Глава 5 Джонатан Эванс. Часть 1
Все знают меня как Брука. Джонатан Брук. Наследник. Глава"Альтаира". Лицо с обложек Forbes и светских хроник. Но лишь те, кто остался в пыльных альбомах памяти или в тихих могилах, помнят, кем я был на самом деле. Я не родился Бруком. Я родился Эвансом. Джонатан Эванс. Мой брат был Майкл Эванс. Отец наш — Кэмерон Эванс. Именно он дал нам эту простую, честную, гордую фамилию, которую я ношу теперь только в самой глубине души, как запрещённый талисман.
Отец был успешным ресторатором. Не магнатом, не владельцем сети, а тем, кого называют "хозяин". У него было несколько точек в Новом Орлеане, и он нравился абсолютно всем. Не потому что раздавал взятки или играл в светские игры. А потому что в его глазах горел настоящий, немодный, непарадный огонь — доброты и милосердия. У него был ритуал: каждый день, независимо от погоды, он выставлял на маленький столик у входа в свой главный ресторан контейнеры с едой — только что приготовленной, горячей, пахнущей чесноком, травами и югом. И раздавал бедным. Если видел кого-то особо затравленного, стоящего под дождём, он не кидал ему контейнер. Он открывал дверь, заводил внутрь, усаживал за столик и вручал меню. Многие терялись, опускали глаза, бормотали, что им всё равно. Он просто кивал и через пятнадцать минут приносил им полную тарелку лучшего, что было на кухне. За это его звали не "мистер Эванс". Его звали "Кэми". И в этом имени было больше уважения, чем во всех титулах Уильяма Брука.
А мать... Моя мать, Одри. Она была переводчиком с испанского и блестяще владела ещё добрым десятком языков. Её мир был соткан из слов, ритмов, оттенков смысла, которые она ловила, как бабочек, и переносила с одной страницы на другую. Она много работала, но это не было"работой" в том унылом смысле, в каком это понимают здесь, в кабинетах. Это было служение красоте. И при этом она успевала воспитывать меня с Майком, сидеть с нами над уроками, наполнять наш дом не просто чистотой, а уютом — запахом свежей выпечки, стопками книг на всех поверхностях, тихой музыкой из старого проигрывателя. Она уставала, да. Но уставать она могла только от безделья. Сидеть и смотреть телевизор — это было не про неё. Это было равносильно медленной смерти. Она переводила книги не только для заработка. Она делала это для души. Сама, в тишине ночи, выбирала тексты и перекладывала их на все языки, которые знала, а потом учила новые, чтобы прочесть что-то ещё недоступное. Она читала нам на ночь — не только на английском. На испанском, чтобы мы чувствовали жаркое дыхание Латинской Америки. На французском, чтобы слышали шёпот парижских бульваров. На других, чьи названия я тогда даже не запоминал, просто впитывая музыку чужих слов, убаюкивающую и полную тайн.
У отца, Кэми, была жизнь до нас. Жизнь, о которой он говорил редко, но след которой всегда был с ним — тихий и негромкий, как выцветшая фотография в бумажнике. Была жена. Я уже не вспомню, как её звали. Но он всё так же любил её, даже после того, как она умерла. От чего? Не знаю. Мама, наверное, знала. А нам он не говорил. Не считал нужным обременять нас грузом чужой, пусть и близкой ему, потери. В этом была вся его суть — брать боль на себя, оставляя для других только свет.
От того первого брака у него осталась дочь. Наша старшая сестра — Хелен. Она была всего на два года старше меня. И для меня она всегда была просто сестрой. Полноценной, родной. Она с самого начала называла мою мать "мамой", и Одри отвечала ей той же безоговорочной, тёплой любовью. Наверное, отец когда-то рассказал Хелен правду о её родной матери, но в нашем доме эта правда не создавала пропасти. Она просто была частью прошлого, печального, но не разъединяющего. Хелен росла с нами, вплетаясь в ткань нашей семьи своими нитями. Мы вместе играли, вместе проказничали, вместе помогали отцу в ресторане — я таскал салфетки, она раскладывала столовые приборы с серьёзностью маленького генерала. И она, как и Одри, обожала языки. Сидела, склонившись над толстыми словарями, что-то шепча себе под нос, пытаясь уловить неуловимые оттенки смысла. В ней было что-то от матери, которую она не помнила, и что-то от нашей общей матери, которая её воспитала. Она была нашим мостом между прошлым и настоящим отца, и этот мост был прочным и тёплым.
