Глава 2 Что нас связывает?
Вечер растворился в тихих, осторожных разговорах, больше похожих на зондирование почвы, чем на диалог. Мы с Джоном говорили о пустом — о ремонте, о погоде, о планах "Альтаира" на сезон. Каждое слово было шагом по тонкому льду над бездной невысказанного. Но лёд держал.
Потом я поднялся в свою новую комнату на втором этаже. Она была больше прежней, просторная, с высоким потолком и большим окном, выходящим в сад. Всё в ней было новым, чистым, безликим. Пахло свежей краской и сосной. Мебель — добротная, никем не тронутая. И в этой безупречной стерильности была своя тоска. Ничего моего. Ни книг, которые я годами собирал. Ни старого свитера с выгоревшими локтями.Всё сгорело. Остался только я, эта новая кожаная оболочка со шрамами и эта комната-декорация. Печально.
Я сбросил одежду, чувствуя, как ткань скользит по ещё чувствительным рубцам на боку и плече. Откинул трость в угол — ненавистный символ слабости, с которым было неловко ходить, как дряхлому старику. И просто бухнулся на огромную, слишком мягкую кровать. Тело утонуло в ней, и усталость накрыла с головой.
Сон пришёл быстро, но был беспокойным, как вода в бурной реке. И где-то на самой его грани, в том состоянии, когда тело уже отключено, а сознание ещё не полностью отпустило, началось.
Сначала это было просто ощущение. Лёгкое, едва уловимое присутствие в комнате. Не угрожающее. Знакомое. Потом — прикосновение. Не к коже, а сквозь неё. Тёплое, ладонное, скользящее по ребру, там, где заканчивался шрам. Оно было таким реальным, что я чуть не вздрогнул, но тело не слушалось, парализованное сном.
Потом оно стало смелее. Другая ладонь легла на бедро, большой палец провёл медленную, разметывающую линию по внутренней поверхности. Воздух в комнате, казалось, сгустился, наполнился тем самым, давно забытым запахом — смесью дорогого мыла, лёгкого пота и чего-то неуловимого, что было только его, Джонатановским. Дыхание где-то рядом, тёплое, прерывистое, почти слышное.
И затем — самое отчётливое. Чьи-то губы. Мягкие, влажные. Они коснулись моего плеча, у основания шеи, там, где пульс бьётся близко к коже. Не поцелуй. Поцелуй-воспоминание. С тем же нажимом, с той же лёгкой дрожью, что и тогда, в холле, за секунду до конца света. Потом они скользнули выше, к виску, оставляя за собой полосу мурашек и огня. Чувство было настолько ярким, настолько физическим, что по телу пробежала судорога наслаждения и тоски.
Во сне я застонал. Беззвучно. И в ответ послышался тихий, подавленный вздох прямо над ухом. И шёпот, обволакивающий, как шёлк:
"Ты здесь. . .Настоящий. . ."
Я пытался пошевелиться, протянуть руку, чтобы коснуться, убедиться, но конечности были свинцовыми. Я мог только чувствовать. Чувствовать, как те призрачные пальцы запутываются в моих волосах у виска. Как чьё-то дыхание становится горячее, ближе. Как всё тело отзывается на эти несуществующие ласки жаркой, долгожданной волной, которую я давно похоронил вместе со своим старым "я".
А потом, в пиковый момент этого сонного, эротического кошмара, когда напряжение достигло предела, я с силой открыл глаза.
Темнота. Густая, абсолютная. Тишина. Только бешеный стук собственного сердца в ушах и предательская дрожь в коленях. В комнате никого не было. Ни тени, ни звука. Только я, один, в этой слишком большой кровати, с телом, всё ещё горящим от призрачных прикосновений, и с леденящим холодом осознания в груди. Это был сон. Всего лишь сон. Жестокий, точный, вытащенный памятью тела из самого дальнего угла, где хранились самые острые, самые запретные ощущения.
