрывшейся за Ильей, прозвучал как приговор. Ваня остался один в огромном, залитом неестественно ярким светом помещении. Воздух все еще пах гарью и страхом. На полу темнело пятно от крови Саши, а вокруг лежали осколки – пластика, стекла, его собственных амбиций.
Он медленно опустился на корточки, уставившись на эти осколки. Его руки дрожали. Он пытался собрать обломки камеры, как будто мог собрать воедино и тот ужас, что только что произошел. Острый край пластика впился в палец, выступила капля крови. Физическая боль была странно конкретной, почти облегчающей на фоне давящего чувства вины.
«Тебе не у меня нужно просить прощения».
Слова Ильи эхом отдавались в его черепе. Он был прав. Совершенно прав. Ваня поднял голову, его взгляд упал на одинокий штатив, стоявший в стороне. На нем все еще красовалась наклейка – смешной рожица, которую они с Ильей прилепили на свою первую, тогда еще общую, камеру лет семь назад. Они тогда снимали ночное небо за городом и чуть не замерзли, но смеялись до слез.
Что пошло не так? Когда «давайте сделаем круто» превратилось в «мы должны сделать вирально»? Когда совместное творчество стало «продуктом», а друг – «бизнес-партнером», с которым нужно «проводить совещания»?
Он отшвырнул осколок, и тот, звякнув, отлетел в угол. Его телефон завибрировал. Алиса. Он проигнорировал звонок. Он не мог сейчас слыть ее гладкий, деловой голос. Он боялся, что просто взорвется.
Ваня встал и начал ходить по опустевшей площадке. Его шаги гулко отдавались в тишине. Он подошел к монитору, на котором замер застывший кадр их ссоры. Его собственное лицо, искаженное наигранной яростью. Лицо Ильи – холодное, отстраненное, с глазами, полными настоящей, неподдельной боли.
Он всегда считал Илью медлительным, недостаточно амбициозным, тормозом на пути к их общему успеху. А оказалось, что Илья был якорем. Якорем, который не давал их общему кораблю разбиться о рифы тщеславия и погони за хайпом. И сегодня Ваня в порыве «искренности» перерубил этот канат.
Он вспомнил, как Илья молча, без суеты, оказывал помощь Саше. В то время как он сам метался в панике, Илья действовал. Кто из них был настоящим профессионалом? Кто из них был взрослым?
Скрипнула дверь. Ваня резко обернулся, сердце бешено заколотилось в надежде, что это Илья вернулся. Но нет. Это был уборщик, пожилой мужчина с тележкой для мусора.
– Что тут у вас? Пожар? – спросил он, оглядывая разруху.
– Нет... несчастный случай, – с трудом выдавил Ваня.
Уборщик покачал головой, достал веник и совок. – Эх, молодежь... Осторожнее надо. Дело-то не игрушечное.
Эта простая фраза врезалась в Ваню острее любых упреков Алисы. Да. Это было не игрушечное. Реальные люди, реальные травмы, реальные чувства. А он играл в режиссера, в продюсера, в звезду.
Он не мог больше оставаться здесь, среди этого беспорядка, который был зеркалом его внутреннего состояния.
– Я... я помогу убраться, – пробормотал он, чувствуя себя обязанным.
– Да не надо, сынок, – махнул рукой уборщик. – Я сам. Иди уже. На лице у тебя ничего живого нет. Иди, приди в себя.
Ваня кивнул, не в силах говорить. Он схватил свою куртку и почти выбежал на улицу. Свежий осенний воздух обжег легкие. На улице было серо, пасмурно и по-обыденному спокойно. Люди шли по своим делам, смеялись, разговаривали по телефону. Мир не остановился. Он остановился только для Вани.
Он достал телефон. Десяток пропущенных от Алисы. Несколько сообщений в общем чате от Лены: «Саша в сознании, сотрясение, но в целом все нормально. Остается под наблюдением».
Ваня закрыл глаза, чувствуя прилив слабости. Слава богу. Он не стал убийцей. Только идиотом. Придурком. Будто отбросом.
(Вне фф — хотя может он таким и был?).)
Он открыл чат с Ильей. Курсор мигал в строке ввода. Что он мог написать? «Извини»? Это было смехотворно мало. «Как Саша?» – это выглядело бы как попытка обелить себя, показаться участливым.
Он судорожно сглотнул ком в горле и набрал: «Я здесь, если что-то нужно». И отправил.
Ответа не последовало. Ни мгновенного, ни через минуту, ни через пять. Даже не прочитано.
Ваня опустил телефон в карман и побрел по улице, не зная куда. Он впервые за много лет чувствовал себя абсолютно, совершенно одиноким. И самым страшным было осознание, что этот вакуум вокруг него – дело его же собственных рук. Он сам все испортил.
«Помнишь в парке катали?
Вместо пар? Нас моя мамка спалила
Бля, угар, и мы с тобою молчали краснея как
Когда с русичкой застали трудовика
Тусовались в подъезде и думали
Будет все ахуенно у нас двоих
И на лестничной клетке поклялись
Что бы на том же месте через время встретились»
Кис кис — падик.