Глава 7 Джонатан Эванс. Часть 3
Я ехал долгих девять часов. Шоссе сменилось провинциальными дорогами, а те — грунтовками, утопающими в бескрайних, выжженных солнцем полях Техаса. Пейзаж был монотонным и гипнотизирующим. Я уже начал сомневаться в своей памяти, когда вдалеке, у одинокого изгиба грунтовки, увидел очертания. Дом. Тот самый, широкий, одноэтажный, с длинной верандой. Рядом — покосившийся загон, где лениво жевали жвачку несколько коров, и небольшая конюшня, из которой доносилось тихое ржание. Краска на стенах облупилась, где-то виднелась серая древесина, крыша над верандой просела. Он был не таким ухоженным, как в моих воспоминаниях, но это был он. Островок моего прошлого в этом море пыли и травы.
Сердце заколотилось. Я свернул с дороги, направив машину по ухабистой колее, ведущей прямо к дому. Пыль густым шлейфом поднялась из-под колёс, оседая на сухую траву. Подъехав к самому двору, я заглушил двигатель. Тишина после долгого гула мотора была оглушительной.
И тогда я увидел его. Дядя Бен. Он стоял у коновязи, спиной ко мне, склонившись над ногой огромного гнедого мерина, осторожно очищая подкову скребком. Его спина, всегда такая широкая и прямая, теперь была чуть сгорблена, движения — не такими резкими, как у того энергичного фермера из моих воспоминаний. Он услышал скрип тормозов, обернулся, приставив ладонь козырьком к глазам от солнца. Мои передние стёкла были затемнены, он не мог разглядеть, кто внутри.
Он медленно, с некоторой осторожностью, направился к машине, вытирая руки о выцветшие штаны.
— Подсказать что-то, сэр? Проезжий? — его голос, хриплый и знакомый, проник сквозь стекло.
Я сделал глубокий вдох, открыл дверь и вышел. Асфальт под ногами был раскалённым. Бен отступил на шаг, щурясь, пытаясь разглядеть меня на фле ослепительного света.
А потом его лицо изменилось. Сначала простое любопытство сменилось пристальным вниманием. Глаза, прищуренные от солнца, расширились. Морщины на лбу углубились. Он молча смотрел на меня несколько секунд, будто сопоставляя черты взрослого мужчины перед ним с образом мальчишки, которого он когда-то знал.
И вдруг его каменное, загорелое лицо перекосилось. Глаза наполнились такой щемящей, невыносимой смесью радости, боли и изумления, что у меня самого перехватило дыхание.
— Твою мать... — выдохнул он хрипло, почти беззвучно. Потом его голос сорвался на крик, громовой, разрывающий тишину прерии: — РОУЗ!! РОУЗ, БЫСТРО СЮДА!
Он не стал ждать. Он просто шагнул вперёд и схватил меня в объятия. Не просто обнял. Он впитал меня. Его сильные, жилистые руки с такой силой сжали мои плечи и спину, что хрустнули кости. Он прижал мою голову к своему плечу, которое пахло потом, кожей, сеном и... домом. И он тряс меня, не выпуская, и я слышал, как его собственное дыхание срывается на рыдающий смех прямо у меня в ухо.
— Роуз! Где ж тебя носит, женщина?! — орал он, не отпуская меня, обращаясь к дому. — Джонатан приехал! Слышишь?! Джонатан!
И тут из дома вылетела тётя Роуз. Не вышла — вылетела, с комом белья в руках. Увидев нас, она замерла на мгновение, и бельё выскользнуло из её пальцев, упав на пыльную землю у скамейки. Она даже не взглянула на него.
— Джон... — её голос был тонким, прерывающимся шепотом. Потом он набрал силу: — Джон! Боже мой!
Она подбежала, и дядя Бен наконец ослабил хватку, лишь для того, чтобы она могла ворваться между нами. Её руки, мягкие, но цепкие, обвили моё лицо, потом перешли на плечи, спину, будто она слепая и пытается на ощупь убедиться, что это правда. Её глаза, такие же яркие и живые, как я помнил, были залиты слезами, которые текли по её загорелым щекам, не встречая преград.
— Мой мальчик... — она рыдала, прижимаясь щекой к моей груди, её тело сотрясали судороги. — Мой мальчик, куда ж ты пропал... как ты вырос... Боже, как же мы по тебе скучали...
Она говорила сквозь слёзы, слова путались, но смысл был ясен и пронзителен. Дядя Бен стоял рядом, тяжело дыша, вытирая лицо тыльной стороной ладони, и на его суровых щеках тоже блестели мокрые дорожки.
