Глава 6 Джонатан Эванс. Часть 2
Мне пришлось на время уехать из Оксфорда. Обратно в США, к Уильяму. Проблемы с угрозами, которые сыпались на "Альтаир", начали принимать серьёзный оборот. Бруки — точнее, сам Уильям через своих юристов — потребовал моего присутствия для "консультаций". Но я не стал брать наёмного водителя или лететь первым классом под его тотальным контролем. Вместо этого я арендовал машину в аэропорту Нью-Йорка. Простой, мощный внедорожник, который не привлекал лишнего внимания, но мог съехать с любого шоссе и уйти вглубь страны. Ключи в руке, багажник с одним чемоданом — ощущение было одновременно тревожным и освобождающим.
Я ехал по бесконечному, унылому шоссе из аэропорта, но не в сторону бруклинской цитадели Уильяма. Я вёл машину на юг, пока не нашёл неприметную парковку у придорожного кафе. Остановился, заглушил двигатель и достал из бардачка картонную папку. Не просто бумаги. Это было то, что я заказал через своих, очень дорогих и очень осторожных юристов ещё в Англии. Полный пакет для официальной смены фамилии. С Брука обратно на Эванс. Все необходимые формы, справки, заверения. Последний, решительный шаг. Они лежали тут, на пассажирском сиденье, тяжёлые от своего смысла. Мне было всё равно на мнение Уильяма. Это был мой выстрел в тишину, мой акт самоопределения перед лицом надвигающегося шторма.
Я смотрел на папку, потом на бесконечную ленту асфальта, уходящую вдаль. Идея загорелась в голове, как вспышка магния. Глупая, внезапная, но ослепительно ясная. Зачем ехать прямо в пасть к льву?
Одна дорога вела на север, к Уильяму, к допросам, к ледяным взглядам и новым унижениям под предлогом "заботы о семье". Другая — на юг и затем на запад.
Съездить в Техас.
Не просто съездить. Сбежать. На время. Взять эту машину, эти документы и просто поехать. Туда, где когда-то пахло сеном, пылью и простой, честной свободой. Туда, где меня звали не "сэр" и не "мистер Брук", а просто "Джон". Туда, где жили тётя Роуз и дядя Бен. Отличное будет путешествие на машине. Долгое, утомительное, но необходимое. Как паломничество к своим истокам перед последней битвой. Как глоток чистого воздуха перед погружением в болото.
"Надеюсь, тетя и дядя все ещё живы... — пронеслось в голове, пока я снова заводил двигатель. — Не забыли меня".
Это уже было настоящее. Не воспоминание. Это был план. Побег к свету, пусть и на короткое время. Я положил папку с документами обратно на сиденье, пристегнул её ремнём безопасности, как самого важного пассажира, и тронулся с места. Вместо того чтобы съехать на съезд к Нью-Йорку, я нажал на газ и продолжил движение по шоссе, ведущему на юг, а затем — на запад. К широким просторам, к жаркому солнцу, к тому единственному месту, которое когда-то, хоть и ненадолго, стало для меня настоящим домом после того, как я потерял первый.
Я ехал, и мне было всё равно, что подумает Уильям. Пусть его адвокаты звонят, пусть он негодует в своём кабинете. Эта машина, эта дорога и эта папка на соседнем сиденье были моей декларацией независимости. Но мысль, которая крутилась в голове, сменила вектор. Запад, Техас... это правильно. Но что, если сначала свернуть не туда? Что, если сначала заехать в Луизиану? Хоть мельком, хоть одним глазком посмотреть на родной дом... Тот самый, в Новом Орлеане.
Сердце сжалось от тоски, острой и свежей, как будто не прошло больше десяти лет. Я резко перестроился, свернув на съезд, ведущий на юг, к побережью Мексиканского залива. Да, сначала туда. Нужно было посмотреть. Прежде чем искать убежище в Техасе, нужно было встретиться с призраками в Луизиане.
Я ехал сутки почти без остановок. Казалось, если я остановлюсь, наваждение рассеется, и я очнусь в лимузине по дороге к Уильяму. Только когда стрелка топливного бака уже почти легла на ноль, я съехал с шоссе на первую попавшуюся заправку где-то в глубинке Миссисипи. Место было непритязательным: пара бензоколонок, грязное стеклянное здание с вывеской "Кафе и Закусочная", несколько грузовиков на стоянке.