Я медленно перевернулся на бок, уткнувшись лицом в холодную наволочку, и сжал кулаки. Запах его в воздухе всё ещё чудился. Было невыносимо больно и стыдно от этой слабости. И в то же время. . .в то же время в глубине души теплилась какая-то искорка. Потому что даже если это был только сон, эти прикосновения были самыми живыми ощущениями за весь долгий год боли и пустоты.
Утро нахлынуло быстро, залив комнату резким, безжалостным светом. Я открыл глаза и ещё несколько минут просто лежал, уставившись в безупречно ровный потолок, пытаясь отличить остатки того ночного кошмара-видения от холодной реальности.
Потом взгляд скользнул в сторону письменного стола у окна. И я замер.
На столе лежали вещи. Не просто вещи — мои вещи. Точнее, их идеальные, новые аналоги. Новенький, тонкий ноутбук, точно такой модели, о которой я как-то обмолвился. Рядом — смартфон в коробке, не тот убогий. А под ними — стопка книг. Я приподнялся на локте, всматриваясь. "Клиническая биохимия", "Анатомия Грея"... Это были те самые учебники, которые сгорели. Точные издания. Не купленные на замену, а воссозданные. А внизу, на полу, стояли несколько плотных бумажных пакетов с логотипами дорогих бутиков, из-под воротников которых выглядывала ткань — шерсть, кашемир, тёмный хлопок.
Кто-то не просто купил мне вещи. Кто-то попытался восстановить мой мир. Детально, с поминутным знанием моих старых привычек и предпочтений. От этого стало одновременно тепло и не по себе.
Я схватил с вешалки полотенце, обмотал его вокруг бёдер и, всё ещё хромая, отправился в ванную. Вода смыла остатки странного сна, но не смогла смыть ощущение чужого, но внимательного присутствия.
Выйдя, протёртый насухо и всё ещё закутанный лишь в полотенце, я замер на пороге.
В комнате стоял Джон. В руках он держал ещё два пакета. На его лице было выражение кота, пойманного на месте преступления с когтистой мышкой в зубах. Он смотрел на меня, и его глаза, широко раскрытые от неожиданности, быстро пробежали по моей фигуре — от мокрых волос, по каплям воды, скатывающимся с плеч, вниз, к полотенцу, туго обёрнутому вокруг бёдер.
— Ой, попался, — выпалил он, и его губы растянулись в смущённую, виноватую улыбку. Но взгляд его не поднимался. Он застрял на линии полотенца, будто пытаясь разглядеть что-то сквозь ткань. И в этом взгляде не было простого любопытства. Там было узнавание. Напряжённое, живое, почти болезненное. Он видел не просто тело. Он видел то тело — то самое, которое знал в темноте, на ощупь, до сантиметра. И которое, как и всё остальное, считал навсегда утраченным.
Я перевёл дух, чувствуя, как по спине пробежали мурашки — уже не от воды.
— Так это ты меня тут задарил?.. — спросил я, и голос прозвучал тише, чем я планировал.
Он прикусил губу, словно пытаясь собраться. Его взгляд наконец-то оторвался от полотенца и встретился с моим. В его глазах было смятение, та самая щенячья вина и что-то ещё — смущённая, но от этого не менее жгучая напряжённость.
— Ну... — он сделал шаг вперёд и поставил пакеты на кровать. — Ты же всё потерял. А тут... голые стены. Нельзя же так. Это не подарки, — он поймал мой взгляд и поправился, — это... .Необходимое.
— Это странно звучит, — сказал я, пытаясь сбить это тягучее напряжение лёгкой шуткой, — так, будто я содержанка из плохих фильмов.
Джон рассмеялся. Звук был искренним, свободным, каким я не слышал его с тех самых пяти дней в Линмуте.
— Мне для тебя ничего не жалко, — отозвался он, но смех быстро сменился чем-то более тёплым, более серьёзным. Он опустил пакеты на край кровати и сделал шаг ко мне. — Бедный... Ты стал таким худым.
Его голос смягчился до шёпота. Он был так близко, что я чувствовал его дыхание и запах — свежий кофе и его одеколон. Его взгляд скользил по моим ключицам, рёбрам, которые слишком явно проступали под кожей.
