Глава 4 Праздник для Юмы
29 ноября. Дата, которая для меня ничего не значила, оказалась днём рождения Юмы. Он, кажется, неделю только об этом и говорил, кружа вокруг Джона как назойливый шмель, выпрашивая разрешение хоть на какую-нибудь вечеринку. Джон в итоге сдался, хотя по его натянутому молчанию и быстрому согласию было видно — он не хотел никаких шумных сборищ. Особенно сейчас. Но отказать Юме в его главном празднике он, видимо, не смог.
Я задержался допоздна в библиотеке, переписывая лекции отвратительного Максвелла у другого, более добросовестного студента. Тягучий процесс прервало сообщение на телефон. От Юмы:
Надеюсь, не отвлекаю, Люциан. Если есть кого пригласить — приглашай на мое день рождения :). Сегодня, в 7 вечера.
Простой, без затей. Я вздохнул, отложив ручку. Кого звать? Первой мыслью была Шарлотта. Я набрал её номер, но она не отвечала. Возможно, уснула после одной из своих безумных ночных вечеринок, а может, просто была занята. Номера Марика у меня не было. Оставалась одна Алина. Странная, колючая, непредсказуемая Алина, которая вступилась за меня и теперь, казалось, была втянута в мою жизнь куда глубже, чем хотела.
Я написал ей. Ответ пришёл почти мгновенно, что было для неё удивительно быстро: Конечно, приду. Спасибо за приглашение, Люциан. Зайди за мной только.
"Зайди за мной". Не "встретимся там", а именно "зайди". Как будто ей нужен был проводник, щит, чтобы пересечь границу между её одиноким миром и нашим братством.
Так и вышло. Через час, когда мы уже опаздывали (сборы Алины оказались неспешными), я стоял у дверей её съёмной квартиры в одном из не самых пафосных, но приличных районов Оксфорда. Дверь открылась, и она вышла.
Она выглядела иначе. Волосы, обычно собранные в небрежный хвост, были тщательно выпрямлены и ниспадали прямым бледно-золотистым занавесом до плеч — цвет был почти идентичен моему, что вызывало странное чувство. Она была одета просто, но с намёком на усилия: узкие синие джинсы с низкой посадкой, обтягивающий персиковый топ, подчёркивающий хрупкость её фигуры, и сверху — расстёгнутая джинсовая куртка. И тут мой взгляд зацепился за деталь: на её шее, на тонкой золотой цепочке, висел небольшой, но отчётливый золотой крестик. Религиозный символ. Неожиданно для той яростной, почти циничной девушки из-под лестницы.
Она заметила мой взгляд и слегка поправила цепочку, словно пряча крестик под воротник топа, но не стала ничего говорить. Вместо этого она прикусила губу — жест, выдававший редкую для неё нервозность.
— Слушай, я твоему другу взяла тут небольшой подарок, надеюсь он не будет против? — спросила она, держа что-то за спиной.
— А что за подарок? — поинтересовался я.
Она медленно вытащила руку. В ней была бутылка коньяка. Не местного, не французского. Бутылка была матово-тёмного стекла, с надписями кириллицей. Явно привезённое из России, возможно, даже элитное.
— Ого, — пробормотал я, не зная, что сказать. — Ну...
— Стоил дороговато, — добавила она быстро, как будто оправдываясь. — Надеюсь, он любитель такого. А то будет обидно, если не понравится.
В её голосе слышалась та самая неуверенность, которую она так тщательно скрывала за грубоватой прямотой. Она хотела сделать правильно, вписаться, но не знала как. Этот коньяк был её пропуском, её попыткой соблюсти неписаные правила гостеприимства, которые она, должно быть, знала по своим традициям.
— Юма обожает всё необычное и дорогое, — успокоил я её, беря бутылку, чтобы она не носила тяжесть. — Он будет в восторге. Спасибо.
