Бог,которого мы заслужили.Альтернатива.Том 2

Кто бы мог подумать, что вернуться в Оксфорд можно будет без фанфар, без шепота за спиной, без любопытных взглядов? Я так наивно полагал. Думал, что история с пожаром, со всей этой любовной драмой, уже затянулась пылью, стала достоянием прошлого, о котором если и вспоминают, то шепотом и в узких кругах.

Как же я ошибался.

Сама аудитория, казалось, выдохнула при моем появлении. Гул голосов не стих — он лишь изменил тембр, стал приглушеннее, покалывая спину тысячами невидимых иголок. Взгляды, быстрые и острые, как уколы булавок, скользили по мне, отскакивали, чтобы через мгновение вернуться снова. Шепот, похожий на шелест сухих листьев, полз от ряда к ряду. "Это он?", "Грейвс?", "Тот самый, который...", "Думали, не выживет...", "С Бруком...".

Я опустил голову, стараясь смотреть только под ноги, и прошел вперед. Все места внизу, на удобных скамьях в первых рядах, были заняты. Отчаянно, надеясь раствориться, я поднялся по ступенькам в самый дальний, верхний угол, где свет из высоких окон был уже слабым, а тени — густыми.

Там, у самого прохода, за отдельным столом, сидела девушка. Одна. Она смотрела в конспект, светлые волосы падал прямым занавесом, скрывая лицо. Казалось, она — единственный человек во всей аудитории, не заметивший моего входа, не участвующий в этом всеобщем, немом спектакле.

Я подошел, неловко кашлянув в кулак.

— Ты... не против, если... — я не успел договорить.

Она подняла голову. И ее взгляд — не любопытный, не оценивающий, не сочувственный — просто скользнул по мне. Холодный, прямой, абсолютно безразличный взгляд, будто она увидела не человека, а пустое место, тень, случайно упавшую на её территорию. В ее глазах не было ни признания, ни вопроса. Была лишь глубокая, почти физическая отстраненность.

— Садись, — сказала она ровным, лишенным интонации голосом и снова опустила глаза в конспект.

Я сел на соседний стул, оставив между нами почти целое место. Тишина, воцарившаяся между нами, была плотнее и глубже, чем весь гулкий шёпот внизу. Она не пыталась ее заполнить. Не оборачивалась. Просто существовала где-то в своем собственном, четко очерченном мире, куда мне не было доступа.

Холодная, анонимная тишина рядом с незнакомкой длилась недолго. Ее нарушили не шепоты, а громкий, нарочито резкий смех, донесшийся с нескольких рядов ниже. Голоса принадлежали парням — уверенным в себе, громким, тем, кто привык, что их слышат.

— Ха-ха-ха, серьезно, как это вообще возможно? — несся один голос, фальшиво-недоуменный. — Это же против природы. Мерзость, блять, полная.

— Ага, — подхватил второй, ниже, с презрительной усмешкой. — Ты посмотри на некоторых. По ним сразу видно, пидор—  слово повисло в воздухе, тяжелое и грязное, как плевок.

Оно не было названо напрямую. Оно не было адресовано конкретно мне. Но оно било точно в цель, в самое больное, незащищенное место. Я почувствовал, как по спине пробежала ледяная волна, а щеки, наоборот, запылали жаром. Я резко сжал губы до боли и уставился в стол. В ушах зазвенело. Все тело напряглось, будто готовясь к удару, которого не будет — только эти слова, эти смешки, разъедающие, как кислота.

Лекция началась, как и всегда у Максвелла — с сухого, отточенного вступления, без лишних эмоций. Он вошел, бегло окинул переполненный амфитеатр холодным взглядом, будто сверяя присутствующих со списком в своей голове. На мне его взгляд не задержался и доли секунды. Я сжался внутри, пытаясь стать еще меньше, невидимей в своем дальнем углу.

— На прошлой лекции мы остановились на структурных изменениях в посттравматических тканях, — начал он, и его голос, монотонный и четкий, заполнил зал. — Сегодня углубимся в биохимию процесса регенерации и факторы, её тормозящие.

Я открыл тетрадь, стараясь сосредоточиться. Рядом девушка — тихо напевала что-то себе под нос, ритмично постукивая карандашом по краю стола. В ушах у нее были наушники, но, судя по всему, она умудрялась улавливать суть. Я делал пометки, выводя знакомые термины, пытаясь загнать в строгие рамки параграфов хаос.

Так прошло минут двадцать. Максвелл чертил на доске сложные формулы, когда внезапно замолчал. Он положил мел, медленно обернулся и уставился прямо в наш угол. Вернее, прямо на меня.

Тишина стала звенящей. Шелест страниц, покашливания — все стихло. Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки, а затем — тяжесть сотен пар глаз. Я медленно поднял голову, встретившись с его взглядом. В его холодных, стеклянных глазах не было ничего человеческого — только чистое, концентрированное презрение, прикрытое тонкой вуалью профессиональной вежливости.

