Глава 8 Исчезнуть - не значит пропасть навсегда
Хьюстон, Техас. Семь лет спустя.
Я всегда думал, что смогу доучиться в университете. Что получу диплом, буду работать хирургом или хотя бы терапевтом в тихой английской больнице. И что мои отношения с Джоном... что они пойдут вверх. Из тлеющих углей, обожжённых огнём и виной, в костер. В нормальный, человеческий, тёплый огонь. Мы построим что-то. Может, не здесь, в Оксфорде, с его тяжёлыми взглядами, а где-нибудь ещё. В Италии. Или в Шотландии. Где-нибудь, где прошлое не шепчет из каждой щели.
Я был наивен.
Всё рухнуло за одну ночь. Семь лет назад. Джон исчез. Не в драме, не в огне, не в очередном жесте самопожертвования. Он просто... растворился. Оставил письмо в "Альтаире". Сухое, официальное, напечатанное. Отказ от привилегий Бруков. Отказ от опекунства Уильяма (как выяснилось позже, через целую армию адвокатов). Отказ от учёбы в Оксфорде. И просьба — не искать его. Никаких объяснений. Никаких «прости». Просто констатация факта: Джонатан Брук, а по сути — Эванс, вышел из игры.
Для меня это был не выход из игры. Это была капитуляция. Без меня.
Олив рвал и метал. Андре ушёл в холодную, аналитическую ярость. Юма плакал. А я... я просто онемел. Снова. Как после пожара. Только на этот раз не было физической боли. Была пустота, глубже и чернее любой ожоговой раны. Он выбрал свободу. Но свободу от меня. От всего, что мы пытались построить на пепле.
Дальше были месяцы автопилота. Я кое-как закончил тот семестр. Потом взял академический отпуск. Потом... предложение. Неожиданное. От старого профессора, который вёл исследования в Техасском медицинском центре в Хьюстоне. Они искали молодых врачей с опытом работы в травматологии и сложных случаях. Моя история, как ни парадоксально, сыграла мне на руку — я стал "тем самым выжившим студентом-медиком", символом стойкости. Ирония судьбы.
Мама не захотела уезжать. Англия — её дом, её воспоминания об отце, её маленький мирок. Она сказала: "Лети, сынок. Тебе нужно новое небо". И я полетел. В Хьюстон. В этот безумный, плоский, бесконечный город из стекла и бетона, залитый агрессивным техасским солнцем. Здесь не было тени оксфордских шпилей. Не было призраков в коридорах особняка на холме.
Я устроился терапевтом в одну из крупных больниц. Работа была тяжёлой, бесчувственной, конвейерной. Но она заполняла время. Заполняла до краёв, не оставляя места для мыслей. Я снимал квартиру в не самом престижном, но тихом районе. Жил один.
Единственная нить, связывавшая меня со старым миром, был Олив. Он, оказалось, был родом из Хьюстона. После краха "Альтаира" (братство тихо распустилось через год после исчезновения Джона) он вернулся домой и поступил в полицию. Не в патруль, а в что-то связанное с кибер-расследованиями или особыми поручениями — подробности он не любил обсуждать. Мы изредка встречались. Не для ностальгии — её не было. А так... выпить пива. Поговорить о работе. Он иногда в шутку называл меня своим "консультантом по медицинским деталям". Наши встречи были лишены сантиментов. Но в его присутствии я чувствовал странное спокойствие. Он был таким же выброшенным штормом на берег, как и я. И он не задавал вопросов. Ни о Джоне. Ни о чувствах. Он просто был рядом, молчаливая скала в этом новом, чужом море.
Иногда, засыпая под гул кондиционера, я думал: а где он? Этот человек, который перевернул мою жизнь дважды — сначала войдя в неё, а потом вычеркнув себя из неё. Жив ли? Стал ли он тем самым "просто Джоном", кем хотел быть? Нашёл ли свою тихую ферму? Или растворился в каком-то другом большом городе под другим именем?