Она кивнула, немного расслабившись, и мы отправились к ожидавшему такси. Сидя в салоне, она молча смотрела в окно на мелькающие огни, а её пальцы время от времени нащупывали тот самый крестик на шее. Я смотрел на неё и думал, как мало мы на самом деле знаем о людях, которые вдруг оказываются рядом. Бунтарка с крестиком. Девушка, мечтавшая о полиции, с бутылкой дорогого коньяка для вечеринки в особняке, полном своих собственных, тщательно скрываемых ран. Сегодняшний вечер обещал быть интересным.
Вечеринка Юмы проходила не в парадных залах, а в большой, уютной гостиной на первом этаже, которую он к этому дню успел украсить с присущим ему безумием: гирлянды, воздушные шары в виде самурайских мечей (крайне сомнительного вкуса), и повсюду — тарелки с закусками, больше напоминающие произведения современного искусства. Музыка играла негромко — смесь электроники и джаза, которую одобрил бы Андре, но под которую Юма всё равно пританцовывал, разливая напитки.
Когда мы с Алиной вошли, атмосфера была уже разогретой. Олив стоял у камина с бокалом виски, беседуя с Андре о чём-то деловом, но без обычной напряжённости. Джон сидел чуть в стороне, в глубоком кресле. Он был одет безупречно, как всегда, но поза была немного скованной, взгляд блуждал по комнате, не задерживаясь надолго. Он заметил нас первым. Его глаза встретились с моими, затем скользнули на Алину. В них мелькнуло лёгкое, едва уловимое удивление, а потом — та самая мгновенная аналитическая оценка, после которой он едва кивнул в нашу сторону.
Но главное действие развернулось вокруг именинника.
Юма, увидев нас, буквально взвился с места. Его внимание, однако, моментально прилипло не ко мне, а к моей спутнице.
— Люциан! Наконец-то! — крикнул он, подбегая, но его взгляд уже был прикован к Алине. — И ты привёл гостя! О, это просто великолепно!
Алина стояла чуть позади меня, её осанка была прямой, почти вымученно-ровной, но в голубых глазах горел привычный холодный интерес, изучающий обстановку. На фоне Юмы — невысокого, подвижного, с взъерошенными чёрными волосами и лучезарной, почти детской улыбкой — она смотрелась... иначе. Не просто выше (она и правда была чуть выше его). Она смотрелась как защитник. Как тихая, бледная гвардия с Севера, случайно зашедшая на шумный карнавал. В её сдержанности, в прямом взгляде, в том, как её пальцы снова нашли крестик на шее, была какая-то архаичная, почти рыцарская твердыня. И Юма, казалось, это прочувствовал на каком-то животном уровне. Его обычная, слегка навязчивая живость перед ней сменилась на почтительное восхищение.
— Привет, я Алина. — сказала она просто, протягивая ему бутылку в тёмном стекле. — Это тебе. С днём рождения.
Юма взял подарок как священную реликвию. Он повертел бутылку, прочитал кириллицу (вряд ли поняв), и его глаза округлились от восторга.
— Вау! Это же русский коньяк! Настоящий! — воскликнул он. — Армянский? Нет, русский! Люциан, ты видел? Это же безумие как круто! — Он устремил на Алину сияющий взгляд. — Спасибо огромное! Мы обязательно это откроем! Ты просто ангел!
Алина слегка покраснела — редкое для неё явление — и пожала плечами.
— Не за что. Надеюсь, понравится.
— Понравится! Обязательно понравится! — Юма уже держал бутылку как трофей. — Иди, знакомься со всеми! О, смотри, это Олив, а это Андре, а это Джон. — Он тащил её за собой по комнате, и Алина, бросив на меня короткий, почти панический взгляд, позволила себя вести.
Я наблюдал, как она, скованная, но вежливая, кивает Оливу (тот оценивающе кивнул в ответ), пожимает руку Андре (тот улыбнулся своей загадочной, вежливой улыбкой и сказал что-то тихое, отчего она немного расправила плечи). Подошла очередь Джона.
Он поднялся ей навстречу. Его рукопожатие, я видел, было не долгим, но твердым.