— Мистер Грейвс, — произнес он, и его голос прозвучал громче, чем нужно для простого вопроса. — Вы всё же вернулись. Приятно видеть столь... одарённые умы снова в стенах альма-матер.

В его интонации была ядовитая сладость, фальшивая, как монета. По аудитории прокатился сдержанный, понимающий смешок.

— Знаете, Грейвс, — продолжил он, не дожидаясь и не ожидая ответа, — наша страна веками строила определённый пласт культуры. Веками. Повторюсь для ясности. И я, признаться, половину из ваших новых... «особенностей» этой культуры не приветствую. — Он сделал театральную паузу, давая словам осесть. — Любить мужчину, например. Вы ведь явно не из тех, кому по душе девушки. Иначе к чему весь этот концерт? Вся эта... дешёвая драма, словно снятая голливудскими режиссёрами для сенсации?

Воздух вырвался из моей груди, словно после удара. Горло сжалось. Я попытался что-то сказать, высипел лишь хриплый звук:

— Мистер Максвелл...

— Нет-нет, Грейвс, — он прервал меня властным жестом. — Вы же теперь, как это модно говорить, "меньшинство". А мы, получается, должны вас уважать. Интересная дилемма. Уважать больных людей? — Он покачал головой с преувеличенным сожалением. — Ох, Грейвс, вам наверное, стоит сначала полечить голову, прежде чем... ну, вы понимаете, прыгать в постель с кем попало. Я думаю, все тут в курсе о распространённости ИППП в вашей среде. Так зачем же их распространять? Мы же, в конце концов, не следим за вашими половыми контактами.

В этот момент случилось то, чего не ожидал, кажется, никто.

Резкий, оглушительный треск разорвал гнетущую тишину. Стул моей соседки с грохотом опрокинулся на пол. Она встала. Медленно, с ледяным спокойствием, сняла наушники и бросила их на стол. Её движение было исполнено такой сконцентрированной ярости, что даже Максвелл на миг умолк.

— Каким образом, — её голос прозвучал чётко, с сильным, лишь слегка приглушённым акцентом, — вас должно это касаться? А?

Максвелл опешил лишь на секунду, затем его лицо исказила злобная усмешка узнавания.

— А, мисс... Рейн, да? — процедил он. — Помню. Одна из лучших студенток прошлого набора. И, как вижу, не из тех, кто ищет подходящие слова.

Она не дрогнула. Поправила прядь белокурых волос, выпрямила плечи. Её взгляд был направлен прямо на него, острый, как скальпель.

— О, круто, профессор, — её тон стал сладким, ядовитым. — А может, заодно расскажете всем, как вы спите со студентками за хорошие оценки? Было бы поучительно, да?

По аудитории прокатился шквал — не шепота, а громкого, возбуждённого гула. Максвелл побледнел, его пальцы вцепились в край кафедры.

— Так это кому тут рассуждать об ИППП? — её голос перекрыл шум. — Вам, кажется, надо рассказать? Любите вы лазить в чужие постели... Ублюдок.

Последнее слово она выплюнула на своём родном языке — резком, шипящем, полном презрения, которого не передать английскими словами.

Лицо Максвелла побагровело от бешенства и паники. Он стукнул кулаком по кафедре, пытаясь перекричать гул.

— Знаете, мисс Рейн, — зашипел он, — независимо от того, что вы из столь большой и "сильной" страны, я бы поспорил, что вас там учат манерам и уважению! Наверное, вам стоит взять дополнительные курсы у англичан. Так ведь?

— Расист! — её крик был чистым и оглушительным. — Знаете, что вас отличает от Гитл...

— Рейн! — рёв Максвелла заглушил её. — Покиньте аудиторию! Немедленно!

Девушка не стала больше спорить. Она с яростью швырнула свои вещи в сумку, что-то ещё раз прокричав на своём языке — "сука, тупой мужик!". Затем она стремительно направилась к выходу, но, поравнявшись со мной, резко остановилась и обернулась.

— Эй, — бросила она мне, и в её голосе не было ни капли прежнего безразличия, только горячее, вызывающее презрение ко всему этому цирку. — Пошли. Мы же теперь "меньшинство".

Я замер, парализованный стыдом и нерешительностью. Уйти — означало признать поражение, подтвердить всё, что он сказал. Остаться — означало дальнейшее унижение.

Она не стала ждать. Её рука стремительно схватила меня за запястье — хватка была сильной, почти болезненной.

— Я... наверное... — пробормотал я, но решение было уже принято за меня.

Собрав свои вещи дрожащими руками, я позволил ей вытащить себя из-за стола. Мы прошли по проходу вниз под оглушительную, смешанную тишину — часть аудитории смотрела с шоком, часть — с нескрываемым злорадством. Спиной я чувствовал ледяной, ненавидящий взгляд профессора Максвелла, впивающийся мне между лопаток.