Я никогда не ел в подобных заведениях. Моя жизнь после двенадцати лет проходила между изысканными ресторанами, приватными клубами и кухнями со звёздными мишленовскими поварами. Здесь пахло жареным жиром, кофе и... пылью. Я вошёл, звякнув колокольчиком на двери. Несколько человек за стойкой и в пластиковых креслах украдкой взглянули на меня — на мою, вероятно, слишком дорогую для этого места, хотя и простую на вид куртку, на уставшее, но не потерявшее следов "породы" лицо. Я почувствовал себя чужим, как в детстве, когда впервые вошёл в дом Бруков.
За стойкой стояла пухлая женщина лет сорока в разноцветном фартуке, вытирая руки о полотенце. У неё было усталое, но доброе лицо.
— Доброе утро, — сказала она без особой эмоции, оценивая меня взглядом. — Чего желаете, молодой человек?
Я растерялся. Меню было написано мелом на грифельной доске, но буквы сливались от усталости. Я не знал, что здесь едят.
— А у вас... фирменное блюдо есть? — спросил я, пытаясь звучать уверенно.
Она кивнула, не отрывая от меня взгляда, будто пытаясь что-то рассмотреть под слоем дорогой одежды и усталости.
— Есть. Жареный цыплёнок с вафлями и соусом. Домашний, сегодняшний. Картошка своя, из сада у мужа.
Это звучало просто, сытно и совершенно чуждо моему обычному рациону.
— Можно, пожалуйста, его, — сказал я.
Она кивнула снова, без лишних слов повернулась к кухонному окну и крикнула заказ. Потом налила в толстый керамический стакан мутного льда и тёмной, почти чёрной жидкости из крана с газировкой.
— Кола. В долгой дороге сахар не помешает, — пояснила она, ставя стакан передо мной. — Далеко едешь?
Вопрос был простым, обыденным, но от него внутри что-то дрогнуло.
— В Луизиану, — ответил я честно, сделав глоток. Напиток был приторно-сладким и жгучим от углекислоты, совершенно не похожим на ту минеральную воду, что я обычно пил.
— Почти все едут в Луизиану, — ответила женщина, продолжая вытирать стойку. — Ты первый клиент за утро, так что прости, мы ещё слегка спим на ходу. К слову...
Она подняла руку, указав на стену за стойкой, прямо над моей головой. Там, под слоем лёгкой жирной плёнки и пыли, были приколоты десятки фотографий. Небрежно, вперемешку: местные знаменитости, бейсбольные команды, солдаты в форме, и просто снимки улыбающихся людей. Стена памяти этого придорожного места.
И тут моё сердце екнуло, остановилось, а потом рванулось в бешеной гонке. Среди всех этих лиц я увидел знакомые глаза. Тёплые, чуть прищуренные от улыбки, идущей из самой глубины души. И саму эту улыбку — широкую, искреннюю, без тени усталости или светской маски. Папа.
Рядом с ним на фото стоял коренастый мужчина в ковбойской шляпе, оба держали по бутылке пива и смеялись. Под фотографией старая, выцветшая бумажка с подписью: "Кэми и Пит. 1995".
— А Пит, это мой муж, — голос женщины вернул меня в реальность. Она смотрела на ту же фотографию с лёгкой, грустной улыбкой. — А вот Кэми... многие спрашивают его. Точнее, местные старички. "Как там Кэми?" — говорят. Не знаю... уже несколько лет ни слуху, ни духу. А ведь когда-то он мне и мужу помог не закрыть эту заправку. Кредит дал, без лишних слов, под честное слово. Хороший человек... я его помню. С девочкой, дочь, наверное, и жена беременная была. Такая красивая. Умница, говорила как-то с одним из работников на испанском. Музыкально так...
Её слова текли мимо меня, как вода. Я смотрел не на фото, а в свой стакан с колой. В тёмной, шипящей жидкости отражалось моё лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с дрожащей нижней губой. В этих чертах, искажённых усталостью и горем, я искал хоть что-то от того улыбающегося мужчины на стене. И находил только тень.
— Кэми... — голос мой сорвался, став хриплым шёпотом. Я заставил себя поднять глаза на женщину. — Его нет.
Она замерла, тряпка в её руке повисла.
— Как нет? — она оперлась на стойку, её доброе, усталое лицо стало внимательным и острым.
Я сглотнул ком, который подкатил к горлу. Говорить было невыносимо больно, но молчать — предать его память здесь, в этом месте, где его ещё помнили живым.
— Девять лет назад... Он погиб. С женой. Разбились на машине.
— Ох, божечки... — её рука потянулась ко рту. — А ты... откуда знаешь?
Она посмотрела мне прямо в глаза. И в этот миг, должно быть, увидела всё. Боль, которую невозможно скрыть. Сходство в скулах, в разрезе глаз, которое она не заметила сразу. И слёзы, которые, наконец, перестали слушаться и медленно, против моей воли, покатились по щекам.