— Если бы мне разрешили, занялся бы спортом хоть в больнице, — пробормотал я, глядя куда-то мимо него, на узор на обоях. — Но увы... нельзя было.
— Знаю, — просто сказал он. И его рука поднялась. Не для объятия. Она остановилась в сантиметре от моего плеча, будто боясь коснуться. — Я знаю.
Потом его пальцы всё же легли на моё плечо. Лёгкие, почти невесомые. Но от этого прикосновения по коже побежал электрический разряд. Он водил кончиками пальцев по линии ключицы, медленно, изучающе, следя за моей реакцией. Его взгляд приковался к тому месту, где его пальцы касались моей кожи.
Дыхание у меня перехватило. Комната внезапно стала очень маленькой, очень тёплой. Я чувствовал каждую нервную окончанием, каждый рубец, который, казалось, оживал под его прикосновением. Он двигался ниже, ладонь скользнула по груди, едва касаясь соска, и я невольно вздрогнул. Не от боли. От невыносимой, давно забытой чувствительности.
— Джон... — вырвалось у меня хриплым шёпотом, больше похожим на стон.
Он посмотрел на меня. Его глаза потемнели, зрачки расширились, поглотив серый цвет. В них не было ни тени шутки. Была только жажда. И сосредоточенность. Та самая, с которой он когда-то... Он наклонился. Его губы почти коснулись моего плеча, там, где только что были его пальцы. Я чувствовал их тепло, их влажность. Моё сердце колотилось так, что, казалось, он его слышит. Рука его спустилась ниже, скользнула по моему животу, чувствуя каждый пресс, каждый вдох, и намеренно, не спеша, направилась к верхнему краю полотенца, где ткань собиралась в тугой узел.
Его пальцы нашли край полотенца. Они не дёрнули, не развязали. Они просто лёгли на него, прижимая ткань к моей коже, и я почувствовал, как всё моё тело напряглось в ожидании, в немом, животном согласии. Его дыхание стало горячим и прерывистым у моего уха. Он был так близко, что я чувствовал жар, исходящий от его тела. Его другая рука обвила мою талию, притягивая меня ещё ближе, и нашёлся твёрдый, недвусмысленный контакт через тонкую ткань его брюк и моё полотенце.
Я зажмурился, готовый ко всему. К тому, чтобы этот сон, это воспоминание, эта невыносимая близость наконец стали реальностью. Чтобы мы стёрли этот год боли одним-единственным, яростным актом.
Но...
Его пальцы на узле замерли. Дрогнули. А потом отпустили. Его дыхание, бывшее горячим, стало резким, почти болезненным. Он отстранился. Не полностью, но достаточно, чтобы между нами снова возникло пространство, наполненное холодным воздухом.
— Нет, — прошептал он, и в его голосе была не отстранённость, а агония. — Не сейчас. Не так.
Он отвёл взгляд, сжав кулаки. Его челюсть была напряжена до боли.
— Ты... ты ещё не оправился. И это... это было бы как тогда. Как будто я снова пользуюсь твоей... — он не нашёл слова, махнул рукой. — Как будто ничего не изменилось. А должно. Должно измениться.
Он снова посмотрел на меня, и в его глазах теперь была решимость, смешанная с той же болью.
— Мы начинаем с чистого листа, помнишь? — сказал он тихо, но твёрдо. — Не с того места, где остановились. А с самого начала. Сначала... нужно просто научиться снова дышать рядом. Без... без всего этого.
— Джонатан.
Имя ударило его, как хлыст. Он вздрогнул всем телом, словно его и правда ударили током. Его глаза, полные внутренней борьбы, расширились, встретившись с моими. В них был шок, страх и что-то глубинное, что задрожало на поверхности.
Я не дал ему опомниться. Руки, которые только что дрожали от его прикосновений, теперь сами нашли его плечи. Схватили, не сжимая, а фиксируя, приковывая к этому месту, к этому моменту. Мы были почти одного роста, наши взгляды находились на одном уровне. Но между нами была разница — не в сантиметрах. В опыте. Он был тем, кто отступал, кто строил правила, кто пытался контролировать хаос. А я — тем, кто выжил в самом его эпицентре и больше не боялся обжечься.
