Натянутая струна (Пиздец).
Съемочный день начался с того, с чего закончился вчерашний – с ледяного молчания. Ваня приехал на площадку первым, заряженный кофеином и нервной энергией. Он бодро здоровался с оператором Сашей, по прозвищу «Анек» и звукорежиссером Леной, по прозвищу «Райтман». Шутил, проверял оборудование. Но его глаза постоянно метались к входу.
Илья появился ровно в семь, без опоздания, но и без пяти минут час. Его лицо было маской вежливого нейтралитета. Он кивком ответил на приветствия команды, избегая смотреть прямо на Ваню.
– Все живы, здоровы, отлично! – потирая руки, произнес Ваня, пытаясь вернуть хоть каплю былой легкости. – Ну что, начинаем наш «запланированный спор»?
Илья ничего не ответил. Он взял с столика бутылку воды и прошел к своему месту под софитами.
Первый дубль был катастрофой. Ваня, стараясь следовать своему же сценарию, говорил гладкие, заученные фразы о маркетинге и зрительском интересе. Он был убедителен, но неестественен, как плохой актер в мыльной опере.
Илья же, когда пришла его очередь, отреагировал не по сценарию. Он не спорил, не горячился. Он просто смотрел на Ваню усталым, почти отстраненным взглядом и говорил тихо, но очень четко:
– Ты действительно так думаешь? Что все это – просто продукт? Наша семилетняя дружба – это тоже часть контента? Ее тоже нужно упаковывать и продавать?
Это был не прописанный тезис. Это был настоящий, живой удар ниже пояса. Ваня сбился, запнулся и посмотрел на режиссера с немым вопросом.
– Стоп! – раздался голос Марка, который наблюдал за процессом из-за монитора. – Илья, это гениально! Такой тихий, разочарованный укор – это же мощнее любой истерики! Но, дружище, давай все-таки ближе к тексту. Про «манипуляцию аудиторией», помнишь? Более концептуально.
Илья молча кивнул. Казалось, он еще больше ушел в себя.
Десятый дубль. Двадцатый. Тридцатый. Ваня чувствовал, как его собственная «искренность», его настоящие эмоции стираются, как узор на песке под очередной волной дублей. Он уже не верил в то, что говорил. Он просто произносил слова, следя за интонацией и чтобы не забыть реплику.
А Илья... Илья делал то, что просили. Он говорил о манипуляции, о фальши, о продажности. Но он делал это с такой леденящей искренностью, глядя прямо на Ваню, что тому становилось физически неловко. Каждое слово Ильи, даже сказанное «по сценарию», било точно в цель. Это был не спор персонажей. Это был безмолвный акт обвинения одного реального человека другому.
– Стоп! Отлично! – кричал Марк после каждого дубля. – Илья, просто блеск! Такая глубокая подача! Ваня, соберись, ты немного деревянно выглядишь. Давай больше огня в споре!
Ваня хотел крикнуть, что он не может дать «больше огня», потому что его напарник не спорит с ним, а судит его. Но он сжал зубы и пытался.
Во время перерыва на обед они сидели в разных углах павильона. Ваня пытался зайти с фланга.
– Слушай, может, перестанем дуться? Профессионалы же правду говорят – выглядит круто.
Илья отложил телефон. – Я не дуюсь, Ваня. Я работаю. Я делаю то, что вы от меня хотите. Я произношу свои реплики. Разве не этого ты добивался? Полного контроля над «продуктом»?
В его голосе не было злости. Была лишь усталая, вселенская пустота. И от этого Ване стало еще хуже.
Съемки продолжились. Настал момент для кульминационной сцены – самого жаркого спора, где они должны были почти сойтись в рукопашной, а потом один из них в порыве отчаяния должен был снести со стола штатив с камерой.
– Камера не пострадает, это бутафория, – успокоил их Марк. – Главное – эмоции! Ваня, ты сносишь. Давай энергию! Ярость! Разочарование!
Свет софитов снова стал невыносимо горячим. Камеры нацелились на них. Ваня, пытаясь вжиться в роль, снова начал свой монолог о бизнесе и целевой аудитории. Илья парировал своими заученными, но оттого не менее острыми фразами о предательстве идеалов.
И вот Ваня, по сценарию, должен был взорваться. Он накричал, сжал кулаки, сделал шаг вперед. Его сердце колотилось. Это была не просто игра. Где-то глубоко внутри вся его настоящая злость, обида и страх от этой непонятной холодной стены между ними прорвались наружу.
– Да что ты вообще понимаешь! – закричал он уже не по тексту, его голос сорвался. – Я тащу на себе весь этот проект! Я договариваюсь, я продумываю все до мелочей! А ты только и делаешь, что упираешься и ноешь о какой-то «искренности»! Может, хватит уже жить в розовых соплях?!
Он резко развернулся и со всей силы ударил по бутафорскому штативу с камерой.
Эффект получился оглушительным. Штатив с грохотом полетел на пол, пластик треснул, искусственное стекло объектива разлетелось осколками.
В полной тишине, нарушаемой лишь шипением софитов, раздался тихий, ледяной голос Ильи: – Браво. Великолепный дубль. Очень искренне.
И тут Ваня увидел это. Из разбитого корпуса камеры, среди обломков пластика, потянулась тонкая струйка дыма. И затем раздался негромкий, но отчетливый щелчок – щелчок выключателя на удлинителе, куда было подключено все основное освещение.
На секунду воцарилась абсолютная тьма. И ее прорезал нечеловеческий крик Лены, звукорежиссера. – Саша! Где Саша?! Он там упал!