Я не мог говорить. Горло было сжато таким тугим, горячим комом, что не было ни воздуха, ни звука. Я просто держал их — её, трясущуюся в моих объятиях, и его, положившего свою тяжёлую, мозолистую руку мне на затылок, как делал когда-то в детстве. И в этом простом, шумном, слёзном хаосе посреди техасской глуши я наконец-то, по-настоящему, почувствовал то, чего не чувствовал больше десяти лет. Домой. Не к месту. А к людям. К тем, кто любил меня не за фамилию, не за наследство, а просто потому, что я был Джоном. Их Джоном. Который, наконец, нашёл дорогу обратно.
Вечер растянулся в долгую, тёплую, медленную реку воспоминаний, еды и тихих разговоров. За кухонным столом, заваленным тарелками с барбекю, кукурузным хлебом и сладким чаем, под доносящийся с патефона старый кантри-блюз, я рассказывал. Осторожно, пропуская самые тёмные главы — пожар, Люциана, истинную природу моих отношений с Уильямом. Я говорил об Оксфорде, об учёбе, стараясь представить это как далёкое, почти абстрактное приключение, а не бегство. Говорил о поездке в Луизиану, о встрече с полковником Смитом и семье Вуд, о том, как нашёл дом и вещи родителей. Дядя Бен слушал, сурово качая головой и изредка вставляя: "Проклятые бюрократы" или "Добрые люди, слава Богу". Тётя Роуз не отрывала от меня глаз, её рука всё время лежала поверх моей на столе, будто боясь, что я снова испарюсь.
Когда я закончил, наступила тишина, наполненная лишь стрекотом цикад за окном.
— Значит, ты сейчас... Брук, — медленно произнесла Роуз, и в её голосе слышалось отвращение к этой фамилии.
— Пока что, — кивнул я, глядя на свои руки. — Но недолго. У меня есть план.
Они не стали выспрашивать. Просто приняли. Как всегда.
Стемнело, и стали подтягиваться соседи. Среди них была Кейси Моррисон. Я бы не узнал её, если бы не тётя Роуз, которая шепнула: "Смотри, Кейси выросла". Её волосы были тёмно-каштановыми, гладко зачесанными в низкий пучок, открывающим тонкую, изящную шею. Лицо с ровным загаром и тонкими, почти острыми чертами. Высокие скулы, прямой нос, и тёмные, очень внимательные глаза, которые сразу нашли меня в толпе и тут же опустились, будто от смущения. Она была стройной, почти хрупкой на вид, в простом ситцевом платье, которое казалось чужеродным среди грубых рубашек соседей-фермеров. Она стояла чуть в стороне, держа руки перед собой, и казалась более застенчивой, чем кто-либо здесь.
— Ну, Кейси, чего стоишь? — вдруг громко сказал дядя Бен, подмигивая. — В детстве-то с нашим Джоном не разлей вода были. И на ярмарке в паре танцевали отлично, помнишь?
Кейси вздрогнула, и на её бледных щеках выступил яркий румянец. Она смущённо ткнула Бена локтем, но под ободряющие возгласы сделала маленький, неуверенный шаг вперёд.
— Привет, Джон, — сказала она голосом, тихим и мелодичным, с лёгким южным акцентом.
— Привет, Кейси, — улыбнулся я, пытаясь совместить образ этой изящной, застенчивой девушки с воспоминанием о громкой, веснушчатой сорванце. — Рад тебя видеть.
Потом Бен поставил пластинку с кадрилью. Под общие подбадривания ("Давайте, молодёжь, не стесняйтесь!") сопротивляться было невозможно. Кейси, вся красная, но с твёрдым огоньком в тёмных глазах, кивнула. Мы вышли в центр.
Танец был неуклюжим — я давно не танцевал ничего подобного, а она, кажется, была скована смущением. Но постепенно мы нашли ритм. Её рука в моей была лёгкой, а движения — удивительно грациозными, неожиданными для фермерской дочери. Под смех и хлопки мы кружились, и на миг смущение уступило место чему-то вроде лёгкой, детской радости.
Когда музыка стихла и гости стали расходиться, мы с Кейси, запыхавшиеся, вышли на заднюю веранду, в прохладную тень. Тишина была густой после шума.
— Прости за дядю Бена, — первая нарушила молчание Кейси, не глядя на меня. — Он всегда такой... непосредственный.
— Всё в порядке, — ответил я. — Было... мило.
Она кивнула, потом долго молчала, обхватив себя за плечи, будто от холода, которого не было.
— Я рада, что ты приехал. Даже ненадолго, — наконец сказала она, и её тихий голос прозвучал особенно чётко в ночной тишине. — Я часто думала о тебе. Все эти годы. Как ты там, в своём большом мире. — Она подняла на меня глаза, и в их тёмной глубине было столько невысказанной тоски и нежности, что у меня перехватило дыхание. — И... я никогда не переставала тебя любить, Джон. Не по-дружески. По-настоящему. Даже когда все говорили, что ты не вернёшься. Что ты стал другим человеком.