— Я... нет... простите... — я попытался отвернуться, смахнуть их грубым движением, но было поздно.
Она не сказала больше ни слова. Она обошла стойку, подошла ко мне и взяла мою холодную, дрожащую руку в свои тёплые, шершавые от работы ладони. Не как официантка к клиенту. Как мать. Она просто погладила её, молча, сильным, успокаивающим движением.
Потом отпустила, вернулась за стойку и через мгновение поставила передо мной огромную тарелку. Золотистый, хрустящий жареный цыплёнок, пухлые вафли, горка картошки. Пахло домом. Теплом. Заботой.
Я ел долго и медленно, каждый кусок казался одновременно и облегчением, и новой горечью. Но голод, настоящий, дорожный, взял своё, и тарелка постепенно опустела. Я чувствовал на себе её взгляд — не любопытный, а охраняющий, материнский. Когда я закончил, я подошёл к кассе и положил на стойку купюру, намного превышающую счёт. Не думая, просто инстинктивно — за память, за тепло, за этот кусочек прошлого, который она невольно мне вернула.
Я уже направился к выходу, когда её голос окликнул меня:
— Эй, молодой человек! Тут больше! Возьми сдачу.
Я обернулся. Она стояла за стойкой, держа в руках несколько долларов. В её глазах не было алчности, только твёрдое намерение поступить правильно. В этот миг связь между нами, хрупкая и мгновенная, снова стала явной.
— Я сын Кэми, — сказал я тихо, почти шёпотом, но в тишине почти пустого кафе это прозвучало громко и ясно.
Она не удивилась. Просто медленно кивнула, и в её взгляде окончательно сложился пазл. Она поняла не только сейчас — она поняла всё, как только увидела мои слёзы и черты лица.
— Как тебя зовут? — спросила она уже мягче.
— Джонатан, — ответил я.
Она снова кивнула, и на её губах дрогнула слабая, печальная улыбка.
— Не волнуйся, Джонатан. Всё хорошо будет. — Она протянула руку со сдачей. — А вот... возьми. Ему бы не понравилось, если бы ты так переплачивал.
Но я уже сделал шаг к двери. Я посмотрел на эти несколько долларов в её руке, а потом на ту крупную купюру, что лежала на стойке.
— Это... чаевые, — сказал я, уже выходя на пронзительно яркий после полумрака кафе свет. — Спасибо. За всё.
Я не оборачивался, но знал, что она стоит и смотрит мне вслед. Там было больше, чем на сто долларов. Но в тот момент это было не важно. Важно было оставить что-то этому месту, которое хранило память о моём отце. Как плату за приют, за простую человеческую доброту, за тот короткий миг, когда я снова был не Бруком, а просто Джонатаном, сыном Кэми.
Я сел в машину, захлопнул дверь, и тишина салона навалилась на меня, густая и тяжёлая. Я не завёл двигатель. Просто сидел, сжав руками руль, и смотрел в пустоту через лобовое стекло. Пять минут. Десять. Время потеряло смысл. Внутри бушевало противоречие: леденящая боль от подтверждения его смерти здесь, в этом незнакомом месте, и странное, тёплое облегчение от того, что его помнят. Помнят хорошим. Помнят Кэми, а не кем-то ещё.
Потом я глубоко, с усилием вдохнул, завёл двигатель. Оставаться дольше было нельзя. Дорога ещё ждала. Около четырёх часов.
И вот, спустя время, которое пролетело в каком-то отрешённом, почти трансовом состоянии вождения, я увидел знакомые, хоть и изменившиеся за годы, очертания. Шоссе сменилось улицами. Воздух, даже через кондиционер, стал другим — влажным, тяжёлым, с примесью реки, джаза и давней печали. Знаки. Вывески. Архитектура.
Новый Орлеан.
Родной город. Тот, из которого меня вырвали, и в который я теперь вернулся, ведомый не памятью о счастливом детстве, а тяжёлым грузом взрослых потерь, нераскрытых тайн и необходимости наконец-то посмотреть в глаза своему прошлому. Я свернул на знакомую улицу, сердце заколотилось, сжимаясь в ледяной ком. Я ехал медленно, почти крадучись, боясь увидеть и в то же время отчаянно желая увидеть тот самый ресторан, тот самый маленький столик у входа...
Я нашёл место на одной из прилегающих улочек и оставил машину. Мне не хотелось подъезжать нарочито, как чужак. Мне хотелось идти пешком. Впитать воздух, звуки, запахи, пройтись по родным, но таким изменившимся за годы улицам. Я шёл медленно, почти ощупью, сердце колотилось в такт шагам.