— Я всё так же люблю тебя.
Слова вырвались тихо, но с такой каменной, неопровержимой уверенностью, что у него перехватило дыхание. И прежде чем он успел что-то сказать — оправдаться, согласиться, испугаться, — я закрыл расстояние между нами.
Мои губы нашли его. Это не был поцелуй-взятие, не поцелуй-отчаяние, как год назад. И не поцелуй-воспоминание, как в том ночном кошмаре. Это был поцелуй-утверждение. Твёрдый, ясный, безошибочный. В нём не было вопроса. Был ответ. Ответ на весь его год вины, на всю его сегодняшнюю сдержанность, на ту пропасть, которую он пытался выкопать между нашим прошлым и будущим.
Он замер на мгновение, его тело осталось напряжённым под моими ладонями. А потом... потом в нём что-то оборвалось. Тихий, сдавленный звук, похожий на стон или рыдание, вырвался у него из груди. И он ответил.
Его губы размягчились, отозвались. Сначала неуверенно, почти робко, как будто он забыл, как это — позволять себе это. Потом — с нарастающей, жадной нежностью. Его руки поднялись, обвили мою шею, пальцы впутались в мои ещё влажные у корней волосы. Он целовал меня так, будто пытался напиться. Так, будто это был не поцелуй, а глоток воздуха после года под водой.
Не было ничего больше. Ни рук, блуждающих под одеждой. Ни попытки снять это проклятое полотенце. Только это. Только губы. Только дыхание, смешивающееся в одном ритме. Только тепло наших тел, разделённое тонкими слоями ткани, но от этого ставшее лишь острее, значимее.
Мы стояли посреди комнаты, в луже утреннего света, и просто целовались. Минуту. Две. Время потеряло смысл. В этом поцелуе было прощание с тем кошмаром. И приветствие — нашему новому, хрупкому «сейчас». В нём была вся любовь, которая не сгорела, вся тоска, которая не выцвела, и вся надежда, которую мы оба боялись произнести вслух.
Когда мы наконец разомлели, это было естественно, как отлив. Наши лбы соприкоснулись. Дыхание было сбившимся, тёплым.
— Люци, я... я... — его голос задрожал, срываясь на хриплый шёпот. Он не смог договорить. Но ему и не нужно было. Вместо слов он улыбнулся. Не широко, не радостно. Это была усталая, потрёпанная, счастливая улыбка. Улыбка человека, который наконец-то перестал держать плотину и позволил реке течь своим путём.
Мы не сказали больше ничего. Просто стояли, дыша одним воздухом, чувствуя, как наше бешеное сердцебиение постепенно замедляется, приходя в один, общий, спокойный ритм. Поцелуй закончился. Но всё только началось. И в тишине комнаты, наполненной запахом новых вещей и старой, непреходящей любви, это было яснее ясного.
Он подошел к пакетам и, немного покопавшись, достал оттуда сложенный комплект одежды. Аккуратно, почти робко, вручил мне его.
— Тебе сегодня подойдёт это, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, непривычная нотка смущения. Будто он не просто дарил вещи, а признавался в чём-то.
Потом, спохватившись, добавил:
— Не хочешь вместе позавтракать? Другие уже ушли... по делам. Мы сможем побыть одни.
— Ну, можно, — согласился я, стараясь, чтобы голос звучал естественно.
Он кивнул и вышел, оставив меня наедине с подарками. Я привёл себя в порядок, с некоторым усилием облачившись в новую одежду. Потом взял в руки телефон. Коробка, белая, нетронутая. iPhone 7. Последняя модель. Я осторожно провёл пальцем по глянцевому экрану. Моя семья никогда не смогла бы позволить себе такое. Это была вещь из другой вселенной, которая теперь лежала у меня в руке. Рядом на столе мерцал новенький ноутбук — на такой я когда-то копил сам, но тот, старый, обратился в пепел. Эти предметы были одновременно и жестом невероятной щедрости, и немым укором: "Смотри, я могу заменить всё, что ты потерял из-за меня. Кроме самого главного".