Мы промчались по коридорам, свернули за угол и нырнули в укромное пространство под  лестницу. Только тут, в этой полутьме, она наконец разжала пальцы и отпустила моё запястье. Кожа под её хваткой горела.

Я отшатнулся, прислонившись спиной к прохладной стене, и выдохнул то, что клокотало внутри:

— Зачем? Зачем ты всё это делаешь?!

Она обернулась ко мне. В полумраке её бледное лицо казалось высеченным из мрамора, а голубые глаза смотрели спокойно, почти отрешенно.

— А что, классно, когда шепчутся у тебя за спиной? Когда так публично, при всех, поливают грязью? — её голос был ровным, без тени сомнения. — Эти твари только этим и питаются. А ты собираешься сидеть и терпеть, пока они из тебя все жизненные соки не высосут?

— Эм, но я сам мог... — начал я, но голос предательски дрогнул.

— А что, сидел? — она парировала моментально, резко. — Сидел и молчал. И видно же было — не мог ответить. Не смог бы.

Она была права. Жгуче, нестерпимо права. Я опустил глаза, чувствуя, как по щекам разливается жар стыда. Не только за то, что промолчал, но и за то, что за меня пришлось вступиться этой... незнакомке.

Она вздохнула, и этот звук в тишине под лестницей прозвучал устало. Следующее, что она произнесла, было сказано уже совсем другим тоном — более обыденным, словно она просто представлялась новому соседу по парте.

— Я Алина Рейн. Ты... имя не помню.

— Люциан, — выдохнул я, всё ещё не в силах поднять на неё взгляд.

— Ну, вот и познакомились.

Я услышал лёгкий шорох, а потом её рука снова оказалась передо мной, но на этот раз не для того, чтобы тащить. В раскрытой ладони лежала аккуратная розовая пластинка жевательной резинки, в блестящей обёртке. Глупый, детский, совершенно не к месту предмет.

Я машинально, не думая, взял её. Обёртка была прохладной на ощупь.

— Ну, это как... начало нашего знакомства, — пояснила она, и в углу её губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку, но моментально погасшее. — У меня больше ничего с собой не было. Давай, жуй. Успокаивает нервы. И рот будет занят — не скажешь какой-нибудь глупости.

Она отвернулась, доставая из кармана свою такую же розовую пластинку, развернула её и отправила в рот. Всё в её движениях было простым и окончательным.

Я смотрел на жвачку в своей руке, потом на её профиль, на упрямый подбородок и прямую спину. Этот странный, яростный, абсолютно непредсказуемый человек только что взорвала мою жизнь, вытащив из ада публичного унижения, и теперь предлагала жевательную резинку в качестве перемирия. Это было настолько сюрреалистично, что напряжение начало понемногу спадать, уступая место странной, ошеломлённой пустоте.

Я медленно развернул обёртку. Сладковатый, искусственный аромат клубники ударил в нос. Я положил резинку в рот. Вкус был приторным и знакомым. Алина Рейн стояла рядом, упёршись плечом в стену, и смотрела куда-то в пустоту коридора, методично жуя. Мы молчали. Но это молчание уже не было прежним — гнетущим и полным чужих взглядов. Оно было нашим. Странным, неловким, но нашим. И в нём, среди привкуса дешёвой клубники и запаха пыли, начиналось что-то новое. Не дружба. Не союз. Но что-то вроде перемирия между двумя изгоями, случайно оказавшимися на одной минном поле.

Вопрос вылетел из неё резко, внезапно, с детской прямотой, нарушая хрупкую тишину под лестницей:

— Ты вправду спас человека из пожара?

Я замер, жевательная резинка вдруг став безвкусной во рту. Как она... Конечно, как она могла не знать. Весь Оксфорд знал, в той или иной интерпретации.

— Ну, не спас... — начал я, глядя куда-то мимо неё, на резную дубовую опору лестницы. — А просто... был там. И вытащил. Это было... не геройство.

— Да ну, че ты! — она фыркнула, и в её голосе прозвучала недетская уверенность, смешанная с лёгким раздражением. — Спас же. Молодец. Не у каждого найдётся такое мужество — лезть в огонь.

Она помолчала, а потом, словно решив поделиться чем-то равноценным, подняла руку и уверенным движением закатала рукав своей персиковой водолазки почти до локтя. На внутренней стороне предплечья, там, где кожа особенно нежная, тянулся бледный, неровный шрам. Длинный, почти от запястья, неглубокий, но заметный. След от давней, детской травмы.

— А я вот, — сказала она, глядя на свой шрам без тени смущения. — В детстве полезла на дерево, достать котёнка. И упала. Ветка рассекла мне руку... тоже мне героиня. — Она усмехнулась одной стороной рта. — Мама потом так ругалась. Говорила, дура, могла шею сломать.

Она опустила рукав, скрывая шрам, и посмотрела на меня. Её взгляд словно говорил: «Вот видишь? У каждого есть своя история со шрамом. Только масштаб разный».