— Джонатан Брук. Рад вас видеть, — сказал он своим ровным, безупречным голосом. Но в его взгляде, скользнувшем по её лицу, на крестик, на простую, но качественную одежду, читался не просто интерес.
— Алина Рейн, — отозвалась она, и её акцент стал чуть заметнее под его пристальным вниманием. — Спасибо за приглашение в ваш дом.
Сцена, которую я наблюдал, казалась на первый взгляд невинной — Джон, вежливо беседующий с новым гостем. Но что-то было не так. В его обычно безупречных манерах появилась едва уловимая шероховатость. Когда Алина представилась, назвав свою фамилию, я увидел странное, моментальное волнение в его глазах. Не удивление, а именно волнение — быстрая, словно электрический разряд, вспышка чего-то острого: узнавания? Тревоги?
— Простите, Рейн?.. — переспросил он, и его голос звучал чуть выше обычного, с той самой, хорошо знакомой мне нотой внутреннего напряжения, которую он умел маскировать от всех, но не всегда — от меня.
Алина, поймав его реакцию, слегка смутилась. Её пальцы снова потянулись к крестику на шее.
— Я сказала не так, ой... акцент, знаете. Работаю над этим, — она произнесла чуть более отрывисто, чем обычно, стараясь сгладить свою естественную интонацию. — Я с Люцианом учусь на одном потоке... ха.
Они оба странно замолчали на секунду, и эта пауза повисла в воздухе слишком тяжело для простого светского разговора. Они обменялись ещё парой ничего не значащих фраз — о погоде, о сложностях учёбы, — но я видел, как взгляд Джона скользил по её лицу, будто пытаясь что-то вспомнить или сопоставить, а её плечи были чуть более напряжены, чем обычно.
И вдруг, резко прервав беседу, Джон торопливо, почти неловко, повернулся и направился ко мне. Его лицо было бледным под загаром, а в глазах горело то же самое сосредоточенное беспокойство. Он схватил меня за руку выше локтя, его пальцы впились в ткань моего рукава с такой силой, что стало больно.
Он наклонился к моему уху, и его губы почти коснулись кожи. Его дыхание было тёплым и частым.
— Поговорить нужно, — прошептал он, и в этих двух словах звучала не просьба, а требование, смешанное с едва сдерживаемой паникой. — Срочно.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это не было похоже на ревность или дурное настроение. Это было что-то иное. Что-то, связанное с её фамилией. С тем, как он её произнёс.
— Да-да... конечно, — машинально ответил я, кивая, ещё не понимая, но уже чувствуя, как под ногами снова заколебалась та самая зыбкая почва, на которой мы пытались построить наше новое "сейчас".
Мы отошли на кухню, и Джон запер дверь, щёлкнув замком с тихим, но решительным звуком. Он не стал включать верхний свет, только тусклую подсветку под шкафами, которая отбрасывала резкие тени на его лицо. Он прислонился к гранитной столешнице, поджав губы, и посмотрел на меня. Его взгляд был не ревнивым, а аналитическим, тревожным, каким он смотрел на финансовые отчёты с дырами.
— И? — спросил он без предисловий. — Как вы познакомились?
Вопрос был прямым, как удар. Я сделал максимально нейтральное лицо.
— А, случайно на лекции. Потом пересеклись в библиотеке, помогли друг другу с конспектами, — сказал я, придерживаясь близко к правде, но опуская весь взрывоопасный контекст. — Она нормальная. Прямая.
Джон не отреагировал на полуправду явно, но его глаза сузились.
— Я бы не подумал, что именно Рейн... окажется тут, в Оксфорде, — произнёс он медленно, растягивая фамилию.
— Джон, — я не выдержал. — А к чему вот это всё? Тебя что смутило в ней?
Он фыркнул, коротко и без юмора.