И вот я остановился. Тот самый угол. Здание стояло на месте. Но оно было другим. Вывеска гласила что-то светлое и модное, не по-здешнему. Сквозь большие, чистые окна было видно современный, светлый интерьер, скучную, но уютную обстановку. Несколько посетителей сидели за столиками. Ничего от старого, шумного, пахнущего чесноком и специями места не осталось. Только стены, которые помнили.
Я стоял, прислонившись к фонарному столбу напротив, не в силах сделать шаг ближе. Вдруг рядом раздался скрипучий, старческий голос:
— Турист?
Я вздрогнул и обернулся. На скамейке у входа в соседний магазинчик сидел старик. Очень старый, с лицом, изрезанным морщинами, как карта Луизианы. Он смотрел на меня не с подозрением, а с усталым любопытством.
— А, я... нет, — пробормотал я, не зная, что сказать.
— Раньше тут получше был ресторан, — продолжил старик, не дожидаясь внятного ответа, будто говорил сам с собой или с призраком прошлого. Его взгляд был устремлён туда же, куда и мой — на сияющее новыми красками здание. — Хоть еда была простая, как домашняя, но... владелец был добрым человеком. Словно ангел. Жаль его нет.
От этих слов в груди что-то сжалось.
— Вы... вы его помните? — спросил я тихо.
Старик кивнул, не отрывая взгляда.
— Я ведь помню, а... У него детишки были. Все бегали вокруг него. Одна такая девчушка — похожа на отца. А на братьев... нет. — Он кашлянул. — Он мне всё говорит: "Доброе утро, полковник Смит. Шарлотка уже готова для вас и жены". — Старик передразнил голос, и в его сиплом звучании на миг мелькнула тень той самой, тёплой, живой интонации. — Он запоминал. Кто что ест. Всегда помнил. Помнил, кто во сколько когда приходит и с кем. Понимал, весело нам или грустно. Подойдёт, спросит: "Что, Мэри опять занемогла?" Или: "Внук хорошо сдал экзамен? Рад за вас" Не для бизнеса. По-человечески.
— Эх, ладно... — вздохнул старик, и его голос стал ещё более одиноким. — Уж прости. Жена моя, Мэри, умерла. А дети кто где... внуки тоже. А я тут один. Мне не с кем поговорить. А тут вот ты. Стоишь, смотришь так... безмятежно. Что, тоже помнишь ресторан Эванса?
Я улыбнулся. Слёзы уже высохли, оставив после себя странную, лёгкую пустоту и эту улыбку, которая шла из самой глубины — не радостную, но мирную.
— Да, сэр. Я помню, как помогал отцу в ресторане с сестрой и братом. — Я кивнул в его сторону. — Я вас часто видел с женой. Отец и вправду запоминал всех. И заказывал для вас шарлотку.
Старик пристально посмотрел на меня, и в его глазах промелькнуло что-то живое, почти испуганное узнавание.
— О-о... Так ты... сын его? — прошептал он. — Где ж ты был все эти годы?
— Далеко был, — ответил я просто. — Оторвали меня отсюда.
Старик покачал головой, но не стал выспрашивать.
— Знаешь что, парень? Сходи-ка в родное гнездо. К дому. Там щас живут другие, купили они... после... ну, после всего. Они всё искали детей. Тебя. Много осталось вещей твоих родителей — книги какие-то, фотографии, безделушки. А они не хотят ни продавать, ни выкидывать их. Хорошие люди. Семья Вуд. Примут тебя как родного, если скажешь, кто ты.
Эти слова ударили в меня с новой силой. Вещи родителей. Фотографии. Книги. То, что я считал навсегда утраченным, растворившимся в холодном мире Бруков или выброшенным на свалку.
— Спасибо! Сэр! Большое спасибо! — слова сорвались сами, и прежде чем я это осознал, я уже оттолкнулся от столба.
Вместо того чтобы идти, я побежал. Легко, почти летя по знакомым тротуарам, забыв про усталость, про всё. Мне хотелось одного — узнать всё. Увидеть эти вещи. Снова увидеть родной дом. Не снаружи, как жалкий турист, а изнутри, как сын, вернувшийся домой после долгого, страшного сна.
Я бежал, и город вокруг меня, Новый Орлеан, с его музыкой, запахами и влажным воздухом, вдруг перестал быть просто фоном для боли. Он снова стал живым, стал местом, где у моей истории, оказывается, осталась не только могила, но и живой, бережно хранимый след. След, который ждал, чтобы его нашли.