Её признание было таким же тихим и изящным, как она сама. Но от этого оно било сильнее. Она предлагала не просто любовь. Она предлагала целый мир — тихий, понятный, верный, где меня ждали и помнили того, кем я был.
И я подумал о хаосе, что ждал меня в Оксфорде. О Люциане. О пожаре, который чуть не поглотил нас обоих. О невысказанных чувствах, которые были сложнее, болезненнее, но... настоящими. Они были частью того "другого человека", которым я стал.
Я промолчал. Любое слово показалось бы либо предательством по отношению к ней, либо предательством по отношению к самому себе. Я просто протянул руку и очень осторожно, почти невесомо, коснулся её пальцев, лежавших на перилах. Она вздрогнула, но не отдернула руку.
Она всё поняла. Её губы дрогнули, а в глазах, таких тёмных и глубоких, что в них, казалось, утонули все звёзды этого техасского неба, промелькнула стремительная боль. Но она сдержала слёзы. Просто медленно кивнула, и её пальцы на миг ответили на моё прикосновение, а потом мягко высвободились.
— Я так и думала, — прошептала она с грустной, почти невесомой улыбкой. — Твоё сердце уже не здесь. Оно осталось там, с кем-то другим. — Она сделала шаг назад, в тень. — Береги его, Джон. И... заходи, если когда-нибудь просто захочешь вспомнить, как пахнет дом. Как друга.
Она развернулась и бесшумно скрылась в темноте, растворившись так же незаметно, как и появилась. Я стоял, слушая тишину, и чувствовал, как последняя нить, связывающая меня с простым, ясным прошлым, тихо обрывается. Выбор, который я сделал молчанием, был окончательным. Техас дал мне передышку и прощальный взгляд на дорогу, которой я не сверну. Теперь только вперёд, в свою настоящую, трудную судьбу, где ждали не тишина полей, а буря, которую я сам должен был встретить лицом к лицу.
Но сердце сжалось тупой, отчётливой болью. Я понял — Кейси обиделась не на отказ, а на молчание. На холодное, невысказанное «нет». Я видел, как её плечи, такие тонкие в темноте, дёрнулись один раз, прежде чем она окончательно отвернулась.
— Кейси! Подожди! — крикнул я ей вслед, но она не обернулась, лишь ускорила шаг, почти переходя на бег по пыльной дорожке, ведущей к её дому в двух шагах от ранчо Джексонов.
Я, хоть и выпил пару бутылок пива, был трезв настолько, чтобы понимать, что натворил. Я побежал за ней. Она вбежала в открытую дверь своего скромного домика, даже не прикрыв её, и бросилась на старый потрёпанный диван в гостиной, зарываясь лицом в подушку. Её плечи тряслись от беззвучных, отчаянных рыданий.
— Зачем ты шёл за мной? — её голос был глухим, искажённым тканью. — Чтобы ещё раз показать, как я глупа?
Я замер на пороге, не зная, что сказать. И тут из соседней комнаты, приоткрыв дверь, выполз, пошатываясь, маленький мальчик. Годовалый, может, чуть старше. Сонный, с большими, тёмными, как у матери, глазами. Он уставился на меня, а потом, ковыляя, потянулся к Кейси.
— Ма-ма... — пробормотал он.
Кейси резко подняла голову, смахнула слёзы тыльной стороной ладони и потянулась к ребёнку, поднимая его на руки.
— Тише, Джонатан, мама тут, всё хорошо, — прошептала она, прижимая его к себе.
Джонатан. Она назвала его в честь меня. От этого открытия в груди что-то оборвалось, оставляя ледяную пустоту.
— Кейси... — начал я, но она перебила, не глядя на меня, укачивая сына.
— Его зовут Джонатан. Да, в честь тебя. Глупо, знаю. — Её голос был плоским, усталым. — Мой муж... Сэм. Он не против. Ему всё равно. Он... — она горько усмехнулась, — он пропадает фиг знаёт где, пропивает всё, что зарабатывает на нефтяных вышках, когда его вообще берут. А когда приходит... лучше бы не приходил.
Она говорила это с такой обречённой простотой, что стало ясно — это её ежедневная реальность. Не романтичное ожидание возлюбленного, а тяжёлая, одинокая борьба.
И как по злому року, в этот момент снаружи послышались грубые, заплетающиеся шаги и невнятное бормотание. В дверном проёме, заслонив свет, возникла крупная фигура мужчины. Сэм. От него за версту несло дешёвым виски и потом. Его глаза, мутные и злые, скользнули по мне, потом по Кейси с ребёнком на руках.
— Чего это у нас, а? — он хрипло прорычал, шатаясь на пороге. — Гости в ночи? И кто это такой щеголь, Кейс? Твой старый дружок, что ли, из сказок?