— Ты явно не знаешь... кхм. — Он провёл рукой по лицу. — "Рейн" — это не просто фамилия. Это клан. Очень влиятельный в Восточной Европе, да и в целом одна из богатейших и самых закрытых семей в мире. Не в нашем, светском смысле. Их влияние... другого свойства. От сырьевых рынков до вещей, о которых не пишут в газетах. Алина — единственная дочь и наследница прямой ветви.
Он сделал паузу.
— Моя семья как-то... имела с ними дело. Очень давно. — Он произнёс это так, словно "дело" оставило шрам. — Они очень специфические люди. Так ещё и поговаривают, что не все в их роду являются людьми в привычном нам смысле.
Моё сердце ёкнуло. Обрывки того ночного бреда о сосудах и арканистах всплыли в памяти.
— Что, хочешь сказать, они арканисты? — выдохнул я.
— Возможно, — Джон пожал плечами, но его жест был напряжённым. — Не знаю точно. Но слухи такие ходят. — Он посмотрел на меня пристально. — Я видел Алину. Один раз. Много лет назад, на приёме. Мне было четырнадцать, ей — двенадцать. Мы так... общались немного. Она едва знала английский. Я запомнил её отца. Очень строгий человек. С... жёсткими принципами. А Алина... — он замолчал, вспоминая. — Она удивилась, когда речь зашла о куклах. Её учили стрельбе и верховой езде. В свои двенадцать, я уверен, она уже умела обращаться с оружием. И вот я думаю... как она тут оказалась? Так далеко? Да ещё и на медицину? Это не их стиль. Их стиль — власть и контроль.
Его слова меняли ракурс. Её прямолинейность, ярость, крестик, странная выправка — всё обретало новый смысл.
— Она не хочет тут учиться, — тихо сказал я. — Её заставили. Она мне так сказала. Хотела в полицию.
Джон медленно кивнул.
— М... Понятно. Значит, её сослали сюда. В "тихую" Англию. Чтобы спрятать. — Он подошёл ближе, понизив голос. — Люциан, будь осторожен. С ней. Её отец, Павел Рейн... если он или его люди следят за ней, они не потерпят скандалов. Любых. И если она впутается в какие-то... студенческие истории, — он выбрал слово осторожно, явно не зная о Максвелле, — или, что хуже, в наши дела... они сметут всё на пути, чтобы защитить фамилию. Ты для них будешь помехой. И я, возможно, тоже.
Он смотрел на меня, и в его глазах был страх за меня. Он видел в Алине не подругу, а опасную переменную, способную привлечь внимание сил, с которыми даже Брукам было не справиться.
— Я... я просто помогаю ей с учёбой, — соврал я снова, чувствуя, как предательски горит лицо. — Всё нормально.
Джон долго смотрел на меня, словно пытаясь прочесть между строк. Потом вздохнул, сдаваясь.
— Ладно. Просто... держи дистанцию. Ради всего святого. Я не хочу, чтобы из-за какой-то случайной знакомой с тобой снова что-то случилось.
Он сказал это с такой искренней, обнажённой болью, что у меня сжалось сердце. Он боялся потерять меня снова. И теперь этот страх обрёл новое имя и фамилию — Алина Рейн.
— Я пойду? — спросил я, делая шаг к двери, всё ещё чувствуя напряжение от разговора.
— Останься, — сказал Джон, и его голос потерял всякую резкость, став тихим, почти нежным. — Я знаю. Ты не любишь этот шум. Я... я тоже. Устал от него. — Он провёл рукой по волосам, и в этом жесте была такая неприкрытая усталость, что моё сердце дрогнуло. — Выпьем тут? Тихо. Без них.
Мне не нужно было отвечать. Я просто кивнул. Его предложение было спасительным кругом, брошенным посреди бушующего моря тревог, которые он сам же и поднял.
Он достал из холодильника бутылку белого вина, взял два хрустальных бокала с полки и налил. Звук льющейся жидкости в тишине кухни был удивительно громким. Он сел напротив меня за маленький стол, отодвинув в сторону недопитые кружку с утра.