В тишине под лестницей её слова прозвучали как признание. Я кашлянул, чтобы разрядить напряжение, и задал вопрос, который вертелся у меня на языке:

— Прости... а о чём говорил профессор, после того как ты назвала его расистом? Что он сказал такого?

Алина фыркнула, откинув голову назад, чтобы упереться затылком в холодную стену.

— Я уже привыкла к его издёвкам, — сказала она с усталой отстранённостью в голосе. — Я не из Англии. Просто фамилия такая, Рейн. С немецкими корнями, наверное. Не знаю откуда. А я из России. — Она произнесла это чётко, без тени стеснения за акцент, который сейчас прорывался сильнее. — Лучше бы училась в Москве, а не тут... На кой черт мне Англия, а? Но нет! — она передразнила чей-то наставительный, вероятно, родительский голос: — "Алина, ты должна получить лучшее образование! У нас в стране такого нет!"

Она с силой выдохнула, и в её глазах мелькнула настоящая, горькая злость.

— Бла-бла-бла! Я хотела работать в полиции, а не быть врачом! — вырвалось у неё. — Расследовать дела, ловить подонков... а не ковыряться в чужих внутренностях и слушать, как какой-то старый хрыч поливает меня грязью за то, откуда я родом. Бесит всё это.

Она говорила с такой прямой, нефильтрованной яростью, что мне стало не по себе. В её словах не было позы, только чистая, обжигающая досада на сломанную судьбу. Она была здесь не по своей воле, заточённая в эти древние стены, изучая то, что её не интересовало, и терпя унижения от тех, кто считал себя выше из-за места рождения.

И в этом мы были похожи. Она — заложница амбиций семьи, я — заложник прошлого и тайн "Альтаира". Оба — не на своём месте. Оба — мишени.

— Полиция? — переспросил я, не в силах представить эту хрупкую, но стальную девушку в форме.

— Да, — она кивнула, и взгляд её загорелся тем же огнём, что и в аудитории. — Чтобы таких, как он, ставить на место. По закону. А не просто кричать им в лицо. Хотя... — она усмехнулась, — иногда и покричать полезно.

Мы снова замолчали. Жвачка во рту окончательно потеряла вкус. Я вынул её, замотал в обёртку и зажал в кулаке.

— Спасибо, — тихо сказал я, глядя в пол. — За то, что вступилась. Там, в аудитории.

Она пожала одним плечом, как будто отмахиваясь от чего-то незначительного.

— Не за что. Просто достало. Он и раньше ко мне придирался, но сегодня перешёл все границы. А с тобой... — она посмотрела на меня оценивающе, — с тобой просто было удобно. Два зайца одним выстрелом.

Её откровенность была обезоруживающей. Не было ни ложного пафоса, ни жалости. Была лишь простая констатация: мы оба были жертвами одной и той же ядовитой атмосферы, и она этим воспользовалась, чтобы дать отпор.

— Крутая кофта, кстати! — бросила она на прощание, уже отходя, и впервые за весь разговор её лицо озарила настоящая, быстрая, как вспышка, улыбка. Она указала подбородком на мой тёмно-красный свитер.

— Ох... с-спасибо, — пробормотал я, машинально потрогав ткань. 

Я посмотрел на неё, и мысль, вертевшаяся в голове, вырвалась наружу:

— Этот преподаватель... он и вправду вот так пользуется студентками? Ну... как ты сказала.

Улыбка на её лице мгновенно исчезла, сменившись тем же холодным, сосредоточенным выражением.

— А? Да, — кивнула она резко. — Я сама лично видела и слышала! Клянусь, мне врать не надо. Я вообще не люблю врать.

Она помолчала, её взгляд стал остекленевшим, уходящим в воспоминание. Потом она откашлялась и начала рассказывать, быстро, отрывисто, как будто выкладывала неприятные доказательства.

— Это было в прошлом семестре. Я засиделась в библиотеке, дописывала работу. Было уже поздно, почти никого. Возвращаюсь через корпус, где его кабинет. Дверь была приоткрыта, свет горел. Я уже прошла мимо, но услышала... голос. Девушки. Она что-то умоляла, голос дрожал. "Профессор, пожалуйста, я не могу, у меня парень..." А его голос... — Алина скривила губы от отвращения. — Спокойный, масляный. "Милая, твоя оценка на экзамене висит на волоске. Ты же не хочешь провалить весь год из-за одного... недопонимания?"

Она замолчала, сжав кулаки.

— Я не знала, что делать. Просто застыла. Потом услышала, как она тихо плачет. И он сказал: "Ну вот и хорошо. Расслабься". И свет в кабинете погас. Я не стала стучать. Просто убежала. Трус. Но на следующее утро я увидела эту девушку — она выходила из его кабинета, бледная, как полотно, с красными глазами. Мы столкнулись взглядами, и она так посмотрела на меня... с таким стыдом и ужасом, что мне стало физически плохо.