— Сэм, уходи, — тихо, но твёрдо сказала Кейси, прикрывая сына собой. — Это не твоё дело.
— Не моё дело? В моём доме? — Сэм сделал шаг внутрь, его взгляд на мне стал прицельным. — Я делаю своим делом всё, что хочу. И сейчас хочу выбить дурь из этого нарядного ублюдка.
Он двинулся на меня, занося кулак. Рефлексы, отточенные в дорогих школах и в стычках с "Альтаиром", сработали сами. Я не стал драться, просто резко отступил в сторону, и Сэм, не рассчитав инерции, тяжело рухнул плечом в дверной косяк с проклятием.
— Я не хочу проблем, — сказал я ровно, глядя на него сверху вниз. — Просто пришёл поговорить.
— Говорить? С моей женой? Ночью? — Сэм оттолкнулся от стены, его лицо покраснело от злости и выпивки. Он снова полез на меня.
— СТОП!
Крик Кейси прозвучал как выстрел. Она встала между нами, всё ещё держа на руках испуганно хныкающего Джонатана.
— Вон! — крикнула она мужу, трясясь от ярости и унижения. — Или я вызову шерифа, как в прошлый раз! ВОН ИЗ МОЕГО ДОМА!
Сэм что-то буркнул, плюнул сквозь зубы, бросил на меня последний грязный взгляд и, пошатываясь, выполнил её приказ, громко хлопнув дверью снаружи.
В наступившей тишине было слышно только прерывистое дыхание Кейси и тихий плач ребёнка.
— Вот видишь, — прошептала она, не глядя на меня. — Моя прекрасная жизнь. Теперь ты всё знаешь. Доволен? Можешь идти. Ты сделал достаточно на сегодня.
Я стоял, чувствуя себя последним подлецом. Я принёс сюда только боль и вскрыл её самые свежие раны. Ничего не исправив. Ничего не дав взамен.
— Прости, Кейси, — сказал я тихо. — Я... я не хотел...
— Знаю, — перебила она, всё так же глядя в стену. — Ты никогда не хотел. Ни тогда, ни сейчас. Просто иди, Джон. Пожалуйста.
Я вышел, оставив её одну в этом доме с плачущим ребёнком и с разбитой жизнью, в которую я так бесцеремонно ворвался. Воздух Техаса, который час назад казался таким целительным, теперь был тяжёлым и горьким. Я не только отверг её любовь. Я выставил напоказ её боль. И от этого осознания было горше, чем от любого удара пьяного Сэма. Дорога вперёд теперь казалась не просто сложной, а отчасти незаслуженной. Потому что где-то здесь, в этой пыли, оставался человек, который любил меня честно и просто, а я оставил её в беде, даже не попытавшись помочь.
Ночь я проспал на диване в доме тёти Роуз и дяди Бена, но сон был тревожным и коротким. Утром я решил задержаться до вечера — хоть и понимал, что если сам не двинусь в путь, за мной рано или поздно пришлют. Но перед отъездом нужно было прояснить одно.
Я нашёл дядю Бена в сарае, где он чинил сбрую. Он работал молча, его сильные, жилистые руки двигались уверенно.
— Дядя, — начал я, прислонившись к косяку. — У Кейси есть муж. Зачем ты вчера подталкивал её... меня? Она занята.
Бен не поднял головы, только громко щёлкнул языком.
— Занята, занята, — повторил он, и в его голосе звучала тяжёлая досада. — Телом, может, и занята. А вот сердце её болит. И болит по тебе, Джон. Сильнее, чем по кому-либо.
Он отложил инструмент, вытер руки о тряпку и посмотрел на меня. Его взгляд был прямым и усталым.
— Сэм Моррисон — отребье. Познакомились они, когда ты уже давно пропал. Он приехал с буровой, ухаживал красиво, на деньги сыпал. А потом, когда она забеременела, показал свою настоящую рожу. Пьёт, гуляет, деньги пропивает. А Кейси... — Бен вздохнул. — Она хорошая девушка. Стеснительная стала, забитая. Но упрямая. Ребёнка родила, назвала Джонатаном. Говорит, чтоб помнила, каким мужчина должен быть на самом деле. Не таким, как его отец. А таким, каким ты был в её памяти. Честным, добрым, своим.
Мне стало не по себе. Вес этого имени, которое она дала сыну, давил на меня сильнее любой ответственности перед Бруками.
— Я не могу ей ничего дать, дядя, — тихо сказал я. — Моё сердце... оно занято другим.
Бен внимательно посмотрел на меня.
— Другой девушкой? Ну что ж, бывает. Жизнь...
— Не девушкой, — перебил я его. Слова давались трудно, но я должен был сказать. Этому человеку, который был мне ближе, чем Уильям Брук за все эти годы. — Мужчиной.
В сарае повисла густая, давящая тишина. Бен замер, его лицо стало непроницаемым. Он медленно протёр ладонь по лицу.
