Глава 9 Хаос
Следующий день начался с того же горького кофе и ощущения, будто я не спал вовсе. Образ женщины по имени Кейси и её сына висел где-то на периферии сознания, тёмным, беспокойным пятном. Но больница не оставляет времени на раздумья. Она заполняет каждую секунду чужими проблемами.
И сегодня одной из таких проблем стал мистер Хендерсон. Шестидесятилетний водитель грузовика на пенсии, с гипертонией, диабетом и темпераментом разъярённого быка. Он был моим "сложным" пациентом — постоянно пропускал приём лекарств, игнорировал диету, а потом приходил с жалобами на головокружение и давление "под двести".
Сегодня он ворвался в кабинет, едва дверь закрылась за предыдущим пациентом, не дожидаясь приглашения.
— Док, мне нужно обезболивающее. По-серьёзному. Спина убивает, — рявкнул он, плюхнувшись на стул.
— Мистер Хендерсон, — начал я, открывая его карту. — Мы обсуждали. При ваших диагнозах сильные опиоиды противопоказаны. Они взаимодействуют с вашими препаратами от давления, могут вызвать угнетение дыхания... Я выписывал вам направление к физиотерапевту и более безопасные НПВП. Вы ходили?
— Нафиг мне ваш физиотерапевт! Толку от него ноль! Таблетки ваши эти — как конфетки! — Он стукнул кулаком по столу, заставив вздрогнуть монитор. — Я мучаюсь! Вы что, не понимаете? Или вам лишь бы бумажки писать?!
Тон его голоса, агрессивный и требовательный, задел что-то во мне. Не личное, нет. А профессиональное. Ощущение полной беспомощности вчера со Сэмом, накопленная усталость от таких вот Хендерсонов, которые годами игнорируют помощь, а потом требуют волшебную таблетку — всё это закипело где-то глубоко.
— Я понимаю, что вы испытываете боль, — сказал я, стараясь сохранить ровный тон, но в голосе уже прозвучала сталь. — Но медицина — это не волшебство. Это сотрудничество. Я не могу дать вам то, что вас убьёт. Вы не выполняете мои предписания, не являетесь к специалистам, а потом приходите и требуете сильнодействующие препараты. Это не работает так.
Его лицо побагровело.
— Так вы мне отказываете? Врач, а помочь не можете?! Я вам жаловаться буду! Главному врачу!
Это была последняя капля. Глупая, детская угроза, которая всегда действовала мне на нервы.
— Жалуйтесь, мистер Хендерсон, — холодно ответил я, закрывая его карту. — Это ваше право. Моё право — не выписывать препараты, которые нанесут вам вред. На сегодня приём окончен. Я снова выписываю вам направление к физиотерапевту и ревматологу. И рекомендую на него записаться. Без этого дальнейшее лечение в рамках моей компетенции невозможно.
Я протянул ему бланк. Он не взял. Вместо этого он резко вскочил, и его тучное тело нависло надо мной.
— Ах ты, мальчишка щуплый! Тебя на мякине не проведёшь! Ты даже по-человечески поговорить не можешь!
Я тоже встал, не отступая. Адреналин, знакомый и ненавистный, загудел в висках.
— Разговор окончен. Пожалуйста, покиньте кабинет.
Вот тогда он и ударил. Не кулаком. Открытой ладонью, резко, с размаху. Удар пришёлся по моей щеке, не слишком сильный, но оглушительно унизительный. Звук шлёпка разнёсся по маленькому кабинету.
На секунду воцарилась тишина. Я стоял, чувствуя, как жгучее пятно расползается по коже, а внутри всё замерло, превратившись в лёд.
Он сам, кажется, испугался содеянного. Его агрессия сменилась растерянностью, а потом — новой вспышкой самооправдания.
— Сам виноват! Довёл!
Я не сказал ни слова. Медленно, очень медленно, наклонился и нажал кнопку вызова медсестры на столе. Потом поднял на него взгляд. Без гнева. Без страха. С той самой, ледяной пустотой, которая поселилась во мне после исчезновения Джона и которую я научился использовать как щит.
— Теперь вы покинете кабинет не просто как пациент, нарушивший правила, — сказал я совершенно ровным, тихим голосом. — А как человек, совершивший нападение на медицинского работника. Следующий ваш разговор будет с охраной и полицией.