И вот он. Типичный для Нового Орлеана дом, узкий, высокий, с резным кружевным балкончиком на втором этаже. Цвет — не яркий, но тёплый, желтоватый, как я и помнил. Вокруг буйствовали цветы в горшках и ящиках, всё было ухожено, жило своей жизнью. Перед домом стояла не новая, но аккуратная машина.
Я стоял у калитки, сжимая в руках ключи от арендованного внедорожника, и смотрел в окна. Тишина. И вдруг — лёгкое движение. В окне на втором этаже, в той самой комнате, что когда-то была моей, дёрнулась штора. Мелькнула тень, будто кто-то откинул край и посмотрел вниз, на меня. Сердце рванулось в груди, ударившись о рёбра.
Я переступил через калитку, подошёл к двери и нажал на звонок. Звук прозвучал внутри знакомо, но по-новому. Ожидание было мучительным.
Дверь открылась. На пороге стояла женщина среднего роста, цвета кожи тёмного шоколада, с добрым, открытым лицом и тёплыми карими глазами. Она была слегка полноватой, в простом домашнем халате с ярким узором.
— Добрый день, — сказала она с лёгким, певучим местным акцентом.
— Добрый... я... — я запнулся, внезапно осознав всю безумность своего визита.
Женщина, не дожидаясь, обернулась внутрь дома и крикнула:
— Рашель!
— Нет, нет, — поспешно перебил я. — Я... пришёл за вещами.
Она повернулась ко мне снова, её брови поползли вверх.
— Вещами? — переспросила она, и в её голосе послышалось не раздражение, а скорее недоумение.
— Вещами родителей, — выдохнул я, и эти слова, наконец произнесённые вслух здесь, на пороге, прозвучали как пароль.
Женщина ахнула, прикрыв рот ладонью. Её взгляд пробежал по моему лицу, и в её глазах что-то мелькнуло — может, узнавание, может, просто понимание.
— О, господи... — прошептала она и тут же отступила, широко распахнув дверь. — Входите, входите, пожалуйста!
Я переступил порог, и меня окутало волной воспоминаний. Воздух пахнул по-другому — не мамиными духами и папиными сигарами, а чем-то домашним, печёным, но... структура запахов была похожей. Я осмотрелся. Холл. Лестница наверх. Тона стен были те же, тёплые, кремовые. И даже расстановка мебели в гостиной, видимой через арку, была до боли знакомой — диван стоял на том же месте, книжные полки у той же стены, только книги на них были другие. Это было похоже на то, как если бы кто-то аккуратно стёр старых жильцов, но оставил на бумаге их едва заметный контур.
— Я... я не хотел беспокоить, — пробормотал я, чувствуя себя неловким великаном в этом пространстве своего детства.
— Ничего, ничего, дорогой! — женщина засуетилась. — Я Джуан. Джуан Вуд. Мы с мужем купили этот дом... ох, уже лет восемь назад. Нам сказали... нам сказали о семье. О том, что случилось. И мы нашли вещи. Много вещей на чердаке, в шкафах. Мы не стали ничего трогать. Думали, может, родственники объявятся... Дети... — она снова пристально посмотрела на меня, и её глаза наполнились сочувствием.
— Пойдем. Не откажешь в ужине? — спросила женщина, и в её голосе звучало такое искреннее, простое гостеприимство, что я, хоть и был сыт после кафе, не смог отказать.
— Нет, — улыбнулся я. — Спасибо, миссис...
— Джуан, — поправила она с мягкой улыбкой. — Джуан Вуд. Но можешь просто Джуан.
— Джуан, — повторил я, и имя это показалось на удивление подходящим для этой тёплой, гостеприимной женщины.
— Отлично! — она сияла. — А вот проходи в гостиную. Хотя, чего я говорю... это ведь твой дом. Ты тут хозяин.
Джуан поднялась по лестнице, и через несколько минут оттуда спустилась девушка. Лет моих, может, чуть младше. Она была мне по плечо, с тёмными, внимательными глазами, пухлыми губами и густыми волнистыми волосами, собранными в небрежный пучок. Простая белая майка и облегающие джинсы — вид был совершенно обычным, домашним, но в ней чувствовалась спокойная уверенность.
Я привстал с дивана. Она остановилась, глядя на меня с лёгким любопытством.
— Рашель, — представилась она, кивнув.
— Джонатан, — протянул я руку. Она скромно, но крепко пожала её — рукопожатие было тёплым и уверенным.