Ответов не было. Была только работа. Шумный, пыльный, бесстрастный Хьюстон. И тихая, методичная жизнь Люциана Грейвса, терапевта, который когда-то думал, что всё пойдёт вверх. А оно просто ушло в сторону, став плоским и безориентирным, как техасская равнина за окном.
Я проснулся. Выпил кофе. Горького, крепкого, без сахара. И всё. Ритуал. Кто ожидал, что я начну курить? Да никто. Даже я сам. Но стресс здесь был другого рода — не острый, как в Оксфорде, а хронический, размазанный, как влажная жара за окном. И сигарета с ментолом после долгой смены как-то... помогала. Не расслабиться, нет. А просто остановить на пять минут бесконечный внутренний монолог. Выдохнуть дым — будто выдыхаешь часть этого липкого напряжения.
Рабочий день в клинике был предсказуемо адским. Бесконечный поток: гипертония, диабет второго типа, депрессия, ОРВИ, боли неясного генеза. Я стал мастером быстрых, почти автоматических назначений, вежливых, но безэмоциональных улыбок. Доктор Грейвс. Эффективный, немного отстранённый, но компетентный. Таким меня знали здесь.
И таким меня знала доктор Ванесса Рейнольдс, наша заведующая отделением. Женщина лет сорока пяти, с безупречным макияжем, дорогим костюмом и неуёмной, почти агрессивной энергией. Она видела во мне «перспективного специалиста с европейским образованием» и, кажется, что-то ещё. Что-то личное.
Сегодня она заловила меня у кофейного автомата, уже в третий раз за неделю.
— Люциан, дорогой! — её голос, сладкий, как искусственный сироп, резал слух. — Опять на этом ужасном растворимом? Я как раз собиралась заказать кофе из того нового места на Мейн-стрит. Присоединишься? Обсудим твои карьерные перспективы. И не только их. — Её взгляд скользнул по мне оценивающе, с намёком, который давно перестал быть тонким.
Я сделал глоток бурды из пластикового стаканчика.
— Спасибо, доктор Рейнольдс, но у меня приём через пять минут. И карьерные перспективы меня вполне устраивают. Здесь и сейчас.
Её улыбка на миг дрогнула, но мгновенно восстановилась.
— Всегда так скромен. И закрыт. Это же Техас, Люциан! Надо быть... открытее. К возможностям.
— К возможностям качественного лечения пациентов — всегда, — парировал я, кивая и уже отворачиваясь, чтобы уйти. — Извините.
Я чувствовал её взгляд у себя в спине, колючий и недовольный. Она не понимала отказа. Для неё я был странной, нераскрытой книгой, и её это безумно раздражало и притягивало одновременно. Я же просто хотел, чтобы меня оставили в покое.
Вечером, когда смену наконец-то сдали, я вышел на заднюю парковку, где обычно курил. Воздух был всё ещё тёплым, пахло асфальтом и выхлопами. Я только прикурил, как рядом бесшумно подкатил тёмный внедорожник. Окно со стороны пассажира опустилось.
— Садись, подвезу, — сказал Олив. Он был в простой темной футболке, лицо казалось усталым, но глаза, как всегда, видели всё.
Я молча докурил, потушил обочину и сел в машину. В салоне пахло кофе, чистящим средством для оружия и его одеколоном — ничего вычурного, просто свежесть.
Мы ехали молча первые десять минут, городские огни мелькали за окном. Потом Олив, не отрывая глаз от дороги, спросил:
— Рейнольдс снова донимает?
— Как по расписанию, — буркнул я.
— Надо быть жёстче. Она воспринимает вежливость как слабость.
— Знаю.
Ещё одна пауза, более длинная. Потом он произнёс то, чего мы семь лет избегали. Голос его был ровным, будто он докладывал о погоде.
— Я наткнулся на кое-какую информацию. По старым делам.
У меня сжалось всё внутри, но лицо я сохранил бесстрастным.
— Каким делам?
Олив бросил на меня быстрый взгляд.