На выходе из комнаты я остановился перед зеркалом в прихожей. Отражение было чужим и в то же время знакомым. Тёмные, свободные брюки из мягкой шерсти и кофта густого, тёмно-красного цвета с высоким, облегающим горлом и длинными рукавами. Цвет был смелым, почти вызывающим на моём обычно блёклом фоне. Костюм сидел... странно. Брюки оказались великоваты в талии. Пришлось затянуть кожаный ремень на лишнюю дырку, отчего ткань мягко собралась складками. Это было не идеально. Но в этом была какая-то правда — правда моего всё ещё не оправившегося тела, правда его попытки угадать мой размер и небольшой промах. Это не был образ из журнала. Это был я, одетый его руками. И в этом была своя, странная интимность.
Я вышел и направился на кухню. Запах кофе и жареного бекона витал в воздухе. И там, посреди этой современной, сияющей никелем и стеклом кухни нового "Альтаира", стоял Джон.
Он был спиной ко мне, сосредоточенно что-то помешивая на сковороде. На нём были простые темные тренировочные брюки и серая футболка, закатанная по локти. Его поза, обычно такая собранная и уверенная, сейчас казалась немного неловкой, сосредоточенной на простом бытовом действии. Он выглядел... обычным. Не наследником состояния, не главой братства, а просто человеком на кухне.
Увидев эту картину, я не смог сдержать улыбку, а потом и тихого смешка.
Он обернулся на звук, бровь вопросительно поползла вверх.
— Эй. Что смешного? — спросил он, но в углах его губ тоже заплясала улыбка.
— Просто... — я сделал шаг ближе, облокотившись о дверной косяк. — Не так уж часто увидишь таких, как ты, на кухне. Особенно в таком... амплуа.
Он фыркнул, снова повернувшись к плите, но я видел, как его уши слегка покраснели.
— Ну, знаешь ли, даже нам, сирым и убогим, иногда приходится обслуживать себя самим, — отозвался он с преувеличенной важностью в голосе. — Особенно когда хочешь произвести впечатление на... гостя с особенными гастрономическими потребностями после больничной диеты.
Он бросил на меня быстрый взгляд через плечо, и в его глазах промелькнул тёплый, почти домашний огонёк. В этом простом моменте, среди запаха завтрака и его легкой неловкости, было больше настоящего "начала", чем во всех идеальных интерьерах и дорогих подарках. Это был наш первый, обычный, ничем не примечательный момент в новой жизни. И от этого он был бесценен.
Я смотрел на него, пока он расставлял тарелки. Утром я видел его в безупречной классической рубашке и серых брюках — его привычном, почти униформе аристократа. А сейчас он стоял передо мной в простых спортивных штанах и футболке, из-под которой проступали контуры плеч без привычного пиджака. Он выглядел... настоящим. Без позолоты, без маски безразличного богача. Таким, каким он, возможно, был только наедине с собой — чуть неловким, сосредоточенным на простых вещах.
— А почему ты переоделся? — спросил я, подходя к столу.
Он слегка пожал плечами, отодвигая для меня стул.
— А, я просто очень неаккуратный на кухне, — признался он с лёгкой, смущённой ухмылкой. — Не хотел оставить пятно на рубашке. Особенно.
"Особенно". Это слово повисло в воздухе. Особенно сегодня. Особенно для тебя. Особенно потому, что эта рубашка — часть той маски, которую он сейчас сбросил.
Он поставил передо мной тарелки. Это был не просто завтрак — это было заявление. Здоровенная порция овсяной каши, щедро посыпанной свежими ягодами — явно не из консервной банки с базы. Идеальная яичница-глазунья с хрустящим беконом. Чашка кофе, от которого шел густой, насыщенный аромат. И, как маленький, почти стыдливый жест нежности, — аккуратный кусочек чизкейка на отдельной тарелочке.