И тут по лестнице, с громким топотом и смехом, скатились двое мальчишек лет семи. Один чуть толще, другой чуть тоньше, но оба — абсолютно одинаковые, с озорными блестящими глазами. Близнецы.
— Эй, Виджей! Кайл! У нас как бы гость! — схватила их за плечи Рашель и мягко, но решительно развернула ко мне. — Ну-ка... познакомьтесь.
Первый, тот, что потолще, выпрямился:
— Я Виджей!
Второй, потоньше, тут же добавил:
— А я Кайл!
— Джонатан, — ответил я, и мальчишки, словно получив необходимую информацию, тут же сорвались с места и с визгом убежали вглубь дома.
— Непоседы... извини, — вздохнула Рашель.
— Да... бывает, — я кивнул, и в горле неожиданно пересохло. — Мой брат был таким же...
И тут с лестницы спустился мужчина. Высокий, даже выше меня, лет сорока, в простых очках и небрежно закатанной по локоть рубашке. Увидев меня, его лицо озарилось широкой, открытой улыбкой.
— Боже мой! Ну наконец-то нашёлся хоть кто-то из Эвансов! — его голос был густым, раскатистым. Он не стал церемониться — подошёл и обнял меня крепко, по-братски, хлопнув по спине.
Рашель тут же фыркнула:
— Пап... ну...
Мужчина отстранился, всё ещё сияя.
— Я Луис Вуд. Прости за экспансивность. Просто мы столько лет ждали этого момента.
— Джонатан Брук, — выпалил я, и фамилия вышла скрипящей, горькой, как будто я произнёс ругательство.
Луис на миг замер, его брови слегка приподнялись.
— Брук...? — повторил он, но не стал допытываться. — Ладно, так. Пока Джуан не накроет на стол... — он повернулся к дочери. — Рашель, пообщайся с гостем в саду. Вы у нас одногодки же.
Рашель кивнула, бросив на отца короткий взгляд, и жестом пригласила меня следовать за собой в сторону распахнутых дверей, ведущих в небольшой, уютный задний дворик. В этом простом, шумном, полном жизни доме я вдруг почувствовал себя не призраком из прошлого, а просто человеком, которого встретили как старого знакомого, которого давно ждали. И это ощущение было таким новым и таким целительным, что на мгновение даже перевесило тяжёлый груз моей второй, ненавистной фамилии.
Мы сели на старую деревянную скамейку под раскидистым магнолиевым деревом, которое, кажется, росло здесь ещё при моих родителях. Тишина висела между нами, но она не была неловкой. Скорее, насыщенной — запахом цветов, далёким смехом мальчишек из дома и тяжестью невысказанного.
Я повернулся к Рашель. Её профиль был чётким на фоне зелени.
— Сколько тебе? — спросил я. Вопрос прозвучал прямолинейно, почти грубо, но начинать как-то надо было.
— Двадцать один, — ответила она, не оборачиваясь, лишь чуть скосив глаза в мою сторону. — Тебе ведь тоже?
— Да, тоже, — кивнул я. — М... прости. Просто надо было как-то начать беседу.
Уголок её губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.
— Ничего. Я понимаю. Это... странная ситуация.
Она замолчала, а потом задала свой вопрос, глядя уже прямо на меня:
— Ты где-то учишься?
— А, да, — отозвался я. — Только в Великобритании. В Оксфорде. Но... хотелось бы тут, в США. Всё-таки домой ближе.
— Оксфорд, — протянула она, и в её голосе прозвучало лёгкое уважение, смешанное с недоверием. — Звучит серьёзно. И дорого. — Она сделала паузу, её взгляд стал изучающим. — Ты говоришь... Эванс. Но фамилия у тебя другая. Брук. И Оксфорд... Эвансы здесь были хорошими людьми, но не такими богатыми, чтобы отправлять сына учиться за океан.
Она была наблюдательна. И права. Я вздохнул, глядя на свои руки. Проще было соврать, но что-то в атмосфере этого дома, в её прямом взгляде, не позволяло этого сделать.
— Эванс — это моя настоящая фамилия. Вернее, была, — начал я медленно. — Брук — это фамилия моих... опекунов. Они забрали меня после того, как с родителями случилось... ну, ты знаешь. Они дали мне образование, имя, всё что угодно. Кроме того, что было по-настоящему важно.
Я произнёс это без эмоций, просто констатируя факт, но Рашель, кажется, уловила под текстом целый океан боли. Её лицо смягчилось.