— Не играй в дурака, Люциан. По делам Бруков. По тем письмам. И по... исчезновению.
Воздух в салоне стал густым. Я смотрел в окно на мелькающие неоновые вывески.
— И что? Нашёл его? — спросил я, и голос прозвучал чужим, слишком спокойным.
— Нет. Не нашёл. И вряд ли кто-то найдёт, если он не захочет. Он хорошо замел следы. — Олив сделал паузу. — Но я нашёл кое-что о том, почему он мог это сделать. Не только из-за Уильяма или фамилии. Было... нечто ещё. Что-то, чего мы тогда не знали. Или не хотели знать.
Я повернулся к нему.
— Говори.
— Дело о смерти Майкла. Его брата. И тех пятерых "Сынов". Официально — ДТП, наркотики, алкоголь. Неофициально... — Олив на секунду замолчал, выбирая слова. — Были слухи. О том, что это была не случайность. Что это было... предупреждение. Или расплата. Со стороны очень влиятельных людей, связанных со старым "Альтаиром". С теми, кого уже не было в живых к нашему времени, но чьи долги или секреты могли переходить по наследству.
Я слушал, и кусок льда начал расти у меня в груди.
— И что, Джон узнал об этом? Тогда, семь лет назад?
— Возможно. Узнал или сильно заподозрил. И понял, что пока он — Джонатан Брук, наследник и глава нового "Альтаира" — он мишень. И все, кто рядом с ним, тоже мишени.
— Олив посмотрел на меня прямо. — В том числе и ты, Люциан. Ты был самой уязвимой точкой. После пожара, после всей этой истории в прессе... Тебя было проще всего достать, чтобы добраться до него.
— Ты хочешь сказать, он... исчез, чтобы защитить? Не потому что разлюбил или устал. А потому что... испугался за меня?
— Не испугался. Убедился, — поправил Олив резко. — Он всегда был максималистом, Люциан. Всё или ничего. Если нельзя было гарантировать безопасность — он предпочитал убрать фактор риска. Себя. Своё присутствие в твоей жизни. Думал, что так будет лучше. Что ты сможешь жить дальше. Без него. Без этой тени.
Горький, истерический смешок сорвался у меня с губ.
— Лучше? Он сломал всё к чёртовой матери и думал, что так будет лучше? Что я буду благодарен?
— Он не думал о благодарности, — Олив сказал это с какой-то почти профессиональной отстранённостью, как бы анализируя мотивы преступника. — Он думал о выживании. Твоём. В его голове это был... последний долг. Последняя жертва.
Мы подъехали к моему дому. Олив заглушил двигатель. Тишина в машине была оглушительной.
— Зачем ты мне это рассказываешь сейчас? — спросил я тихо.
— Потому что семь лет — это долго. Потому что ты куришь на парковке, а на тебя вешается начальница, от которой ты не можешь по-человечески избавиться. Потому что ты не живёшь, Люциан. Ты существуешь. А он, где бы он ни был, наверное, тоже. И, может, пора перестать быть призраками друг для друга. Хотя бы в своей голове.
— Олив, ты опять начал, — я вздохнул, не отрываясь от вида на ночной город за окном машины.
Он ударил ладонью по рулю, но негромко, с глухим стуком.
— Это ты! Ты и Джон! Вы оба — два сапога пара! Никогда не могли нормально понять, что у другого на сердце. Вместо того чтобы говорить, вы либо молчали, либо устраивали драмы на уровне греческой трагедии! А теперь мы все — я, Юма, Андре, чёрт возьми! — мы все в этой вашей мыльной опере! И знаешь что? Мне надоело быть статистом, который просто наблюдает, как главные герои калечат себе и всем вокруг жизнь!
В его голосе прорвалась та самая ярость, которую он всегда так тщательно подавлял — не холодная, а горячая, живая, от обиды и усталости.