— Ого, — выдохнул я, садясь. Взгляд перебегал с одного блюда на другое. — Ты умеешь так готовить?
Он сел напротив, наливая себе кофе.
— Ну, когда жил в Техасе, помогал с готовкой тёте, — ответил он просто, глядя в свою чашку. — Она считала, что мужчина должен уметь накормить себя и тех, кто ему дорог, без помощи прислуги. Особенно на ферме. Учила всему — от омлета до стейка на углях.
Он говорил об этом так легко, как о чём-то само собой разумеющемся. Но для меня это было открытием. "Техас". "Тётя". "Ферма". Это были обрывки той другой жизни, о которой он кричал в отчаянии в своей комнате год назад — жизни, которую у него отняли. И вот теперь, здесь, на этой кухне, он ненадолго вернулся к ней.
— Вернулся бы туда? — вырвался у меня вопрос, прежде чем я успел его обдумать. Он прозвучал тише, чем я хотел, но в тишине кухни был слышен отчётливо.
Вопрос, казалось, слегка ошарашил его. Он на мгновение застыл, вилка с кусочком бекона замерла в воздухе. Затем он медленно опустил её, и его взгляд стал отстранённым, уносясь куда-то далеко, за пределы этих стен, за пределы Оксфорда.
— Да, — прошептал он, и голос его звучал как эхо из другого измерения. — Тогда жизнь была такой... красочной. Простой. Без этих проклятых обязательств, вечных переговоров и чувства, что ты — пешка в чужой игре. Только солнце, простор, усталость в мышцах к вечеру и сон, который приходил сразу, без бесконечных мыслей.
Он замолчал, его пальцы сжали край стола. Потом он поднял на меня глаза, и в них была уже не ностальгия, а что-то более острое, почти испуганное.
— Но... если бы меня не забрал Уильям... встретил бы я тебя?
Вопрос повис между нами, тяжёлый и неожиданный. "Встретил бы я тебя". Эти слова прозвучали не как философское размышление, а как тихая паника. Как осознание того, что все его мучения, вся эта невыносимая жизнь в золотой клетке, возможно, имела одну-единственную, искупительную причину. Меня.
Он говорил это не громко, но каждое слово падало на кафель кухни с весом свинцовой гири. Он смотрел не на меня, а в свою почти пустую чашку, будто черпая в ней силы, чтобы выговорить это вслух.
— Они... — он начал, и в его голосе послышалось ледяное, усталое презрение. — Приняли тот факт, что моя свадьба не состоялась тогда и не состоится в принципе. Скандал, пожар, моё "эмоциональное состояние"... Всё это можно списать на трагедию, на шок. Это — приемлемые для их мира причины. Общественность это переварит. Это досадная неудача.
Он поднял глаза. В них не было ни боли, ни даже злости. Было лишь полное, безразличное понимание правил игры, в которую он был втянут с рождения.
— Но... они не приняли тот факт. Мой. — Он сделал паузу, давая мне осознать разницу. Не "несостоявшуюся свадьбу", а его суть. — Будь я нашёл себе другую девушку из их круга после Кэтрин, пусть даже без титула, но с приличной родословной... всё было бы иначе. Недовольный кивок, но принятие. "Мальчик остепенится". А тут...
Он махнул рукой в пространство между нами, и этот жест был полон горькой иронии.
— А тут я нашёл себе парня. Студента-медика из провинции. И они смотрят на меня теперь не как на чёрную овцу, а как на... второсортного человека. На бракованный продукт. На того, кто не просто ошибся, а испортил саму основу. Фамилию, кровь, преемственность. Я для них теперь — слабое звено. Пятно. Извращение, которое можно терпеть, пока я полезен, но которое никогда больше не будет своим в полном смысле.
Он произнёс это с такой леденящей отстранённостью, будто говорил о ком-то постороннем. И от этого было ещё страшнее. Потом его взгляд наконец встретился с моим, и в нём ледяная кора дала трещину, открыв ту самую, пылающую внутреннюю решимость.