Алина выдохнула, и в её выдохе была вся накопленная за эти месяцы ярость.

— После этого я стала замечать. У него всегда есть "любимицы". Тихие, из небогатых семей, иностранки, которые боятся потерять визу или стипендию. Он их как щенков дрессирует. Намёками, "заботой", угрозами. А потом, на экзаменах, у них всегда высшие баллы. Все шепчутся, но доказательств нет. Он осторожен. Но я-то знаю. Я слышала.

Она посмотрела на меня, и в её голубых глазах горел холодный, чистый огонь.

— Вот почему я не выдержала сегодня. Когда он начал травить тебя... я просто представила её лицо. И всех других. И поняла, что если промолчу сейчас, то стану такой же, как те, кто тогда промолчал для меня. А я не хочу быть такой.

Её рассказ повис в пыльном воздухе под лестницей, тяжёлый и безобразный. Это была не сплетня, не домысел. Это была голая, отвратительная правда, которую она носила в себе, и которая сегодня, наконец, вырвалась наружу вместе с обвинением в расизме. Теперь его слова о «курсах у англичан» звучали особенно гнусно.

— И что теперь? — тихо спросил я. — Ты рассказала это... кому-нибудь?

Она горько усмехнулась.

— Кому? Декану, который с ним в одном гольф-клубе играет? Или в полицию, где у него, наверняка, связи? Нет. Но теперь, после того как я при всех его обозвала, слухи поползут. И девушки, может быть... перестанут бояться. Хотя бы одна. — Она пожала плечами. — Это лучше, чем ничего.

— Я могу помочь, — вырвалось у меня, прежде чем я успел обдумать последствия. Слова прозвучали машинально, но в них не было лжи. Я уже был втянут в одну опасную игру с угрозами и семейными тайнами Бруков. Что значила ещё одна? Тем более, когда на кону стояло нечто реальное и омерзительное.

Алина остановилась и медленно обернулась. Её взгляд был тяжёлым, изучающим.
— И каким образом? — спросила она без тени надежды, скорее с профессиональным любопытством.

— Ну... — я замялся, пытаясь сообразить. — В братстве... в "Альтаире", есть люди с влиянием. Связями. Джон... или Андре, например. Он всегда всё просчитывает. Или Олив, у него подход... прямой. Думаю, кто-то из них точно заинтересуется. Если предоставить факты.

Я говорил это, но сам сомневался. Ввязывать ли их в это? Особенно Джона, у которого сейчас и своих проблем выше крыши. Но отступать было поздно.

Алина внимательно смотрела на меня, её губы были плотно сжаты.

— Люциан, — произнесла она мягче, чем обычно. — Ты ведь понимаешь, что это грязное дело. Очень грязное. И оно выльется в скандал. Тебе это нужно? С твоей-то репутацией?

Она была права. Моё имя и так было связано со скандалом. Ещё одна история, даже если я буду в ней на стороне обвинения, привлечёт ненужное внимание, новые волны сплетен, новые взгляды. Это могло всё испортить — и моё тихое возвращение, и хрупкое перемирие с университетом, и, возможно, даже то, что начиналось между мной и Джоном.

Но я посмотрел на её лицо — на упрямый подбородок и в глазах, где горел тот самый огонь справедливости, который она хотела, но не могла реализовать в полиции. Она вступилась за меня, когда все молчали. Она рассказала свою боль, доверила свою тайну.

Я глубоко вдохнул, чувствуя, как решение кристаллизуется внутри, твёрдое и неоспоримое.

— Хочу помочь тебе, — сказал я просто, без пафоса.

Она замерла. Казалось, она пыталась найти в моих словах подвох, ложь, скрытую выгоду. Но не нашла. Её лицо постепенно смягчилось, а в уголках глаз появились едва заметные морщинки — следы усталой, но искренней улыбки.

— Ладно, — кивнула она наконец. — Сумасшедший ты, Грейвс. Но ладно. — Она порылась в сумке, достала телефон. — Дай свой номер. Я сброшу тебе кое-какую информацию. То, что успела собрать. Имена, даты. Не много, но хоть что-то.

Мы обменялись контактами. Её пальцы быстро бегали по экрану.

— И... спасибо, — добавила она, не глядя на меня, уставившись в телефон. Это "спасибо" прозвучало тихо, почти неловко.

— Не за что, — ответил я, и в этот момент понял, что это правда. Помочь ей — было не долгом, а необходимостью. Для неё. И, как ни странно, для себя. Чтобы доказать себе, что я могу быть не только жертвой или пассивным наблюдателем в своей драме, но и тем, кто способен что-то изменить. Пусть даже в чужой.

Она отправила сообщение, сунула телефон в карман и в последний раз посмотрела на меня.

— Будь осторожен со своими влиятельными друзьями, — предупредила она. — Грязь имеет свойство липнуть ко всем, кто к ней приближается. Даже с самыми благими намерениями.