И мы начали говорить. Не о Рейнах, не об угрозах, не о прошлом. О чём-то обычном. Я спросил его о Техасе, о той тёте, о ферме. И его лицо преобразилось. Лёгкие морщинки у глаз разгладились, а в серых глазах зажглись тёплые искорки. Он рассказал, как впервые оседлал пони, который тут же скинул его в кактус. Как учился доить корову и та лягнула его копытом в колено. Как они с тётей пекли яблочный пирог, и у них на кухне было больше муки, чем на них самих.
— Она называла меня "ковбоем-неудачником", — усмехнулся он, отхлёбывая вино. — Говорила, что из меня вышел бы жалкий ранчер, но зато я мастерски умею её рассмешить.
Он говорил о простых вещах — о запахе сена, о бескрайнем звёздном небе, которого не видно в свете оксфордских фонарей, о чувстве усталости, которая приходит не от нервного напряжения, а от честной физической работы. В эти минуты он был не Джонатаном Бруком, наследником состояния и главой братства. Он был просто Джоном. Человеком, у которого тоже были свои маленькие, тёплые воспоминания, не отравленные долгом и ожиданиями.
Я рассказывал ему о своём детстве в провинции.
Я и не заметил, как мы опустошили бутылку вина. А оказалось, Джон перед этим уже приложился к виски — пузатый гранёный стакан с остатками янтарной жидкости стоял рядом с его локтем. От этого коктейля он был уже далёк от трезвости. Его движения стали чуть более плавными, размашистыми, а взгляд, обычно такой острый и собранный, теперь был томным, расплывчатым, с тёплыми искорками в глубине серых глаз.
— Джон, зачем тебе виски?.. Не хватило вина? — спросил я, и мой собственный голос прозвучал чуть хриплее обычного. От алкоголя по телу разливалась приятная, ленивая теплота, снимая остатки зажимов, но и пробуждая что-то другое — лёгкое, щекочущее возбуждение, которое заставляло кровь бежать быстрее.
— А ты попробуй, — он протянул мне свой стакан, его пальцы слегка коснулись моих. — Отличный виски. Выдержка тридцать лет. Пахнет... дымом и старым дубом. Как этот дом до пожара.
Я прикусил губу, колеблясь, но любопытство и эта новая, смелая раскованность взяли верх. Я взял стакан, сделал небольшой глоток. Напиток обжёг горло, а потом разлился по груди глубоким, сложным теплом, с оттенками ванили, дуба и чего-то действительно дымного. Я кашлянул.
— Крепкий.
— Сильный, — поправил он с лёгкой усмешкой и налил мне ещё, уже в отдельный стакан. — Нужно уметь его пить. Медленно. Чувствовать.
И мы продолжили. Разговор наш, уже лёгкий и бессвязный, от воспоминаний о Техасе.. перешёл куда-то в сюрреалистичные плоскости. Он говорил о созвездиях, которые видел в детстве. Слова переплетались, теряли смысл, но тон, смех, взгляды — всё это создавало свою собственную, пьяную и интимную логику.
И вот, в один из таких моментов, когда я откинулся на спинку стула, смеясь над какой-то его нелепой шуткой, я почувствовал это. Не случайное касание. Тёплый, твёрдый упор в внутреннюю сторону моего бедра, почти у самого паха. Это была его нога. Он не отодвинул её. Напротив, он слегка надавил, проводя носком ботинка по чувствительной коже через тонкую ткань джинсов.
Всё внутри меня на мгновение замерло, а потом рванулось вперёд с новой силой. Алкогольное тепло вспыхнуло ярким, жгучим пламенем где-то глубоко в животе. Дыхание перехватило.
— Джон... — вырвалось у меня, больше похожее на стон, чем на имя.
Он не убрал ногу. От него пахло вином, дорогим виски и чем-то неуловимо-родным, что было только его — его кожей, его дыханием. Его глаза, мутные от выпитого, смотрели на меня с такой невыносимой, обжигающей нежностью и желанием, что у меня потемнело в глазах.