— Говоришь, — наконец произнёс он глухо. — Так вот какие ветра в твоей Англии дуют.
— Я... у меня даже свадьба должна была быть. С девушкой. Но я отменил её. Потому что не мог врать. Ни ей, ни себе.
Бен долго молчал, глядя куда-то в сторону, на пыльный луч света, прорезающий темноту сарая.
— Пожар-то, про который ты вчера не рассказал... — вдруг спросил он, и его вопрос ударил прямо в незажившую рану. — Он как-то с этим связан?
Я кивнул, не в силах выговорить лишнего.
— Так, — протянул Бен. Он встал, подошёл ко мне и положил свою тяжёлую, мозолистую руку мне на плечо. — Слушай сюда, племянник. Жизнь твоя — твоя и есть. Греха тут я не вижу, грех — это как Сэм живёт, семью гробит. Но... — он прищурился, и в его глазах засветился стальной, почти отцовский огонёк, — но мне кажется, это у тебя дурь в голове от всей той твоей богатой жизни. От нервов, от скандалов. Ты поживи здесь нормально, поработай руками, покорми скот, попей чистого воздуха. Выгони из себя всю эту лондонскую... извиняюсь, оксфордскую дрянь. И глядишь, очухаешься. Перестанешь мужчин любить, а полюбишь ту, кто тебя по-настоящему ждёт. Или хоть просто успокоишься и станешь самим собой.
Он говорил это не со злом, а с глубокой, непоколебимой уверенностью человека, чей мир устроен просто и ясно. В его картине мира моя ориентация была не идентичностью, а болезнью, "дурью", которую можно выжечь тяжёлым трудом и простой жизнью. От этого было одновременно горько и трогательно. Он не отвергал меня. Он пытался, как умел, "исправить", вернуть к тому, что считал нормой и счастьем.
— Спасибо, дядя, — сказал я, и в голосе моём прозвучала усталая благодарность. — Но я уже не тот Джон, которого вы помните. И... любовь — она не дурь. Её не выгонишь.
Бен покачал головой, не соглашаясь, но и не споря дальше. Он похлопал меня по плечу.
— Ладно. Делай как знаешь. Но дом твой здесь всегда. И если эта твоя... любовь там тебя прибьёт — знай, куда бежать. А с Кейси... дай ей время. Она сильная. Выкарабкается. Может, и без тебя.
Он вернулся к работе, а я остался стоять, понимая, что между нами теперь навсегда лягет эта незримая, но прочная стена разного понимания мира. Он предлагал мне убежище при условии, что я изменюсь. А я не мог и не хотел. Моё место было там, где меня принимали таким, какой я есть, со всем моим сложным, грешным, запутанным сердцем. И это место, как я всё больше понимал, было не здесь, в Техасе, а там, в Оксфорде, с человеком, чья любовь была такой же сложной и выстраданной, как моя.
Я оставил дядю Бена в сарае с его убеждениями и тяжёлыми, но добрыми намерениями. Мне нужно было услышать другое. Я направился в дом, на кухню, где тётя Роуз, напевая что-то под нос, ловко орудовала у плиты, от которой исходил божественный запах тушёного мяса с овощами.
Я присел на кухонный стул, наблюдая за её спокойными, уверенными движениями.
— Тётя Роуз, — начал я тихо.
Она обернулась, улыбнулась, но увидев моё лицо, её улыбка смягчилась, стала более внимательной.
— Что, солнышко? С Беном поговорил? Вижу, разговор тяжёлый вышел.
— Да, — кивнул я. — Он рассказал про Сэма. Про то, почему Кейси назвала сына... так. Но мне хочется услышать от тебя. Всю правду.
Роуз вздохнула, вытерла руки о фартук и села напротив меня. Её глаза, такие же тёплые и умные, как у моей матери, смотрели на меня без осуждения.
— Сэм — ошибка, — сказала она прямо. — Ошибка отчаяния. После того как тебя забрали, а потом перестали приходить даже письма... Кейси изменилась. Замкнулась. Перестала верить в хорошее. А тут появился он — шумный, навязчивый, с деньгами в кармане (взятыми в долг, как потом выяснилось) и обещаниями. Она, глупенькая, поверила, что это её шанс начать новую жизнь, забыть старое горе. — Роуз покачала головой. — А он оказался пустышкой. Грубым, жестоким, когда выпьет. Ребёнок её не исправил. Она застряла. Мы с Беном помогаем, чем можем, но вмешиваться в семью... ты понимаешь.
— А почему Джонатан? — спросил я, хотя уже догадывался.
— Потому что ты был для неё воплощением всего хорошего, что она знала в жизни, — тихо сказала Роуз. — Честности, доброты, дружбы. Она хотела, чтобы её сын рос с этим именем, как с оберегом. Чтобы помнил, каким должен быть настоящий мужчина. Не таким, как его отец.