А Майкл... Майкл был самой жизнью, вырвавшейся наружу в виде вечного двигателя. Весёлый, неугомонный непоседа. Пока ты тут моргнёшь, он уже пытался стащить вазу с комода или, словно маленькая обезьянка, карабкался на книжные полки, невзирая на свой ещё совсем малышовый рост. Его смех звенел по всему дому, заглушая даже тихую музыку Одри. Он был нашим общим солнцем, всеобщим баловнем. Отец ворчал, но глаза его смеялись, когда Майкл, весь перепачканный мукой, "помогал" ему на кухне. Мама вздыхала, но не могла сдержать улыбки, когда находила его спящим в корзине с чистыми полотенцами, куда он залез, видимо, в погоне за воображаемым тигром. В нём не было ни капли той тихой, взрослой серьёзности, что иногда проскальзывала у меня или у Хелен. Он был чистой, необузданной радостью. Идиотским, бесценным хаосом, который скреплял нас всех ещё сильнее.
2007 год. Мне было двенадцать. Брату, Майклу, почти шесть. Сестре, Хелен, четырнадцать. Родители уехали по делам в соседний город, оставив нам с Хелен смотреть за Майклом. Обычный день. Должен был закончиться вечером, когда они вернутся, и мы все вместе сядем ужинать под рассказы отца о дороге и тихими вопросами матери о наших уроках.
Но их всё не было. И не было. За окном день сменился густыми сумерками, а потом и чёрной, недружелюбной ночью. Майкл, устав от ожидания, уснул на диване, уткнувшись в подушку. Я сидел рядом, уставившись в тёмное окно, где отражалась только наша с Хелен бледные силуэты. Она не сидела. Она стояла у стены, глядя на старые часы с маятником, которые каждое тиканье отмеряло всё более тяжёлую тишину.
Вместо фар родительской машины в окно ударил резкий, синий проблесковый свет. Полиция. Я дёрнул Хелен за рукав. Она обернулась, её глаза расширились, отразив тот же холодный, неземной свет. Из машины вышла женщина в форме и медленно, слишком медленно, направилась к нашей двери.
Стук прозвучал громко, как выстрел в тишине. Хелен, на автомате, повёрнула ключ и открыла. Может, думала, что снова ищут какого-то вора — у отца было много друзей среди полицейских, они иногда заходили.
— Приветик, как тебя зовут? — голос офицера был нарочито мягким, неестественным, как у взрослого, разговаривающего с испуганным животным. Она попыталась улыбнуться, но улыбка не дошла до глаз.
— Хелен... — сестра сказала неуверенно, цепляясь за косяк двери. — А папы и мамы дома нет. Они уехали в другой город по делам...
— Да... уехали, — повторила офицер, и в её эхе было что-то окончательное, что заставило похолодеть внутри меня.
Она переступила порог, аккуратно отвела Хелен в сторону, к стене, и наклонилась к ней, что-то тихо говоря. Я не слышал слов, но видел, как спина Хелен выпрямилась, а потом согнулась, будто под невидимым ударом. Потом офицер подняла глаза и увидела меня.
— Это твой брат? Сколько вас дома?
Хелен, не поворачивая головы, кивнула, голос её сорвался до шёпота:
— Да, это Джонатан. И в комнате спит Майкл... Они мои младшие братья...
Я не заметил, как в дом вошли ещё люди в форме. А потом — кто-то другой. Мужчина в безупречно сидящем строгом костюме. Он не выглядел полицейским. Он вошёл как хозяин и стал медленно обходить гостиную, его взгляд скользил по книгам, по фотографиям на камине, по детским рисункам на холодильнике. Он осматривал наш дом так, будто знал его. Или собирался им завладеть.
И тогда я услышал его голос. Низкий, холодный, лишённый всякой интонации, режущий воздух, как лезвие:
— Неужто... Одри оставила мне двух детей?
Офицер рядом с ним кашлянул:
— Сэр, их трое.
Он даже не повернул головы. Его взгляд, скользнув по Хелен, вернулся ко мне, замершему у дивана.
— Мне не нужен ребёнок Эванса. Эта девочка... ну, пусть её заберут родственники Кэмерона. Мне нужны младший и средний.