И с этим она окончательно скрылась в полутьме коридора, оставив меня под лестницей с чувством, будто я только что добровольно шагнул на минное поле. Но на этот раз не один. И не только ради себя.

Я вернулся в особняк днём, когда солнце стояло высоко и заливало светом холл через витражное окно. Внутри была непривычная тишина для этого времени суток — ни Юмы с его громким смехом, ни Джона с деловыми звонками. Только в библиотеке, за тяжелыми дубовыми дверями, доносился приглушенный звук — ритмичное постукивание пальцами по дереву. Я заглянул туда.

Олив сидел за большим письменным столом, уставившись в ноутбук. Олив заметил моё отражение в темном экране монитора и обернулся.

— Эй, — его голос прозвучал ровно, но без обычной для него капли усталости. Он выглядел собранным, будто только что вернулся с задания. — А что, лекции так быстро закончились? Или университет решил, что одного дня полноценного обучения для тебя достаточно?

Его шутка была сухой, но не злой. Я стоял в дверях, чувствуя, как контраст между ярким солнцем снаружи и сумрачной серьезностью внутри комнаты давит на меня. Напряжение от утра, от разговора с Алиной, все еще сидело в мышцах.

— А? Нет, — сказал я, шагнув в прохладную полутьму библиотеки. — Лекции... не состоялись. Вернее, одна — прервалась досрочно.

Олив нахмурился, отодвинул ноутбук и полностью повернулся ко мне, положив локти на стол. Вся его поза говорила:"Я слушаю. Говори."

Я сел в кожаное кресло напротив, опустив сумку на персидский ковер. И, не называя имени Алины, я выложил ему всё. Слова Максвелла, его сладковато-ядовитые интонации, гомофобные выпады под маской «заботы о культуре» и «медицинской осведомленности», его откровенные намёки на болезни и психическое нездоровье. Я описал, как аудитория замерла, как чувствовал на себе сотни взглядов. Рассказал про то, как его в итоге прервали и как мы покинули зал.

Голос мой был монотонным, будто я зачитывал протокол, но внутри всё клокотало. Я смотрел не на Олива, а на пылинки, танцующие в солнечном луче, пробивавшемся сквозь щель в шторах.

Олив слушал, не шелохнувшись. Сначала на его лице было лишь внимательное сосредоточение. По мере моего рассказа его лицо стало напоминать гранитную маску. Ни одной эмоции, кроме легкого сужения глаз. Его пальцы, лежавшие на столе, медленно сжались в кулаки, но он не сделал ни одного резкого движения.

Когда я закончил, в комнате повисла густая, тягучая тишина. Олив медленно откинулся в кресле, его взгляд ушел куда-то в пространство над моей головой, будто он просчитывал что-то.

— Аллан Максвелл, — наконец произнес он, и его низкий голос в тишине прозвучал, как скрежет камня. — Профессор клинической биохимии. Член совета попечителей. Обладатель регалий и... репутации безупречного консерватора и строгого, но справедливого преподавателя.

Он перечислил это без выражения, как факты из досье. Потом его взгляд вернулся ко мне, острый и холодный.

— Он выбрал цель не случайно, Люциан. Он знал твою историю. Знал, что ты уязвим, что общественное мнение из-за прошлых скандалов уже настроено против тебя определённым образом. И что ответить тебе будет сложно. Это была не спонтанная вспышка. Это была демонстрация силы. Унизить тебя — значит ударить по Джону, по "Альтаиру", показать, что даже здесь, в этих стенах, мы не можем защитить своих. Изящный ход. Грязный, но изящный.

Олив поднялся, подошёл к окну, раздвинул шторы. Резкий дневной свет ворвался в комнату, ослепив меня. Он стоял, спиной ко мне, глядя в сад.

— У таких людей всегда есть изъяны, — сказал он, глядя в окно. — Ордена и звания — это не броня. 

Я снова посмотрел на Олива. Его лицо в резком дневном свете казалось вырезанным из твердого дерева — серьезным, непроницаемым, но не враждебным. Вопрос вертелся на языке, жгучий и необходимый: "Могу ли я тебе доверять?" Но я задал другой, потому что ответ на первый, похоже, уже был ясен из того, как он слушал.

— Я не хочу бросать это на плечи Джона, — сказал я тихо, но чётко. — Или кого-то ещё. У него... своих проблем хватает.

Олив кивнул, один раз, коротко. Это был жест понимания, а не согласия.

— Проблемы у нас общие, Люциан. Но твоя точка зрения ясна. Продолжай.

Я выдохнул, сжав кулаки под столом. И начал говорить. На этот раз — о самом грязном. О том, что рассказала Алина. О приоткрытой двери, умоляющем голосе девушки, масляных угрозах профессора. О погасшем свете и о встрече на следующее утро. Я говорил сбивчиво, опуская имена, но детали были четкими, невыдуманными. Я видел, как по мере рассказа лицо Олива становилось все более каменным, а в глубине его карих глаз загорался холодный, методичный огонь — не ярости, а той самой расчётливой решимости, с которой он, вероятно, планировал свои бизнес-рейды или разбирался с врагами "Альтаира" в прошлом.