Мне стало невыносимо горько и стыдно. Я был для неё призраком, идеалом, в то время как её реальность была такой безрадостной.
— Я не могу быть для неё спасением, тётя, — выдохнул я. — Я... я люблю другого.
Роуз внимательно посмотрела на меня.
— Девушку в Англии? Ну что ж, сердцу не прикажешь...
— Не девушку, — перебил я, глядя ей прямо в глаза, готовясь к любому осуждению. — Мужчину.
Наступила пауза. Роуз не отводила взгляда. Её лицо не исказилось в гримасе отвращения или шока. Оно просто стало очень сосредоточенным, будто она взвешивала мои слова на невидимых весах своего понимания и любви. Потом она медленно кивнула.
— Я так и думала, — сказала она на удивление спокойно.
Я удивлённо поднял брови.
— Когда ты рассказывал вчера, я слышала, как ты говорил о друзьях в Англии. И когда речь зашла об одном из них... в твоём голосе было что-то такое, чего не бывает при простой дружбе. Особенно между мужчинами. — Она потянулась через стол и накрыла мою руку своей. Её ладонь была тёплой и шершавой. — Ты мой племянник. Кровь моей сестры течёт в твоих жилах. Я любила тебя мальчиком, и я люблю тебя мужчиной. Всякого. Со всеми твоими ранами, ошибками и... любовью. Если он делает тебя счастливым, если он хороший человек — то и Бога благодарить надо. Жизнь и без того коротка, чтобы тратить её на притворство.
Её слова, такие простые и безусловные, смыли с души ледяную кору, которую оставил разговор с Беном. Глаза мои наполнились предательскими слезами. Она не требовала, чтобы я "выгнал дурь". Она просто приняла. Такое принятие, безоговорочное и тихое, я не встречал, кажется, нигде, даже в Люциане, где всё было замешано на вине, боли и страсти.
— Спасибо, — прошептал я, сжимая её руку. — Спасибо, тётя.
— Ни за что, солнышко, — она улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы. — А теперь иди, помоги Бену дров наколоть перед обедом. А я тут мясо дотушу. И не вздумай расстраиваться из-за Кейси. У каждого своя дорога. Её — здесь, с сыном, и, надеюсь, однажды с кем-то достойным. А твоя... твоя где-то там. И я верю, ты её найдёшь. Весь, такой, какой есть.
Я вышел на яркое техасское солнце, и впервые за долгое время груз на сердце был не тяжёлым камнем, а чем-то... живым. Горьким, но принятым. Тётя Роуз показала мне, что можно быть любимым не за то, кем тебя хотят видеть, а просто за то, что ты есть. И в этом знании была тихая, несокрушимая сила, с которой можно было ехать куда угодно. Даже обратно в самый центр бури.
Я помогал дядюшке Бену колоть дрова для камина и печи. Ритмичные, тяжёлые удары топора, звон раскалывающейся древесины, запах свежей сосны — всё это было медитативным и успокаивающим. Казалось, с каждым расколотым поленом какая-то внутренняя напряжённость тоже рассеивается.
Бен работал молча, но я чувствовал, что он что-то обдумывает. Наконец, он воткнул топор в колоду и, вытирая пот со лба, спросил прямо:
— Ну, и что за план с этой фамилией, о котором ты вчера Роуз обмолвился? Собираешься опять от Бруков сбежать? — В его голосе не было осуждения, только усталая озабоченность.
Я опустил свой топор, оперся на рукоять.
— Не сбежать. Вернуть. — Я посмотрел на него. — Есть документы. Чтобы официально сменить фамилию обратно на Эванс. Я везу их с собой. Это... формальность. Но важная. Для меня.
Бен долго смотрел на меня, качая головой.
— Непросто это будет, парень. Такие люди, как твой опекун, просто так своих не отпускают. Особенно если ты для них — инвестиция. А ты, выходит, списанный актив.
— Пусть попробуют не отпустить, — ответил я с холодной решимостью, которая, видимо, прозвучала в голосе, потому что Бен присвистнул.
— Ох, научили же тебя там по-джентльменски драться... словами, что ли. Ладно, твоё дело. А что насчёт... ну, того, кого ты любишь? Он в курсе этих твоих планов с фамилией? Или ты для него так и останешься Бруком?
Вопрос был неожиданно проницательным. Я вздохнул.
— Люциан... Он в курсе многого. Но не всего. — Я помолчал, собираясь с мыслями. — Мы... пережили кое-что страшное. Вместе. Он спас мне жизнь, а я... чуть не погубил его. Между нами долг, боль, вина. И что-то ещё, что не назвать ничем простым. Он хрупкий и при этом невероятно сильный. У него свои демоны, а я для него, кажется, одновременно и убежище, и угроза. С фамилией... я хочу прийти к нему не как наследник Брук, а как... просто Джон. Тот, кем должен был быть.