Этот голос принадлежал Уильяму Бруку. Ещё не седовласому патриарху, каким я узнаю его позже, а молодому, жёсткому человеку с лицом, высеченным из льда. Я не знал тогда, что он — двоюродный брат моей матери. Тот самый, о существовании которого она никогда не упоминала. Тень из другого мира, который теперь ворвался в наш и объявил его своей собственностью.
А потом... потом пришли слова. Те самые, которые выжгли дыру в реальности. Их сказала та женщина-офицер, опустившись передо мной на колени, но я уже почти не слышал её. Я видел только, как Хелен закрывает лицо руками, и как её плечи начинают трястись беззвучно.
Машина. ДТП. В смятку. Отец скончался на месте. Мама... мама дотянула до больницы, но не смогла оправиться от травм.
Я провёл неделю в приюте. Холодном, пахнущем дезинфекцией и чужим горем месте. О Хелен я не знал ничего — её, как и решил Уильям, забрали какие-то дальние родственники отца, Кэмерона. Меня же, как по какому-то чудовищному везению, забрала тётя Роуз — младшая сестра моей мамы, Одри.
Роуз Джексон была полной противоположностью всему, что ассоциировалось с именем Брук. Я знал о ней по рассказам матери: блестящая, амбициозная бизнес-леди, которая в один момент бросила карьеру в Нью-Йорке и сбежала в Техас, влюбившись в фермера. Она и её муж, дядя Бен, стали моим спасением. Их дом пах не старыми деньгами и холодным паркетом, а свежим хлебом, кожей сбруи и тёплым ветром с прерий. Они не пытались заменить родителей. Они просто... жили. И позволили жить мне. Два года. Почти два года я учился седлать лошадь, доить коров (и получать за это лёгкий пинок, как когда-то отец), загорал под техасским солнцем и слушал бесконечные, дурацкие истории дяди Бена о койотах и непокорных бычках. Я почти забыл о том леденящем ужасе в прихожей нашего дома. Почти. Потому что горе, как оказалось, не забывается. Оно лишь засыпает, прикрытое слоем повседневности, и ждёт своего часа.
И час пробил. На пороге их уютного, неказистого дома появился Уильям Брук. Он прибыл не один — с адвокатом и каким-то официальным лицом из социальных служб. Он даже не вошёл до конца. Просто стоял на крыльце, отбрасывая длинную, холодную тень в солнечный день.
— У меня теперь все документы, — сказал он голосом, не терпящим возражений, обращаясь к тёте Роуз. — Я законный опекун мальчика.
Роуз, всегда такая мягкая и весёлая, вспыхнула. Она кричала на него, тыча пальцем в бумаги, которые он протянул, её голос дрожал от несправедливости и ярости. Она говорила о любви, о семье, о том, что здесь мне хорошо. Уильям слушал это с таким выражением лица, будто наблюдал за истерикой незнакомой птицы. А потом, не выдержав, вероятно, "вульгарности" сцены, он резким, отточенным движением ударил её по щеке.
Звук был негромким, но оглушительным. Тётя Роуз замолчала на полуслове, её глаза наполнились слезами не от боли, а от беспомощности. Она не стала кричать больше. Она просто обернулась, схватила меня в объятия, прижала к себе так сильно, что стало больно, и заплакала тихо, горько, шепча мне в волосы. Это был наш последний контакт. Меня оторвали от неё. Я видел, как дядя Бен, сжав кулаки, сделал шаг вперёд, но адвокат что-то тихо сказал, и он замер, его лицо исказилось от бешенства и той же самой, тщащейся бессилия.
Так закончилась жизнь Джонатана Эванса. Началась — Джонатана Брука.
Майкла я увидел не сразу. Когда нас наконец-то поселили в одном из домов Уильяма, мой брат был уже другим. Не тем солнечным, неугомонным малышом. Он стал наглым, грубым, едким. Он быстро усвоил новые правила выживания: будь громким, будь дерзким, привлекай внимание, но не переходи черту. Он как будто старался стать таким, каким, как ему казалось, хочет видеть его новый "опекун" — бойким, жёстким, не плаксивым. Я не ожидал такого. Я думал, мы будем держаться вместе. Но мы стали чужими в этом чужом доме, каждый переживая потерю по-своему, и его способом стала агрессивная маска.
Я понимал, что я чужой для Уильяма. Не сын. Не племянник даже. Скорее, обязательство. Неудачный генетический материал, который, однако, нёс в себе кровь его сестры и которого теперь надо было "отшлифовать" до приемлемого состояния, чтобы он не позорил фамилию. Заботы, той простой, тёплой, что исходила от отца, я здесь не получал. Были учителя, гувернёры, тренеры. Были проверки знаний и манер. Было холодное, оценивающее: "Достаточно ли хорошо?"