В его глазах мелькнул настоящий, животный страх. Он что-то пробормотал, отступил к двери и, когда та открылась, почти выбежал в коридор, расталкивая ошарашенную медсестру.
Последующие полчаса прошли в бумажной волоките: заявление, вызов охраны, звонок Оливу (как бы невзначай,"«на всякий случай, если полиция будет запрашивать детали с моей стороны"). Ко мне заходила Рейнольдс — на этот раз с искренним, хоть и деловым, участием, предлагала взять отгул, поддержку психолога. Я отказался. Боль была не физической. Удар был лишь триггером.
Сидя в опустевшем кабинете после всех разборок, я смотрел на отражение в тёмном экране монитора. На щеке краснело пятно, но внутри было хуже. Этот инцидент вытащил наружу всё, что я так тщательно хоронил под слоем профессиональной холодности. Беспомощность. Ярость. Ощущение, что меня не слышат, не уважают, что я постоянно бьюсь головой о стену — будь то упрямый пациент, надоедливая начальница, неразрешимая тайна прошлого или просто собственная неспособность двигаться вперёд.
Я ударил кулаком по столу. Один раз. Глухо, бессильно. Потом опустил голову на руки.
Всё шло под откос. Работа, которая когда-то была спасением, превращалась в поле битвы. Личная жизнь — в пустыню.
Я был в тупике. И сегодняшний удар был лишь физическим подтверждением того, во что я сам себя загнал.
После работы я сидел в баре "The Rusty Spur", одном из тех непритязательных мест, где темное пиво на разлив дешевле воды. Я был один. Почти все вокруг сидели компаниями — шумные ковбои после смены, парочки на свиданиях, шумные компании друзей. А я сидел, как волк, загнанный в угол своего стойла. Пил виски. Второй или третий, я уже сбился со счёта, пытаясь сжечь внутри то жгучее унижение от сегодняшнего удара и общую горечь безысходности.
И тут напротив, на пустой стул, плюхнулась девушка. Вернее, женщина. Одетая вульгарно даже для этого не самого привередливого заведения: ярко-красный обтягивающий топ с глубоким вырезом, из-под которого так и норовила выскользнуть пышная грудь, и черные кожаные шорты, которые казались на размер меньше. Она не стесняясь, подтянула ткань топа, но это действие было скорее демонстративным, чем смущенным.
— Пива! Самого крепкого! — бросила она официанту хрипловатым, с заметным испанским акцентом голосом. Её движения были резкими, нервными. Она уставилась в телефон, яркий экран освещал её лицо: смуглая кожа, как у латиноамериканки, идеально ровные чёрные волосы, спадающие каскадом на плечи, губы, подчеркнутые яркой помадой, и большие, миндалевидные глаза, подведённые черным. На вид — лет двадцать пять. Красивая, но красота эта была дешёвой, потрёпанной и нарочитой, как её макияж.
Она что-то быстро набирала, потом резко выругалась под нос на испанском и швырнула телефон в сумочку. Только тогда её взгляд, скользнув по бару, упал на меня. Я просто смотрел в свой стакан.
— Эй, — сказала она, и в её голосе прозвучала фальшивая игривость. — Даже не спросишь, как меня зовут? Такая скучная компания у тебя.
Я медленно поднял на неё глаза.
— Я тебя на трассе видел, — произнёс я ровно, без эмоций.
Она замерла. Всё её напускное бравадо мгновенно испарилось. Щёки покрылись алым румянцем, глаза забегали, пытаясь встретиться с моими и тут же отскакивая.
— Ч-что? — её голос сдал.
— Шоссе 59. Выезд на промзону. Ты стояла под фонарём. Полчаса назад, — продолжил я, делая глоток виски. Я действительно её видел. По дороге сюда. Она высматривала машины у съезда, типичная картина.
Она покраснела ещё сильнее, её пальцы вцепились в край стола.
— Какой... внимательный попался, — выдавила она, пытаясь вернуть себе наглость, но получилось жалко. — Я... просто ждала подругу. Машина сломалась.
— Не интересуюсь, — перебил я её, глядя прямо в её испуганные глаза. — Сексом на раз. И наркотиками, если ты тут за этим. Так что можешь искать клиентов где-нибудь ещё.
Она отпрянула, будто я её ударил. Но вместо того чтобы уйти или нагрубить в ответ, она вдруг обмякла. Вся её маска"роковой соблазнительницы" треснула и осыпалась, обнажив усталое, испуганное и очень молодое лицо.