— Люци... — прошептал он, и его голос был низким, густым, как тот самый виски. — Милый. Тихо...
Его руки дрожали не от слабости, а от сдерживаемого, почти болезненного напряжения. Он не ждал ответа, не спрашивал разрешения. Вместо этого он резко, с почти животной грацией, вскочил на стол, встав на четвереньки передо мной. Пространство между нами исчезло. Его губы нашли мои в поцелуе, который не был нежным. Он был жадным, влажным, полным вкуса вина и отчаяния. Потом его губы соскользнули с моих, оставляя обжигающий след по линии челюсти к шее. Он прижимался к коже губами и зубами, его дыхание было горячим и прерывистым у моего уха.
— Хочу тебя, — прошептал он, и его голос был хриплым, лишённым всякой светской оболочки. — Прямо тут. Всего хочу, Люци.
Он сполз со стола, и прежде чем я успел что-то понять или ответить, его руки обхватили мою талию с такой силой, что у меня вырвался вздох. Он легко поднял меня, как пушинку (алкоголь, казалось, лишь придал ему сил), и прижал спиной к холодной поверхности кухонной тумбы. Его пальцы тут же принялись за пуговицы моей рубашки, за пояс.
— Джон, нет, подожди... — я попытался вырваться, мои руки легли поверх его, пытаясь остановить их стремительное движение. — Прошу. Не тут.
— Ну один раз, — бормотал он, не слушая, целуя мою шею, ключицу, пытаясь добраться до кожи под тканью. — Чего такого... мы одни...
Он был сильнее, пьянее, одержим одной мыслью. Его поцелуи были слепыми, а руки — настойчивыми. Я одёргивал его, поправлял свою одежду, чувствуя, как паника смешивается с тем же самым пьяным возбуждением, которое сводило с ума. Это было слишком. Слишком быстро, слишком грубо, не здесь, не сейчас, когда за дверью гудела вечеринка, а в голове крутились обрывки угроз и тайн.
И вдруг его вес исчез. Кто-то с силой оттянул Джона назад, оторвав его от меня.
— Джон, устал, да? Неделька тяжёлая вышла, — прозвучал спокойный, низкий голос. Это был Олив. Я даже не заметил, как он вошёл — в кухне, оказывается, была ещё одна дверь, ведущая прямо из сада. Он стоял теперь между нами, одной рукой крепко держа Джона за запястье, как непослушного щенка.
Джон попытался вырваться, его взгляд, мутный и раздражённый, устремился на Олива.
— Олив... — протянул он, явно недовольный вмешательством.
Олив не обратил на это внимания. Его взгляд скользнул по мне — по растрёпанной рубашке, по разгорячённому лицу, — и в его карих глазах не было осуждения. Была лишь холодная, практичная оценка ситуации.
— Тебя искала твоя подруга, Люциан, — сказал он мне ровно.
Затем он развернул Джона и, не отпуская его руку, мягко, но неумолимо повёл к выходу из кухни в коридор.
— Пойдём-ка, дружище. Тебе явно нужно немного воздуха и крепкого кофе.
Джон, пошатываясь, позволил себя вести. Но на пороге он обернулся, пытаясь поймать мой взгляд. Его губы дрогнули в попытке улыбнуться или подмигнуть, но получилось лишь жалко и смущённо. Он споткнулся о порог, и Олив тут же подхватил его, не дав упасть.
— Осторожно, — бросил Олив через плечо, и в его голосе прозвучала привычная, усталая твердь. — Приведи себя в порядок, Люциан. Я с ним разберусь.
Я поправил рубашку, застегнул дрожащими пальцами пуговицы, но от зеркального блеска холодильника я всё равно выглядел... измятым. Лицо горело, губы запомнили жар его поцелуев, а в глазах, наверное, читался неприкрытый шок. Я глубоко вдохнул, пытаясь собраться, и вышел в общий зал.
Музыка, смех, гомон — всё это обрушилось на меня оглушительной волной после тишины кухни. Я едва сделал пару шагов, как кто-то резко схватил меня за локоть.