А ещё были жёны Уильяма. Он менял их как перчатки, и каждая была страннее предыдущей. Одна — только что окончившая университет, смотревшая на нас с наивным ужасом. Другая — старше его на десять лет, холодная и молчаливая, как статуя. Третья вообще не понимала по-английски и говорила на каком-то восточноевропейском языке, глядя на роскошь вокруг с животным страхом и жадностью одновременно. Они приходили и уходили, не оставляя в доме ничего, кроме нового запаха духов и ощущения временности всего вокруг. Даже стены здесь казались ненастоящими.
Но однажды в эту отлаженную механику ледяного ада вкралось нечто живое. Мне уже было шестнадцать. Уильям снова привёл в дом жену. Мы с Майклом уже не обращали на это внимания — очередная временная фигура, которую через полгода-год заменят на другую. Но Лаура Ли оказалась иной.
Она была простой. Не в смысле глупой — нет. Простой в своей человечности. Дружелюбной, милой, с лёгкой, непринуждённой улыбкой, которая, казалось, разгоняла мрак в высоких потолках особняка. Уильям, что было самым шокирующим, тоже менялся рядом с ней. Он стал... не мягче, это не то слово. Но он стал чаще улыбаться. Настоящей, не деловой ухмылкой, а чем-то, что почти доходило до его глаз. Я на миг позволил себе думать, что он и вправду влюбился. Что даже такой человек способен на обычное чувство.
Лаура была полукитаянкой, полуамериканкой. Ей было всего девятнадцать. Всего три года разницы, но в мои шестнадцать они казались целой жизнью опыта, которого у меня не было. Она была почти сверстницей в мире, где Уильям был вечным, непонятным патриархом. И она... она проводила со мной время. Не из обязанности, не для галочки. Она спрашивала, как дела в школе, что я читаю, слушала мои неуклюжие рассуждения о музыке или книгах. Мы болтали на кухне за чаем, пока Майкл закатывал глаза и командовал прислугой, играя в маленького лорда — роль, которую он к тому времени уже отточил до совершенства.
Именно тогда я почувствовал это. Первую, настоящую, всепоглощающую влюблённость. Только объектом её стала жена моего опекуна. Это было извращённо, запретно, опасно до мурашек. Но я не мог ничего поделать. Я любил её. Не как мачеху. Не как старшую сестру. А как нечто иное — как воплощение всего тёплого, светлого, человечного, что вдруг появилось в моей жизни после долгой зимы. Я ловил её запах — смесь зелёного чая и каких-то цветов, следил за плавными движениями её рук, тонул в её карих, добрых глаза х. Я строил в голове целые миры, где мы были просто Джонатаном и Лаурой, где не было Уильяма, где она смотрела на меня не с лёгкой, слегка покровительственной заботой, а иначе.
И она... она понимала. Чувствовала эту разницу. Видела, как мой взгляд задерживается на ней дольше, чем нужно, как я краснею, когда она нечаянно касалась моей руки, передавая чашку. Она понимала, что это — гормоны, замешательство, тоска по близости и простому общению в этом бездушном доме. И она не злилась, не отчитывала, не жаловалась Уильяму. Она просто... мягко отстранялась. Её улыбка в такие моменты становилась чуть более отстранённой, вежливой. Она аккуратно переводила разговор на нейтральные темы или находила причину уйти. В её такте была невероятная, мучительная доброта. Она пыталась не ранить меня, давая понять, что это путь в никуда, но делала это так, чтобы не унизить.
Затем она исчезла. Так же внезапно и бесследно, как и появилась. Однажды утром её места за завтраком было пусто. Уильям, насупленный, отрывисто бросил что-то про "несходство характеров" и "ошибку", даже не глядя в мою сторону. Её вещи вынесли за день. От неё не осталось ничего, кроме лёгкого аромата зелёного чая в гостиной, который выветрился к вечеру, и раны в моей грудной клетке, которая, казалось, только начинала по-настоящему кровоточить.