— Я не... Я не предлагала, — пробормотала она, опуская глаза. Её пальцы теребили край сумочки. — И я не... не только за этим.
Официант принёс её пиво. Она схватила бокал и сделала несколько больших глотков, будто пытаясь смыть ком в горле.
— Просто... плохой день, — прошептала она уже больше для себя, чем для меня.
— У всех тут плохой день, — буркнул я, возвращаясь к своему виски. Но что-то в её внезапной уязвимости, в этом мгновенном переходе от вызова к растерянности, не давало мне просто отвернуться. Может, потому что я сам только что чувствовал себя точно так же — загнанным в угол и притворяющимся тем, кем не являюсь.
— Меня зовут Люциан, — сказал я неожиданно для себя.
Она подняла на меня удивлённые глаза.
— Изабелла. Все зовут Белла.
— Ну что, Белла, — я отодвинул свой пустой стакан. — Твой «плохой день» как-то связан с тем, что ты торчишь на выезде с трассы? Или это просто неудачное хобби?
Она фыркнула, но в этом звуке была горечь, а не смех.
— Хобби. Отличное хобби. Особенно когда надо кормить младшую сестру и платить за комнату, которую вот-вот выбросят на улицу. — Она снова глотнула пива. — А твой плохой день? От пощёчины? — Она кивнула на моё покрасневшую щеку, которую я уже успел забыть.
Я невольно дотронулся до кожи.
— Можно сказать и так. Пациент. Не оценил моего медицинского совета.
— Врач? — в её глазах мелькнуло что-то вроде уважения, смешанного с недоверием. — Вы, врачи, в таких барах не сидите. В дорогих сидите.
— Этот врач сидит, — парировал я. — Сегодня он именно здесь.
Мы помолчали. Шум бара обтекал наш маленький островок странного, натянутого перемирия.
— Слушай, Люциан-врач, — наконец сказала Белла, глядя на свои руки. — Ты прав. Я там стояла. И это последнее, чем я хочу заниматься. Но вариантов... нет. А сегодня один тип... — она содрогнулась. — Он был грубый. Опасный. Я сбежала. Поэтому я здесь. Пытаюсь набраться храбрости, чтобы вернуться в ту конуру, которую называю домом. Или набраться ещё пива, чтобы вообще всё стало пофиг.
Она говорила это без жалости к себе, просто констатируя факты. И в этом была какая-то отчаянная честность.
Я вздохнул, поймав взгляд официанта, и показал два пальца — ещё один раунд. Для нас обоих.
— Не возвращайся туда, на трассу, — сказал я, когда официант поставил стаканы.
— А на что жить? — спросила она с горькой усмешкой.
— Не знаю, — честно признался я. — Но способ умирать ты уже выбрала не самый лучший.
— Я отпил. — Завтра. Приходи в мою больницу. Спросишь доктора Грейвса. Я не обещаю работу, но... может, смогу дать пару контактов. Соцслужбы, может, временное жильё, программы помощи. Что-то получше, чем стоять под фонарём.
Она смотрела на меня, её большие глаза были полны недоверия и слабой, едва теплящейся надежды.
— Зачем тебе это? Ты же меня даже не знаешь.
— У меня сегодня тоже был дерьмовый день, Белла. И мне кажется, если я смогу хоть кому-то помочь его не закончить под колесами или в переулке, то мой, может, станет чуть менее дерьмовым. Примитивная психология, да?
Она медленно кивнула, и в уголках её губ дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее настоящую, неуверенную улыбку.
— Ладно, доктор. Завтра. Может, и зайду. А сейчас... — она подняла свой стакан, — за плохие дни, которые иногда заканчиваются не совсем уж хреново.
Мы чокнулись. Это было странно, неловко и совершенно иррационально. Но впервые за долгое время я не чувствовал себя одиноким волком в этом баре. Мы были просто двумя потрёпанными людьми с плохими днями, нашедшими временное пристанище за одним столом. И этого, как ни странно, на сегодня хватило.
Выходные наступили пустыми и звенящими. Я проверил рабочую почту, дежурный телефон — ничего от Беллы. Ни звонка, ни сообщения, ни её самой в приёмном отделении. Чёрт с ней. Я и не ждал по-настоящему. Обещания, данные в баре под виски, редко переживают рассвет. Она, вероятно, передумала, испугалась системы, нашла другой способ или просто снова вышла на свою трассу. Мир, в котором она жила, не прощал слабости, и доверие к незнакомому врачу было непозволительной роскошью.