— Понятно, — сказала она тихо. — Прости, что полезла не в своё дело. Просто мама с папой всё эти годы хранили вещи твоих родителей. Они им очень симпатизировали, хоть и не знали лично. Папа говорил, твой отец помогал многим в квартале. Для них это было важно — сохранить что-то для его детей. Они даже пытались искать вас, но всё как в тумане... адреса, фамилии.
— Спасибо, — выдохнул я, и это «спасибо» было адресовано не только ей, но и всей семье Вуд. — Вы... вы даже представить не можете, как это для меня много значит.
Она кивнула.
— Хочешь, я покажу тебе, где всё лежит? Пока мама накрывает на стол. Там на чердаке. Не то чтобы секрет, но... мы туда редко лазим. Как будто ждали, когда приедет хозяин.
— Да, — сказал я сразу, не раздумывая. — Очень хочу.
Мы поднялись со скамейки, и она повела меня обратно в дом, к узкой лестнице, ведущей наверх, в ту самую часть прошлого, которая ждала меня все эти годы, заботливо укрытая от времени руками добрых незнакомцев.
Рашель повела меня через дом — мимо кухни, где пахло чем-то вкусным и доносился весёлый гвалт Джуан и близнецов, мимо гостиной, где Луис что-то тихо напевал, настраивая гитару. Мы поднялись по узкой, крутой лестнице, которая вела на второй этаж, а затем — к маленькой, почти незаметной двери в потолке коридора. Она потянула за верёвку, и тяжёкий люк с скрипом опустился, выпуская наружу струю тёплого, пыльного воздуха, пахнущего старой бумагой, деревом и... воспоминаниями.
— Внимательно на ступеньки, — предупредила Рашель, первой поднявшись по складной лестнице.
Я последовал за ней. Чердак оказался не таким маленьким, как я ожидал. Слабый свет проникал через запылённое круглое слуховое окно, выхватывая из полумрака знакомые очертания. И тут сердце у меня замерло.
Всё было аккуратно, почти бережно расставлено, а не сброшено в кучу. Вдоль одной стены стояли картонные коробки, подписанные чьей-то аккуратной рукой: "Книги Одри", "Детские вещи", "Кухонная утварь", "Фотографии и бумаги". На других были просто имена: "Хелен", "Джон", "Майкл". Рядом, накрытые простынями, угадывались формы старой мебели — тот самый комод из моей комнаты, небольшой письменный стол матери, даже абажур от лампы, под которой она читала нам на ночь.
Я подошёл к коробке с моим именем. "Джон". Рука дрогнула, когда я снял крышку. Верхним лежал мой старый бейсбольный мяч, потрёпанный, с почти стёртыми швами. Рядом — несколько моделек машинок, которые я коллекционировал. Ранец для начальной школы, на котором фломастером было выведено моё имя. И книжка — "Приключения Тома Сойера" на испанском, с дарственной надписью внутри: "Моему любознательному Джону. С любовью, мама. 2004".
Я не мог сдержать дрожи. Это были не просто вещи. Это были осколки меня самого, того, кого не стало в одну ночь.
— Тут... много книг твоей мамы, — тихо сказала Рашель, показывая на другую стопку коробок. — Папа говорил, она была переводчицей. У неё были записные книжки... на разных языках. Мы их не читали, конечно. И фотографий много. — Она подошла к большому плоскому ящику и осторожно сняла крышку. Внутри, аккуратно переложенные папиросной бумагой, лежали десятки фотографий. Некоторые — в рамках.
Я наклонился. Вот они. Вся семья. Я, Майкл и Хелен, все в купальниках, смеёмся на фоне какого-то озера. Отец, обнимающий маму за плечи, оба загорелые и счастливые. Я, лет шести, с тортом в виде пожарной машины на день рождения. Мама, читающая книгу, я и Майкл прижались к ней с двух сторон. Кадры обычной, счастливой жизни, застывшие на бумаге, как насекомые в янтаре.
— Вот, — Рашель осторожно вынула одну фотографию побольше, в простой деревянной рамке. — Это, наверное, твой отец с кем-то из друзей.
На снимке был мой отец, Кэми, в его любимом кожаном пиджаке. Он стоял, обняв за плечи другого мужчину — того самого Пита с фотографии в кафе. Оба смеялись, держа по бутылке пива. На обороте карандашом было выведено: "С Питсом. Открытие. 1995. Хорошее начало!"
Я взял рамку в руки, чувствуя, как глаза снова наполняются влагой. Это было не просто хранилище старых вещей. Это был ковчег. Семья Вуд, сами того до конца не осознавая, построила ковчег для памяти семьи Эванс. Они сохранили не имущество, а душу этого дома. Его историю. Наше прошлое.