— Где ты был?! Я тебя искала! — голос Алины прозвучал прямо у уха, она кричала, чтобы перекрыть шум. Её пальцы впились мне в рукав.
Я обернулся. Её лицо было близко, бледное под мерцанием гирлянд, глаза — широко раскрытые, но не от страха, а от раздражённого беспокойства.
— А... эм... я выпил, — пробормотал я, и мой голос прозвучал хрипло и глухо даже для меня самого.
— Да, да, чувствую, — фыркнула она, отпуская мою руку и скривив нос. — Крутая вечеринка. Ты пропустил самое весёлое.
Тут же, словно по сигналу, на нас налетел Юма. Его лицо и шелковый халат были измазаны кремом и крошками торта. Он сиял, как новогодняя ёлка.
— Хэее! Это я! — закричал он, размахивая руками. — Пропустил самое весёлое, Люциан!! Где Джон?
Его вопрос, заданный с детской прямотой, ударил прямо в солнечное сплетение.
— А... эм... я... — я попытался что-то выговорить, но язык заплетался.
Юма, не дожидаясь внятного ответа, уже развернулся и, смеясь, потащил кого-то танцевать, растворившись в толпе. Его вопрос повис в воздухе, острый и неудобный.
Алина посмотрела на моё, должно быть, совершенно потерянное лицо, и её выражение смягчилось. Она снова схватила меня, но на этот раз не за руку, а за предплечье, более твёрдо.
— Ладно, герой. Пойдём.
Она не спросила разрешения. Просто повела, прокладывая путь через толпу, и я, как сомнамбула, позволил ей это сделать. Мы вышли через главную дверь на улицу. Резкий ноябрьский воздух, холодный и влажный, ударил в лицо, как удар хлыста. Он показался мне лучшим лекарством в мире. Я жадно вдохнул, чувствуя, как пьяный туман в голове слегка рассеивается.
— Я хотела поговорить... — начала Алина, но тут же прервалась, вглядываясь в меня при свете фонаря. — Ой, ты бледный. Как привидение.
— Да? — я сглотнул, и в этот момент желудок болезненно сжался, а мир поплыл. — Меня... стало воротить.
— Ну всё, пошли, — она не стала церемониться. Взяв меня под руку, она повела в сторону, прочь от освещённого порога, в тень садовой дорожки, а затем и за территорию особняка, к тёмной аллее, окаймляющей участок.
Как только мы оказались за углом, в глубокой тени высокого кустарника, меня окончательно накрыло. Я отшатнулся от неё, судорожно ухватился за холодный ствол дерева, и всё, что было выпито, с жадностью и стыдом вырвалось наружу в тёмные кусты. Мир сузился до спазмов в животе, горького вкуса во рту и унизительного звука.
Алина не отпрянула. Она стояла чуть позади, её присутствие было тихим, но ощутимым.
— Ну вот... — сказала она без осуждения, скорее с усталым пониманием. — Что ж ты такое пил-то?
— Вино... — прохрипел я, отплюнувшись. — И... виски.
Раздался её тихий, но отчётливый вздох, полный той самой «материнской» досады, которая была в её рассказе про ругань мамы за шрам.
— Ой, боже... Не так пьют, — произнесла она, и в её голосе сквозь акцент прорвалось что-то древнее и мудрое, как будто она цитировала незыблемый закон из учебника выживания. — Виски после вина — это самоубийство для желудка. Особенно на голодную, нервную голову.
А дальше — провал. Чёрная, густая дыра в памяти, затянувшая всё, что было после кустов, холодной таблетки и её спокойного голоса.
Я очнулся от того, что голова раскалывалась на части. Ритмичная, тупая боль стучала в висках, отдаваясь эхом в каждом мускуле. Я лежал на незнакомой кровати, под незнакомым одеялом, и первое, что я осознал — я почти раздет. На мне были только боксёрские трусы. Моя собственная одежда исчезла.