Я пытался заполнить пустоту домашними делами: уборка, которая заняла два часа, поход в бездушный супермаркет, попытка почитать медицинский журнал, слова в котором расплывались перед глазами. Тишина в квартире стала физически давить на барабанные перепонки.
Я написал Оливу: "Чем занят?". Ответ пришёл через полчаса: "Работа. Дело по контрабанде медикаментов. Тяжёлое". Коротко, без подробностей. Я не стал настаивать. Его работа была его священной войной, а я в последнее время чувствовал себя дезертиром со всех фронтов.
В субботу вечером я снова оказался в "The Rusty Spur". Не из-за Беллы. Просто потому, что дома было невыносимо. Я сидел за тем же столиком, пил то же виски, и пытался не думать о щеке, по которой уже не осталось и следа, но память о пощёчине жгла сильнее любого синяка.
И тут мой телефон завибрировал. Не Олив. Не работа. Неизвестный номер с кодом Хьюстона.
Я поднял трубку, ожидая спама или очередного напоминания о платеже.
— Алло?
— Доктор... Грейвс? — женский голос, тихий, неуверенный. Не Белла. Другой тембр.
— Да, я слушаю.
— Это... Кейси. Кейси Моррисон. Вы дали мне визитку... после...
Память сработала мгновенно. Женщина в комнате для ожидания возле морга. Усталое лицо, испуганный мальчик. Сэм.
— Да, конечно, мисс Моррисон. Чем могу помочь? — Я постарался, чтобы голос звучал спокойно и профессионально.
— Это... насчёт Джонатана. Моего сына. — В её голосе послышались слёзы, которые она пыталась сдержать. — Он... он не спал вторую ночь. Плачет, но не говорит почему. Говорит, что боится. Что папа придёт. Но папа же... — она замолчала, заглотнув рыдание.
— Я не знаю, что делать. Педиатр говорит, это реакция на стресс, выписал лёгкое успокоительное, но оно не помогает. Он просто смотрит в одну точку и трясётся. Я... я подумала о вас. Вы были добры. И вы врач. Может, вы... знаете, куда можно обратиться? К психологу для детей? Я не знаю, как искать, куда звонить...
Она говорила сбивчиво, отчаянно. Это был крик о помощи не для себя, а для своего ребёнка. И в этом крике не было ничего от той назойливой, требовательной боли, с которой я сталкивался на работе. Это была чистая, беспомощная боль матери.
"Джонатан". И снова это имя. Названный в честь призрака из моего прошлого, теперь оно принадлежало испуганному мальчику, трясущемуся от кошмаров о мёртвом отце.
— А вы... не могли бы приехать? — голос Кейси в трубке дрогнул, в нём послышалась не просьба, а почти мольба.
Я замер. Это было последнее, чего я ожидал.
— Ох... мисс Моррисон, — я сглотнул, пытаясь собраться с мыслями. — Это... вы далеко от Хьюстона живёте?
— Двадцать километров на север. Посёлок Рокки-Крик. Я понимаю, это далеко и уже поздно...
Двадцать километров. Не конец света, но и не пять минут езды. И ночь на дворе. И стакан виски в крови, пусть и не критично. И тысяча причин отказаться.
— Простите, — сказал я, и голос прозвучал более твёрдо, чем я чувствовал. — Сегодня я не могу. Постарайтесь успокоить сына. Тёплое молоко, тихий разговор, просто будьте рядом. Я... я смогу приехать завтра. Утром. Если вам всё ещё будет нужна помощь. Обещаю.
С другой стороны повисла тишина, полная разочарования, но и понимания.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Завтра. Спасибо вам ещё раз. Простите за беспокойство.
Мы повесили. Я откинулся на спинку сиденья машины, закрыв глаза. Что, чёрт возьми, я делал? Добровольно ввязывался в жизнь незнакомой семьи, в самую гущу их горя. Но образ испуганного мальчика с именем «Джонатан» не выходил из головы. И его матери, которая звонила мне, практически незнакомцу, потому что больше не к кому было обратиться.