— Я просто хочу его найти, Люциан. Просто узнать, жив ли он. Здоров ли. Мы были друзьями. Хорошими друзьями. Он... — Олив сжал челюсть, — он первый пришёл именно ко мне, когда понял, что чувствует к тебе не просто дружбу. Сидел вот на этом самом пассажирском сиденье, молчал полчаса, а потом выдавил: "Олив, я, кажется, схожу с ума. Или уже сошёл". Я пытался тогда ему помочь. А теперь пытаюсь найти хоть ниточку! И что? Ничего! Только старые имена — Эвансы, какие-то дальние родственники в Луизиане, всё. Он будто в воздухе растворился.
Я повернулся к нему. Мысль, которая иногда крутилась на задворках сознания, вырвалась наружу, глупая и отчаянная:
— А если я... если я посмотрю по медицинским картам? По всей стране. Анонимные обращения, травмы... Он мог где-то попасть в систему.
Олив резко повернул голову, и его взгляд стал острым, как у следователя.
— Ты с ума сошёл? Разве вот так можно? Это нарушение десятка федеральных законов, не говоря уже о врачебной этике! Тебя лишат лицензии, посадят, или того хуже — те же люди, от которых Джон, возможно, бежал, выйдут на тебя по цифровому следу!
Я знал, что он прав. Это была бредовая идея. Но это была хоть какая-то идея, действие, в отличие от семи лет беспомощного ожидания.
— Просто... нужно же что-то делать, — пробормотал я, чувствуя, как возвращается то самое раздраженное бессилие.
Олив цокнул языком, отворачиваясь, и снова стал тем самым сдержанным, непробиваемым Оливом.
— Не забивай себе голову. И так проблем у тебя выше крыши. С Рейнольдс разберись. С работой. С этой своей... тихой паникой, которая из тебя сочится. Искать Джона — это моя задача. Если её вообще можно решить. А твоя задача — перестать быть ходячим напоминанием о нём для самого себя. Хотя бы попробуй.
Утро. Проснулся. Кофе.Такси до работы в предрассветной мгле, когда неоновые вывески ещё горят ярче первых лучей солнца.
Приём начался как обычно — монотонный поток жалоб и рецептов. К десяти утра я уже чувствовал знакомое онемение где-то за глазами. Пока не ворвалась медсестра Кармен, обычно невозмутимая, теперь с расширенными от тревоги зрачками.
— Доктор Грейвс, срочно в третий бокс! Код синий!
Код синий. Остановка сердца. Я сорвался с места, автоматика обучения вмиг смахнула усталость. В боксе — хаос. Дежурная бригада уже вела массаж. На каталке — мужчина лет пятидесяти, в грязной рабочей робе, лицо землистого оттенка. Монитор показывал асистолию. Прямую линию.
— Что с ним? — бросил я, подключаясь, руки уже сами нащупывали landmarks для дефибриллятора.
— Привезли коллеги с нефтяной вышки, — задыхаясь, сказал один из санитаров. — Говорят, упал без сознания прямо на вахте. Ни жалоб раньше не было. Здоровяк, вроде.
Мы работали слаженно, почти молча. Адреналин, крики "Разряд!", свист оборудования. Но прямая линия на мониторе упрямо не хотела превращаться в ритм. Ощущение было жуткое — будто бьёшься о бетонную стену.
Через двадцать минут безнадёжных попыток главный по реанимации, доктор Сильва, с мрачным лицо произнёс:
— Время констатировать. 10:47.
Внезапная тишина после шума казалась оглушительной. Я отстранился, чувствуя липкий пот под халатом и горький привкус поражения на языке. В такие моменты всегда думаешь — что упустил? Что можно было сделать иначе?
Именно тогда в дверь бокса втиснулся другой рабочий, в такой же замасленной робе, лицо перекошено от шока и злости.
— Доктор! Это из-за него! — Он ткнул пальцем в сторону бездыханного тела. — Сэм! Он что, намутил с лекарствами? Я же говорил ему, эту дрянь бросать надо!
Моё внимание резко обострилось.
— О чём вы говорите? Какую дрянь? — спросил я, подходя ближе.