Бен слушал, потирая подбородок. Признание о мужчине, судя по всему, уже переварилось где-то внутри, оттеснённое более насущными заботами.
— Люциан, — повторил он, пробуя имя. — Звучит... изысканно. Не из наших, ясно. — Он сделал паузу. — Вина, долг, спасение... это всё, Джон, не лучший фундамент. Это как строить дом на песке после урагана. Он в тебя нуждается, а ты в нём видишь... искупление. Так долго не протянете.
Его слова попали в самую точку, в ту тревогу, которую я сам заглушал.
— Я знаю, — тихо согласился я.
— А здесь, — Бен махнул рукой в сторону дома Кейси, невидимого за сараем, — фундамент есть. Может, и не идеальный, дом-то покосился. Но земля под ним — твоя. Настоящая. Она тебя помнит мальчишкой и любит таким. Не за спасение, не из-за долга. А просто. И мальчишке тому имя дала. — Он посмотрел на меня с суровой нежностью. — Я, конечно, принял твой выбор. Не мне судить. Сердцу не прикажешь, как говорит Роуз. Но головой-то думать не запретишь. Там, в твоём Оксфорде, — буря, опасности, сложности. А здесь — тихая гавань. И человек, который ждал тебя все эти годы, несмотря ни на что. Подумай об этом, прежде чем бросаться обратно в огонь. Может, твоё настоящее счастье не в том, чтобы бороться с призраками и выгрызать своё право быть собой, а в том, чтобы просто... вернуться. И построить что-то простое и прочное. Здесь.
Он хлопнул меня по плечу, взял свой топор и пошёл к дому, оставив меня одного среди поленниц. Его слова висели в воздухе, тяжёлые и соблазнительные. Тихая гавань. Простая, прочная жизнь. Кейси, с её печальными глазами и сыном, носящим моё имя.
Я посмотрел на свои руки, запачканные землёй и корой. Руки, которые могли бы держать топор, поводья лошади, мог бы поднять на плечи маленького Джонатана... или могли бы снова сжать в кулаки от ярости и страха в кабинете Уильяма, могли бы дрожать, касаясь лица Люциана в темноте.
Дядя Бен принял факт, но не сдавался. Он предлагал не просто альтернативу. Он предлагал искушение — отказаться от всей этой изматывающей борьбы за свою идентичность в мире Бруков и "Альтаира". Сменить одну битву на другую, возможно, более честную, — битву за счастье женщины, которую я когда-то знал, и её сына.
Но, глядя на заходящее солнце, окрашивающее техасские поля в багрянец, я понимал, что бегство сюда, как бы ни манила эта картина, было бы новой формой предательства. Предательства по отношению к Люциану, который, несмотря на всю нашу сложную историю, ждал меня там. И предательства по отношению к самому себе — тому, кем я стал. Я уже не был тем мальчиком, за которого меня здесь любили. Я был человеком, который полюбил другого мужчину, и эта любовь, со всем её грехом, болью и красотой, была частью моей сути. Отказаться от неё, даже ради тихой гавани, означало бы снова позволить миру сломать и переделать себя под свои нужды.
Я глубоко вздохнул, поднял топор и вонзил его в колоду с последним, решительным ударом. Решение было принято ещё до этого разговора. Техас дал мне передышку и напомнил о корнях. Но будущее, каким бы трудным оно ни было, лежало впереди, по дороге на восток. С папкой документов на пассажирском сиденье и с тяжестью прощания в сердце.
Тишину после ухода Бена разорвал отчаянный крик. По двору, спотыкаясь и задыхаясь, бежала рыжеволосая девушка — Бекки, подруга Кейси с соседней фермы. Лицо её было искажено ужасом.
— Джон! Быстрее! Сэм... он совсем озверел! Он сейчас убьёт Кейси! — выкрикнула она, едва не падая.
Холодный ужас, острый как лезвие, пронзил меня. Мыслей не было — только инстинкт. Я выдернул топор из колоды и рванул с места, не слушая криков Бекки и оклика дяди Бена из дома.
Расстояние до их домика я преодолел за несколько секунд. Из открытой двери доносились сдавленные крики, плач ребёнка и грубая, пьяная брань Сэма.
Я ворвался внутрь. Картина была отвратительной. Сэм, багровый от ярости, держал Кейси за волосы, прижимая к стене. На её щеке алел свежий синяк, из разбитой губы текла кровь. Маленький Джонатан ревел в углу в манеже.
— Я тебе покажу, стерва, как со старыми кобелями глазки строить! — рычал Сэм, занося для нового удара сжатую в кулак руку.