На следующее утро, выспавшись и избавившись от остатков виски в крови, я с некоторой тревогой, но без колебаний сел в машину и поехал на север. Рокки-Крик оказался типичным придорожным поселением: несколько улиц, магазинчик-закусочная, бензоколонка и аккуратные, но небогатые домики, утопающие в зелени.
Дом Кейси был таким же — скромным, одноэтажным, но ухоженным. На крыльце в горшках цвели какие-то неприхотливые цветы. Меня встретила она сама. Выглядела ещё более уставшей, чем в больнице, но в глазах была твёрдая решимость.
— Доктор Грейвс, спасибо, что приехали. Проходите.
В маленькой, скромно обставленной гостиной на диване сидел мальчик. Джонатан. Он прижался в угол, обнимая колени, и смотрел на меня большими, тёмными глазами, полными немого вопроса и страха. Он был очень худеньким, с тонкими чертами лица, которые казались знакомыми на каком-то глубинном, смутном уровне, но я не мог понять, почему.
— Привет, Джонатан, — сказал я мягко, не подходя слишком близко. — Меня зовут Люциан. Я друг твоей мамы. И врач. Говорят, тебе приснился плохой сон?
Он молча кивнул, прижав подбородок к коленям.
— Иногда плохие сны приходят, когда мы очень о чём-то переживаем, — продолжал я, садясь в кресло напротив. — Ты можешь рассказать мне про свой сон? Или нарисовать? Иногда, когда слова сложно найти, помогает рисунок.
Кейси принесла бумагу и карандаши. Пока мальчик, нехотя, но заинтересованно, начал выводить какие-то линии (скорее, чёрные каракули), мы с Кейси тихо разговаривали на кухне за чашкой чая. Она рассказывала о Сэме, о годах страха, о том, как пыталась строить жизнь после развода. Я слушал, давая практические советы по поводу помощи сыну, контактов психолога, социальных программ.
В какой-то момент, пытаясь как-то разрядить обстановку и объяснить, откуда у меня такие знания (не каждый терапевт в глубинке так легко ориентируется в детской психотравме), я неосторожно обмолвился:
— В Англии, в Оксфорде, где я учился, с такими случаями работают очень точечно. Там целые программы поддержки...
Я сразу же замолчал, поняв, что раскрыл лишнее. Но Кейси лишь с лёгким удивлением подняла брови.
— Оксфорд? Далеко же вы забрались оттуда сюда. Должно быть, скучаете по своей старой жизни.
В её голосе не было ни подозрения, ни особого интереса. Для неё Оксфорд был просто далёкой, абстрактной точкой на карте, не связанной с её миром. Она понятия не имела, что это место могло связывать её сына, её бывшего мужа и её прошлое с моим собственным, с человеком по имени Джонатан, который когда-то учился там же.
— Да, далеко, — сухо согласился я, сменив тему. — Но здесь тоже есть хорошие специалисты. Главное — не тянуть.
Я провёл у них ещё около часа. Джонатан постепенно начал оттаивать, показал мне свой рисунок — нечто бесформенное и тёмное, что он назвал «страшная тень». Мы поговорили о том, что тени боятся света, и мама всегда может включить лампу. К концу визита он даже неуверенно улыбнулся.
Уезжая, я оставил Кейси все контакты и немного наличных «на первые нужды», от которых она сначала отказывалась, но потом, с покрасневшими щеками, приняла.
По дороге назад я размышлял о странности ситуации. Я, Люциан Грейвс, сижу в техасской глуши, утешая мальчика, названного в честь человека, которого любил и который бесследно исчез. И его мать понятия не имела об этой связи. Для неё я был просто добрым врачом из города, который протянул руку помощи в трудную минуту.
Эта мысль была одновременно успокаивающей и тревожащей. Успокаивающей, потому что я мог помогать, не вовлекаясь в старые драмы. Тревожащей — потому что эти старые драмы, казалось, настигали меня сами, принимая новые, причудливые формы. И я всё ещё не знал, случайность ли это, или какая-то извращённая игра судьбы, ставящая передо мной отголоски моего прошлого, чтобы я наконец с ними разобрался.
Пока что я предпочитал верить в случайность. Это было проще. Но где-то в подсознании уже зрело понимание, что игнорировать эти "совпадения" дальше будет невозможно. Особенно когда в кармане лежал рисунок испуганного мальчика по имени Джонатан, а в памяти — голос его матери, зовущей на помощь в ночи.