Когда я закончил, он долго молчал, глядя куда-то поверх моей головы. Потом медленно произнес:

— Это меняет дело. Серьёзно меняет. Теперь это не просто оскорбление. Это уголовно наказуемое деяние. Систематическое, судя по всему.

Он посмотрел на меня.

— Твой свидетель... она готова будет дать показания, если дело дойдет до официального расследования?

— Я не знаю, — честно признался я. — Она боится. И у неё... свои причины не светиться.

— Понятно, — Олив потер переносицу. — Значит, пока действуем без неё. Ищем других. Таких тихих девушек с необъяснимо высокими баллами у Максвелла. Это будет сложно. Они запуганы. Но не невозможно.

Он снова встал, прошелся по комнате. Его мысли явно работали на высоких оборотах.

— Люциан, мы и так в не самой лучшей репутации, — сказал он, останавливаясь. — Только-только всё начало потихоньку забываться. Пожар, скандал... Если мы полезем в это дело, нас снова вытащат на свет. Прессу накормят новой порцией грязи. " Альтаир" снова в центре скандала, на этот раз — из-за войны с уважаемым профессором". Ты готов к этому?

Его слова были как удар холодной воды. Он был прав. Практически прав. Но именно это «практически» и взорвалось во мне.

— Не забыли, Олив! — мои слова вырвались резко, голос задрожал от сдерживаемой злости. — Пойми! Я только зашёл в аудиторию, и все... все сразу начали шептаться! Смотреть! — Я вскочил с кресла, не в силах усидеть. — Я для них как... как проститутка какая-то дешёвая! Вещь! О котором можно вслух говорить любую гадость! Или молча пялиться! Они не забыли! Они просто ждали повода!

— Люциан... эй. Тихо. Успокойся, — Олив сделал шаг ко мне, его голос стал твердым, но не грубым, пытаясь остудить мою истерику.

Но я не мог успокоиться. Горький ком подступил к горлу.

— Я не хочу наваливать это на Джона и на вас тоже, — прошептал я, уже почти беззвучно, чувствуя, как слабость подкашивает ноги. Я снова опустился в кресло. — Но разве это нормально? В стенах университета? Чтобы профессор мог травить студентов за то, кто они, и... и пользоваться теми, кто не может дать отпор? И все будут делать вид, что ничего не происходит? Потому что так проще? Потому что наша репутация хрупкая?

Я поднял на него глаза, и в них, должно быть, читалась вся моя беспомощность и ярость.

Олив смотрел на меня несколько секунд. Потом его строгое лицо смягчилось на долю. Он глубоко вздохнул.

— Нет, Люциан. Это не нормально. И "проще" — не значит "правильно". Особенно для нас. — Он снова сел за стол, его поза стала ещё более собранной. — Ты прав. Молчание делает нас соучастниками. И наша репутация... она не восстановится, если мы будем прятаться от правды, какой бы неудобной она ни была. Возможно, даже наоборот.

Он откинулся в кресле, сложив руки.

— Ладно. Вот что мы сделаем. Тихо, без шума, начнем собирать информацию. Неофициально. Я знаю пару человек, которые умеют копать, не привлекая внимания. Ты со своей стороны — постарайся узнать у твоего свидетеля больше деталей. Имена, даты, что угодно. И... береги себя. Максвелл теперь знает, что ты не просто стерпел. После сегодняшнего скандала в аудитории он может попытаться давить сильнее. Или действовать исподтишка.

Мы обменялись ещё парой фраз — он дал мне несколько осторожных советов о том, как вести себя в университете в ближайшие дни, — и я ушёл в свою комнату. Тишина там была гулкой, давящей после напряжённого разговора. Я бросил сумку на кровать ,как телефон в кармане коротко и сухо вибрировал.

Я вытащил его. На экране горело имя: Алина Рейн.

Сообщение было кратким: Эй, будешь ходить на лекции этого падонка?

Я уставился на сообщение. Мысль о том, чтобы снова оказаться в той же аудитории, под взглядом Максвелла и шепчущихся студентов, вызывала физическое отвращение. Я медленно, с усилием набрал ответ: Не особо хочу.

Ответ пришёл почти мгновенно, будто она ждала его у экрана: Тогда вместе не будем ходить. Черт с ним! Если к декану — то вместе, не так страшно.