Я не думал. Я действовал. Топор был в моей руке не как оружие, а как продолжение ярости. Я не стал рубить. Я, сделав резкий выпад, ударил его плоской стороной обуха по ребру, со всей силы.
Сэм ахнул, выпустил Кейси и согнулся, хватая себя за бок. Боль вывела его из пьяного угара, глаза налились шоком и животным страхом. Он отшатнулся от меня, спотыкаясь.
— Ты... ты что, сука, твою мать! — захрипел он.
Кейси, пошатываясь, отползла к ребёнку, прижимая его к себе. Её глаза, полные слёз и ужаса, смотрели то на меня, то на Сэма.
Я шагнул вперёд, подняв топор уже лезвием вперёд. Голос мой был низким, ледяным, и я сам слышал в нём ту самую, бруковскую беспощадность, которую так ненавидел.
— Слушай сюда, ублюдок. Если ты сейчас же не уберёшься из этого дома и из этой жизни, — я сделал ещё шаг, и лезвие блеснуло в полумраке комнаты, — я не ударю тебя боком. Я раскрою тебе череп. И никто здесь даже пальцем не пошевелит, чтобы найти твоё тело в канаве. Понял?
Сэм смотрел на топор, на моё лицо, и в его пьяных глазах окончательно поселился панический страх. Он понял, что это не блеф. Что этот «нарядный ублюдок» из большого города способен на гораздо большее, чем он думал.
— А если ты хоть раз посмотришь в сторону Кейси или ребёнка, — продолжал я, почти не повышая тона, — я узнаю. И найду. И убью. Медленно. Это не угроза. Это обещание.
Сэм, хватаясь за ушибленные рёбра, начал пятиться к двери, бормоча что-то невнятное. Он вывалился на улицу и, не оглядываясь, заковылял прочь, скрывшись за поворотом дороги.
Я опустил топор, почувствовав, как адреналин начинает отступать, оставляя после себя дрожь в руках и тяжёлую, тошнотворную пустоту в желудке. Я повернулся к Кейси.
Она сидела на полу, прижимая к себе сына, и смотрела на меня. В её взгляде не было облегчения. Был ужас. Но не от Сэма. От меня. От того, что я только что сделал и как говорил.
— Он... он избил тебя? — спросил я хрипло, указывая взглядом на её лицо.
Она медленно покачала головой, осторожно касаясь разбитой губы.
— Нет... не сильно. Только это. Толкнул. Кричал. Это... это бывало и хуже. Но ты... ты мог его убить.
— Я мог, — без колебаний подтвердил я. — И сделал бы это, если бы он поднял на тебя руку ещё раз при мне.
Она содрогнулась, закрывая глаза. Маленький Джонатан, почувствовав, что мама дрожит, начал хныкать.
— Я не хочу, чтобы из-за меня... чтобы ты стал убийцей, Джон. — Её голос был тихим и разбитым. — Он уйдёт. На время. А потом вернётся. Так всегда. А ты... ты уедешь. И я останусь здесь с тем, что ты сделал, и с его злобой, которая станет только сильнее.
Я подошёл ближе, опустился на колени перед ней, стараясь не делать резких движений.
— Он не вернётся, Кейси. Я прослежу за этим. У меня... есть способы. — Я имел в виду деньги, связи, ту самую власть Бруков, которую я ненавидел, но теперь был готов использовать. — Он получит денег, чтобы исчезнуть. Далеко. И больше никогда не побеспокоит тебя. Это я тебе обещаю.
Она посмотрела на меня, и в её глазах появилась тень слабой, измученной надежды.
— Правда?
— Правда. — Я осторожно протянул руку, вытирая платком кровь с её подбородка. — Но мне нужно уезжать. Сегодня.
Она кивнула, как будто этого и ждала.
— Я знала. Ты не отсюда. Ты... ты принёс сюда свою бурю. И теперь она прошла. Оставив... это. — Она махнула рукой в сторону двери, куда скрылся Сэм, и дотронулась до своего синяка.
— Прости, — прошептал я. И это «прости» было за всё. За её разбитую жизнь, за моё молчание, за жестокость, которую я только что проявил, даже если она была ради неё.
— Не проси прощения, — она слабо улыбнулась. — Ты пришёл на помощь. Как настоящий друг. Как Джон из моих воспоминаний. Только... более опасный. Иди. И будь счастлив с тем, кого любишь. По-настоящему.
Я встал, оставил топор у порога и вышел, не оглядываясь. На пороге уже стояли дядя Бен и тётя Роуз с Бекки. Они всё слышали. Бен смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, но ничего не сказал. Просто кивнул, и в этом кивке было понимание всей грязной необходимости произошедшего.
Тётя Роуз подошла, обняла меня быстро и крепко.
— Езжай, солнышко. Мы тут присмотрим. Справимся.
Я дал тете свой номер и направился к Уильяму Бруку, где меня уже ждали.