Паника, острая и липкая, поднялась по горлу. Я резко сел, и мир поплыл, заставив схватиться за простыни. Глаза, привыкая к полумраку, выхватывали детали. Комната была небольшой, аккуратной, с нейтральными стенами. Но на полке у окна стояли флаконы с косметикой. Шкаф был приоткрыт, и внутри мелькали вещи явно женского покроя. Это была не моя комната. И даже не комната в "Альтаире".
На прикроватной тумбочке, в луче утреннего света, пробивавшегося сквозь жалюзи, стояла фоторамка. Я потянулся, схватил её. На снимке была Алина, лет на несколько моложе, но с тем же серьёзным, прямым взглядом. Рядом с ней — статный, широкоплечий мужчина в строгом, но неформальном пиджаке. Его лицо было будто высечено из гранита: прямой нос, жёсткая линия губ, пронзительные, светлые глаза, смотрящие прямо в объектив с холодной уверенностью. Павел. Отец. С другой стороны от Алины — элегантная женщина с гладко зачёсанными тёмными волосами и усталой, но мягкой улыбкой. Мать.
Дверь в спальню скрипнула и приоткрылась. В проёме появилась Алина. Она была в простых спортивных штанах и объёмном свитере, в руках — два стакана с чем-то дымящимся.
— Ты очнулся. Ну наконец-то, — сказала она без особых эмоций. — Как себя чувствуешь?
Я замер, пойманный с поличным с фотографией в руках. Мне стало жутко неловко.
— А... м... не очень, — пробормотал я, опуская снимок. — Я впервые так много выпил. Ужасное чувство. Мерзкое.
Она вошла, поставила стаканы на тумбочку и аккуратно взяла фотографию из моих ослабевших пальцев. Её движение было бережным, почти ритуальным.
— Это мои родители, — сказала она ровно, глядя на снимок. — Отец — Павел. И мама — Ирина. — Она не добавила ничего больше — ни "они скучают", ни "они там, в России". Просто констатация факта. Потом так же аккуратно поставила рамку на место, поправив её угол.
В комнате повисла неловкая пауза. Я почувствовал, как щёки начинают гореть, и задал вопрос, от которого стало ещё более неловко:
— А кто... меня раздел?
Алина повернулась ко мне, скрестив руки на груди. Её лицо было невозмутимым.
— Я. А кто ещё? — она сказала это так просто, будто речь шла о том, чтобы перевязать пораненный палец. — Ты весь был в грязи и в... ну, в содержимом своего желудка. Ну как-то в таком спать не очень, согласись. Вещи в стирке, кстати. Высохнут — отдам.
Она говорила об этом с такой практичной, почти медицинской отстранённостью, что смущение начало понемногу отступать, уступая место растерянности и странной благодарности. Она не смутилась, не стыдила. Она просто увидела проблему и решила её самым логичным способом. В этом был весь её характер — прямой, лишённый ложной стыдливости, действующий по необходимости.
— Спасибо, — выдавил я наконец, глядя в одеяло. — И... извини. За все это.
Она взяла один из стаканов и протянула мне. — Пей. Рассол. Наш, русский, огуречный. Лучшее средство от похмелья. Выпьешь — голова перестанет трещать, обещаю.
Я взял стакан. Жидкость внутри пахла резко, непривычно. Я посмотрел на неё. Она стояла, опершись о косяк двери, и ждала, наблюдая за мной с тем же оценивающим взглядом, с каким разглядывала карту местности. В этой чужой, строгой комнате, полуголый, с фотографией её леденящих родителей на тумбочке и со стаканом огуречного рассола в руках, я чувствовал себя абсолютно выбитым из привычной реальности. Но также, впервые за долгое время, — в полной безопасности. Потому что тот, кто видит тебя в самом жалком виде и не осуждает, а просто помогает, возможно, и есть самый настоящий союзник. Даже если этот союзник — наследница клана, о котором мой собственный партнёр шептал со страхом в тёмной кухне.