— Спасибо, — прошептал я, и голос сорвался. — Вы даже не представляете... Вы сохранили... всё.
Рашель стояла рядом, молча, давая мне время. Потом тихо сказала:
— Они всегда верили, что вы вернётесь. Хоть один из вас. Мама говорила:"Дети Кэми и Одри не могут пропасть навсегда. Они обязательно найдут дорогу домой". — А где брат и сестра?
Вопрос Рашель повис в тихом, пыльном воздухе чердака, и на мгновение мне показалось, что я снова слышу тот самый леденящий голос Уильяма: «Мне не нужен ребёнок Эванса...»
— Хелен... — я сглотнул, отрывая взгляд от фотографии. — Ну, я знаю, где она. Но её опекуны... те, кто забрал её, запретили тогда общаться со мной. Мы потеряли связь. А Майкл... — я заставил себя выговорить это, хотя слово обжигало горло, — он погиб. Год назад.
Рашель замерла. Её лицо отразило сначала недоумение, потом шок, а затем — искреннее, острое сочувствие.
— О, Господи... П-прости, я не знала. Я не хотела... — она запнулась, не зная, что сказать.
— Ничего, — пробормотал я, хотя это было не «ничего». Это было всё. Но её вины здесь не было. — Ты не могла знать.
Мы стояли в молчании, нарушаемом только далёкими голосами снизу. Пыль висела в луче света из слухового окна, как застывшее время.
— Обед, наверное, готов, — наконец тихо сказала Рашель, давая нам обоям возможность выйти из этого тяжёлого момента.
Я кивнул, аккуратно положив фотографию отца обратно в ящик, и последовал за ней вниз.
Обед был... исцеляющим. Шумным, тёплым, полным жизни. За большим кухонным столом, который, я с удивлением заметил, был тем самым нашим старым столом, просто отреставрированным, собралась вся семья Вуд. Джуан хлопотала, принося гигантские блюда с жареной курицей, красной фасолью с рисом, тушёной капустой и воздушными бисквитами. Луис подливал всем холодный чай со льдом, шутя и поддразнивая близнецов, которые то и дело норовили стащить друг у друга лучший кусок. Рашель сидела напротив меня, изредка бросая на меня внимательный, но ненавязчивый взгляд.
Я чувствовал себя странно — одновременно своим и чужим. Своим, потому что меня приняли без вопросов, кормили, смеялись моим неуклюжим попыткам поддержать разговор о местных новостях, которых я не знал. Чужим, потому что за каждым их жестом, за каждым смехом я видел тень другой семьи, которая могла бы сидеть за этим же столом. Но вместо боли теперь была скорее горько-сладкая благодарность. Благодарность за то, что этот дом, эти стены не очерствели и не забыли. Что в них снова поселилась жизнь, пусть и другая, но такая же настоящая и добрая.
После обеда, когда Джуан наотрез отказалась от помощи с уборкой, а Луис увёл близнецов смотреть мультики, я собрался уходить. У двери меня ждал небольшой картонный архивный ящик, который Луис сам вынес с чердака.
— Это самое важное, — сказал он серьёзно, кладя ящик мне в руки. Он был не тяжёлым, но вес его был больше физического. — Фотографии, несколько книг твоей мамы с её пометками, кое-какие бумаги. Остальное мы сохраним, пока ты не решишь, что с ним делать. Ты всегда можешь вернуться. Этот дом... он всегда будет немного и твоим тоже.
Я не нашёл слов, чтобы отблагодарить их. Просто крепко обнял Луиса, потом Джуан, которая прослезилась, и кивнул Рашель. Она улыбнулась мне тихой, понимающей улыбкой.
— Удачи, Джонатан, — сказала она.
— Спасибо. За всё.
Я вышел, поставил ящик на пассажирское сиденье рядом с папкой документов на смену фамилии, и сел за руль. Оглянулся на дом — тёплый, светящийся изнутри вечерним светом, полный голосов и жизни. Это был не конец пути, а важная остановка. Запланированная пауза, которая дала мне то, без чего я не мог двигаться дальше — ощущение связи. Связи с тем, кем я был.
Я завёл двигатель и выехал на шоссе. Теперь курс был чётким — на запад. В Техас. К тёте Роуз и дяде Бену. К другому островку спасения в моём разбитом мире. Дорога впереди была длинной, но теперь я вёз с собой не только груз прошлого, но и маленький ящик с доказательствами того, что это прошлое — не призрак. Оно было реальным. И, возможно, именно это знание давало силы ехать дальше, чтобы наконец-то собрать все осколки себя воедино и решить, кем будет Джонатан Эванс — или Брук — в своём будущем.