— Да он "чёрных лебедей" глотал! Для выносливости, бодрости, чтоб на две смены тянуть! Все на вышке знали! — Рабочий понизил голос. — Контрабанда, понимаете? С рук. Говорил, сердце потом колотится, но он плевал. Деньги нужны были.
"Чёрные лебеди". Уличное название мощного стимулятора-аноректика, который изначально разрабатывался для военных. Он давал чудовищную нагрузку на сердечно-сосудистую систему. Смерть от остановки сердца у внешне здорового мужчины на фоне приёма этой дряни — более чем вероятна.
— Почему вы не сказали об этом сразу, когда его привезли? — голос мой прозвучал резче, чем я планировал.
— Да мы... испугались. Контрабанда же. Нас увольнять могут, или ещё что. А теперь Сэм-то... — Рабочий махнул рукой, и в его жесте была безысходность.
Я отдал необходимые распоряжения насчёт оформления, сообщения в полицию (смерть молодого, на вид здорового мужчины на рабочем месте — уже повод), и отправился умыться ледяной водой. В зеркале на меня смотрело бледное лицо с тёмными кругами под глазами.
Этот случай выбил почву из-под ног. Не потому что я не сталкивался со смертью — сталкивался. А потому что в нём было столько грязных, житейских, мелких трагедий. Человек, гонящийся за деньгами, гробит себя допингом, коллеги молчат из страха, система пропускает его сквозь сито "здоровяка", и он приезжает к нам уже трупом. И моя работа в этот раз свелась к констатации факта, на который я уже не мог повлиять.
Весь оставшийся день я чувствовал привкус той неудачи. И имя "Сэм" почему-то засела в голове, вызывая смутное, беспокойное эхо. Глупо. Это распространённое имя. Но что-то щемило.
Когда я уже собирался уходить, убитый и морально истощённый, в дверь моего кабинета постучали. На пороге снова была Ванесса Рейнольдс, но на этот раз без сладкой улыбки. Её лицо было строгим, профессиональным.
— Люциан. Случай с рабочим, Сэмом Моррисоном. Ты вёл реанимацию. Полиция будет запрашивать детали. Будь готов дать показания. И... соболезнования. Тяжёлый случай. Особенно для того, кто непосредственно боролся за жизнь.
Она сказала это без намёков, по-деловому. Возможно, увидела во мне потрёпанного врача, а не объект для флирта. И в этот момент я почти испытал к ней что-то вроде уважения.
— Спасибо, доктор Рейнольдс, — кивнул я. — Буду готов.
Она задержалась на секунду, будто что-то хочет добавить, но лишь кивнула в ответ и ушла.
Полиция пришла на следующий день, ближе к вечеру. Два детектива в неброских костюмах, с усталыми, но всё видящими глазами. Они допросили реанимационную бригаду, изучили записи, взяли моё официальное заключение как врача, констатировавшего смерть. Всё было чинно, сухо, без лишних эмоций.
Перед уходом старший из них, детектив Миллер, остановился у двери моего кабинета.
— Доктор Грейвс, ещё один момент. У покойного, Сэма Моррисона, ближайшие родственники — бывшая жена. Они в разводе, но она указана как контактное лицо в его старой трудовой. Больше, похоже, никого. Ребёнок у них общий, малолетний. Она должна подъехать для формального опознания и бумаг. Предупредите персонал, пожалуйста. Женщина, скорее всего, будет не в себе. Такие визиты... — Он сделал многозначительную паузу. — Никому не бывают в радость.
— Понимаю, — кивнул я. В голове мелькнул образ: неизвестная женщина, измученная жизнью, вынужденная опознавать бывшего мужа, который, судя по всему, принёс ей немало горя. И ребёнок. Всегда страдающий в таких историях ребёнок. Груз чужих трагедий лёг на плечи ещё одним тяжёлым слоем.
— Спасибо за сотрудничество, — детектив кивнул и вышел.