Я сел на край кровати, не зная, что ответить. Вместо этого я машинально открыл её профиль в Facebook. Он был почти пустым, как заброшенная квартира. Фотографий мало: одна — улыбающаяся девочка-подросток на фоне Красной площади, явно Москва. Ещё пара снимков — уже здесь, в Оксфорде, но на них она была одна, чаще всего с книгой в руках, с тем же серьёзным, чуть отстранённым выражением лица. Ни намёка на родителей, на вечеринки с друзьями. Список друзей — всего пять человек, включая меня, добавленного, видимо, только что. Она действительно была младше меня на год, но в глазах на фото было что-то старше, потрёпанное жизнью. Я... я должен был быть уже на третьем курсе. А я восстанавливался на второй. Мы оба были какими-то сломанными механизмами, встроенными не в свою машину времени.

И тут телефон снова вибрировал. Новое сообщение от неё: Не посчитай это глупым, пожалуйста. Но как ты пришел к тому, что тебе понравился мужчина?

Вопрос повис в воздухе комнаты, простой и неожиданный. Я прикусил губу, откинувшись на подушки. Как? Я не приходил к этому. Это просто случилось. С Джоном. Будь он женщиной... да, я полюбил бы его тоже. Его силу и его слабость, его холодную маску и ту рану, что была под ней. Я полюбил не форму, а суть.

Я набрал ответ, тщательно подбирая слова: Я полюбил не за пол, а за то, каким он есть.

Ответ пришёл быстро, и я почти услышал её фырканье сквозь текст: Ааа, ха. Понятно, за душу и такое.

Я ей ничего не ответил. Просто отбросил телефон в сторону, и он мягко шлёпнулся на одеяло. Я лёг на спину, уставившись в безупречно ровный, белый потолок новой комнаты. Хотелось одного — выдохнуть. Сбросить с себя весь этот день: тяжёлую ношу газетных заголовков, холодный страх от угроз, ядовитую горечь от слов Максвелла, колючую странность Алины Рейн. Расслабиться так сильно, чтобы мышцы перестали ныть, а в голове наступила пустота.

Но тело, уставшее от нервного напряжения, требовало своего. И мысли, вопреки всем стараниям, не уносились в никуда. Они упрямо цеплялись за единственный образ, который приносил не боль, не страх, а жаркую, знакомую волну. 

Я зажмурился, но это только сделало картину ярче. Воздух в комнате вдруг показался спёртым, густым. Я почувствовал, как по телу растекается тепло, сосредотачиваясь внизу живота. Рука сама потянулась к поясу джинсов, пальцы нащупали пуговицу, расстегнули её. Ширинка с тихим шуршанием разъехалась.

Я не боролся с собой. Это был самый простой, самый животный способ забыться. Представить то, что так и не случилось до конца утром.

Вот его руки. Не призрачные, как в том ночном сне, а настоящие. Тёплые, уверенные. Они лежат на моих бёдрах, большие пальцы проводят медленные круги по коже у самого края белья, заставляя всё тело вздрагивать в ожидании. Потом эти пальцы забираются под ткань, и я слышу свой собственный прерывистый вздох в тишине комнаты.

Вот его губы. Они скользят по моей шее, оставляя за собой влажный, горячий след. Потом опускаются ниже, к соскам, и я выгибаюсь, когда он берёт один в рот, а другой зажимает между пальцев. Во рту пересыхает.

А вот его голос, низкий, хриплый, прямо у моего уха: "Расслабься, Люци..." Его дыхание обжигает кожу. И его рука, наконец, скользит вниз, обхватывает меня через тонкую ткань боксеров, и тогда я стону уже по-настоящему, глухо, в подушку.

Я представлял всё в деталях. Как он снимает с меня последнюю преграду. Как его пальцы, скользкие от слюны или лубриканта, осторожно, но настойчиво готовят меня, растягивая, заставляя дышать чаще. Его терпение, которое вот-вот лопнет. И потом — его вес надо мной, его тело, входящее в меня, медленно, неумолимо, заполняя собой не только плоть, но и всё сознание, вытесняя весь ужас, всю боль, всю несправедливость мира одним-единственным, всепоглощающим чувством.

Ритм моей руки ускорился, в такт этому воображаемому напору. Дыхание стало рваным, хриплым. Я вцепился в простыню другой рукой, мышцы живота напряглись до дрожи. В голове мелькали обрывки: его серые глаза, полные не сдержанной страсти, а той самой, дикой, неконтролируемой жажды.

"Джон..." — его имя сорвалось с губ сдавленным шёпотом в тот самый миг, когда волна наконец накрыла с головой, острая, ослепительная, на мгновение стирающая всё. Тело вздрогнуло в последней судороге, а потом обмякло, тяжёлое и пустое.

Я лежал, пытаясь отдышаться, глядя в тот же белый потолок. На смену жгучему удовлетворению пришла знакомая, кисловатая волна стыда и опустошения. Это был побег. Не решение. Не сила. Минутное забытьё, купленное ценой ещё большего ощущения собственной слабости и зависимости от его образа.

Я медленно поднялся, потянулся за полотенцем, чтобы привести себя в порядок. В тишине комнаты звук смываемой воды казался оглушительно громким. Я вернулся к кровати, сел на край, обхватив голову руками.