Я потерял всякий контакт. Не знал, где она, что с ней, жива ли. Старый номер её телефона, который я выпросил когда-то под предлогом "на случай экстренной ситуации в школе", стал моим наваждением. Долгими, бессонными ночами, когда особняк затихал, превращаясь в каменную гробницу, я писал. Сначала осторожно: "Привет, как ты?". Потом отчаяннее: "Лаура, пожалуйста, ответь". Позже — просто бессвязные потоки сознания, полные боли, тоски и наивных обещаний, которые я никогда не смог бы сдержать. Экран телефона оставался чёрным. Ни одного ответа. Ни одного прочитанного статуса. Номер, должно быть, был отключён или выброшен, как и всё, что связывало её с этим местом.
Я думал, что унёс эту тайну в себе. Что моя юношеская, нелепая страсть осталась незамеченной в тени холодного величия Уильяма. Я был наивен.
Он узнал. Как — до сих пор не знаю. Возможно, нашёл один из тех ночных, истеричных текстов на старом телефоне Лауры, который она, уезжая, могла забыть или который он конфисковал. Возможно, кто-то из прислуги заметил мои взгляды и доложил. А возможно, он просто почувствовал — той же животной, собственнической интуицией, с которой чувствовал угрозу своим владениям.
Он вызвал меня в кабинет. Не днём, а поздно вечером. В комнате горел только настольный светильник, отбрасывающий длинные, искажённые тени. Уильям стоял у окна, спиной ко мне. Я замер у двери, предчувствуя недоброе.
— Ты что, вообразил себя мужчиной, Джонатан? — его голос прозвучал тихо, но каждый слог был отточен, как лезвие. Он медленно обернулся. Его лицо в полумраке было похоже на маску из желтоватого мрамора. — Возомнил, что можешь заглядываться на то, что принадлежит мне?
Ледяной ужас сковал горло. Я не нашёлся, что ответить. Мой молчаливый, испуганный вид, видимо, был подтверждением.
Он сделал один шаг. Потом ещё. Не спеша, будто приближаясь к назойливому насекомому, которое решил раздавить.
— Моя жена, — прошипел он, и в этом слове "моя" была вся полнота его владения. — Ты осмелился... пачкать её своими грязными, юношескими фантазиями. Думал, я не замечу?
— Я... я ничего... — попытался я выговорить, но он не дал договорить.
Удар был неожиданным и страшным не силой, а холодной, расчётливой жестокостью. Это был не кулак. Это была раскрытая ладонь, со всей душой вложенная в пощёчину. Звук был сухим, громким, как выстрел. Моя голова дёрнулась в сторону, в ушах зазвенело, а по щеке разлилось жгучее, унизительное тепло.
Я отшатнулся, но он был уже рядом. Его рука впилась в волосы у меня на затылке и с силой дёрнула вниз, заставляя согнуться. Потом последовал удар коленом в живот. Воздух вырвался из лёгких с болезненным хрипом. Я свалился на колени на персидский ковёр, мир поплыл перед глазами от боли и нехватки кислорода.
Он не кричал. Он избивал меня молча, методично, с отвратительным хладнокровием. Удары сыпались по спине, по рёбрам, по плечам. Это было не избиение в гневе. Это была экзекуция. Наказание за дерзость, за попытку пересечь черту, за то, что я, «ребёнок Эванса», посмел желать того, что было помечено его клеймом.
— Ты — Брук, — его голос доносился до меня сверху, ровный и ледяной, пока его каблук вдавливал мне плечо в пол. — Твои мысли, твои желания, твоя жизнь — принадлежат мне. Запомни это. И забудь о ней. Навсегда. Если я ещё раз уловлю что-то подобное... — он не договорил, но в его паузе было что-то страшнее любых угроз.
Он отпустил меня. Я лежал, свернувшись калачиком на полу, пытаясь подавить рыдания, которые рвались наружу от боли и унижения. Слышал, как он ровными шагами вернулся к столу, налил себе виски.
— Убирайся с моих глаз, — бросил он, не глядя в мою сторону. — И приведи себя в порядок. Никто не должен видеть.
Я кое-как поднялся, шатаясь, и выполз из кабинета. На следующее утро Уильям сидел за завтраком как ни в чём не бывало, читая газету. На моём лице и теле не было видимых синяков — он бил так, чтобы не оставлять явных следов. Но внутри всё было разбито. Исчезновение Лауры стало окончательным. А её образ, уже болезненный и тоскливый, теперь навсегда был отравлен страхом, болью и осознанием простой истины: в этом доме даже мысль о чём-то своём, настоящем, была преступлением, караемым немедленно и беспощадно. Это был урок, который я усвоил на всю оставшуюся жизнь.