Я откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Сэм Моррисон. И снова это имя. Теперь оно обретало плоть — не просто анонимный рабочий с вышки, принявший контрабанду, а человек с прошлым, с семьей, пусть и разрушенной. Мне почему-то было важно представить себе его лицо живым, не застывшим в маске клинической смерти. Наверное, чтобы как-то оправдать ту гложущую беспомощность, что осталась после вчерашнего "кода синий".
Я решил задержаться. Не из какого-то особого альтруизма, а потому что чувствовал — если эта женщина придёт, и её будет встречать кто-то посторонний, холодный администратор... это будет ещё одним мелким, но жестоким ударом. Врач, который пытался спасти её бывшего мужа, пусть и безуспешно, возможно, выглядел бы чуть менее безликой частью системы.
Около семи вечера медсестра позвонила мне с ресепшена;
— Доктор Грейвс, здесь миссис Моррисон. Вернее, мисс... Кейси? Кейси Моррисон. Для опознания.
Кейси. Простое, даже милое имя. Оно совсем не сочеталось с мрачной причиной её визита.
— Проводите её в комнату для ожидания рядом с моргом. Я подойду.
Я медленно шёл по коридору, пытаясь сбросить с лица маску профессиональной усталости, заменив её на что-то более... человеческое. Сострадательное, но не слащавое. Войти в комнату было странно. Она сидела на жестком пластиковом стуле, склонив голову. Не рыдала, не металась. Просто сидела, сжав руки на коленях, будто стараясь занять как можно меньше места. Рядом с ней стояла... нет, висел в ожидании утомлённый взгляд маленький мальчик, лет семи-восьми, уткнувшись лицом в её плечо. Его фигурка была худенькой, в поношенных, но чистых джинсах и футболке.
Когда она подняла голову на звук открывающейся двери, я увидел лицо. Не просто уставшее. Опустошённое. Следы былой, давно угасшей привлекательности, почти стёртые заботами и, как я теперь догадывался, годами жизни с Сэмом. Но в её глазах была не только скорбь. Была какая-то странная, отстранённая ясность, почти облегчение, смешанное с глубокой виной за это самое облегчение.
— Миссис... мисс Моррисон? Я доктор Грейвс. Я... присутствовал при попытках спасти вашего бывшего мужа.
Она кивнула, не глядя мне в глаза.
— Он много страдал? — спросила она тихо, и её голос был хриплым, как после долгого молчания.
— Нет, — ответил я честно. — Он был без сознания. Не чувствовал боли.
Она снова кивнула, и её плечи чуть опустились, будто с них свалилась одна из многих тяжёлых гирь.
— Спасибо, что... что пытались.
Мальчик, не отрываясь от её плеча, украдкой посмотрел на меня. Большие, тёмные глаза, полные недетского понимания и страха. В них не было слёз. Только вопрос.
В этот момент я ничего не знал. Не знал, что где-то далеко, семь лет назад, другой мужчина, которого я любил, возможно, знал эту женщину. Что он, возможно, даже держал на руках этого мальчика, когда тот был младенцем. Что вся эта сцена — смерть Сэма, измождённая Кейси, испуганный ребёнок — могла быть частью той самой техасской истории, которую Джон так скупо и болезненно обрисовал когда-то.
Для меня это была просто ещё одна трагедия в череде больничных трагедий. Грустная, несправедливая, личная для этих двоих, но отдельная от меня. Я видел лишь жертв — женщину и ребёнка, которым теперь предстояло разбираться с последствиями чужой безответственности.
— Если вам понадобится справка для каких-либо формальностей... или консультация, — сказал я, протягивая визитку с рабочим телефоном, — не стесняйтесь обратиться. Социальный работник свяжется с вами завтра.
Она взяла карточку, не глядя на неё, и сунула в карман сумки.
— Спасибо, доктор.
Больше нам не о чем было говорить. Я проводил их до выхода, наблюдая, как они, два согбенных силуэта, растворяются в сгущающихся сумерках. Чувство было тяжёлое, но знакомое. Чувство врача, который сделал всё, что мог, и даже немного больше, но мир от этого не стал справедливее или менее жестоким.