— Но мне наплевать, — сказал он, и теперь в его голосе зазвучала сталь. Не крик, а тихое, неоспоримое заявление. — Пусть считают. Пусть шепчутся за спиной. Пусть вычёркивают из завещаний. Мне. Наплевать.
Он встал из-за стола, обошёл его и остановился прямо передо мной. Не касаясь, просто стоя близко, так что я видел каждую мельчайшую чёрточку на его лице, каждую искру в его серых глазах.
— Я люблю тебя, — произнёс он с убийственной простотой, без пафоса, без романтики. Как констатацию самого важного, незыблемого факта в своей вселенной. — И только тебя. Не их одобрение. Не их деньги. Не их проклятое "наследие". Только тебя. И если этот выбор делает меня второсортным в их глазах... — он сделал крошечную, едва уловимую паузу, и уголок его рта дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, — ...то я рад быть второсортным. Потому что с тобой я впервые в жизни чувствую себя первосортным человеком. Настоящим. Не тем, кем меня вылепили.
Моя рука легла на его — та самая, что только что держала вилку, теперь коснулась его холодных, напряжённых пальцев. И в тот же миг мир схлопнулся.
Не звук, не запах. Видение. Резкое, как удар по глазам вспышкой. Я не просто представил — я увидел.
Другая комната. Кабинет. Тёмное дерево, тяжёлые шторы, запах сигар и старой власти. И они.
Джон. Но не тот, что стоит сейчас передо мной. Другой. Искажённый невыносимой болью, яростью и отчаянием. Лицо заплаканное, бледное, глаза горящие лихорадочным блеском. В его руке, прижатой к собственному горлу, сверкает лезвие перочинного ножа. Не для убийства — для угрозы. Последней, отчаянной.
— Я останусь при своём мнении! — его голос, хриплый от крика, разрывает гнетущую тишину кабинета. — Ты ничего не сделаешь, Уильям! Ничего!
А напротив него, за массивным столом, сидит Уильям Брук. Не шелохнувшись. Его лицо — маска из гранита. Ни страха, ни паники. Только глубочайшее, леденящее разочарование. И ещё — холодное, аналитическое наблюдение, будто он оценивает эффективность театральной постановки.
— Джонатан, — его голос звучит тихо, но перекрывает крик сына своей ледяной, неоспоримой весомостью. — Прекрати этот цирк. Ты не убьёшь себя. Ты слишком для этого... труслив. И слишком любишь комфорт, который даёт тебе моё имя.
Джон вздрагивает, как от пощёчины. Нож в его руке дрожит.
— Прими меня таким, какой я есть! — это уже почти мольба, вырванная из самой глубины, сквозь ярость.
Уильям медленно откидывается в кресле. Его взгляд скользит по Джонатану с таким отвращением, будто тот — что-то неприятное и липкое, принесённое на подошве.
— Таким, какой ты есть? — он повторяет с лёгкой, ядовитой растяжкой. — Ты имеешь в виду — слабым? Сломленным? Извращенцем, который вместо того, чтобы выполнить свой долг перед семьёй, предпочитает возиться с мужчинами и устраивать истерики с кухонной утварью? Да, Джонатан. Я вижу, какой ты есть. И я... разочарован. Глубоко.
Последнее слово падает, как приговор. Не крик, не проклятие. Разочарован. Оно звучит в тысячу раз страшнее любой ярости. Это значит — ты не оправдал вложений. Ты — брак. Ты — неудавшийся проект.
Видение резко оборвалось, как оборванная плёнка.
Я дёрнул руку, как от касания раскалённого металла. Пальцы сами сжались в кулак, прижимаясь к груди, будто пытаясь защитить сердце от увиденного. Джон насторожился. Его взгляд, только что полный саморазоблачения и решимости, мгновенно сменился тревогой.
— Что такое? — спросил он, сделав шаг вперёд. — Люциан?
Его голос был острым, обеспокоенным. Он видел, как побледнело моё лицо, как дрогнули веки. Я отвёл взгляд, уставившись в узор на скатерти, пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли в кучу.
— Просто... эм, — я сглотнул, чувствуя, как сухость во рту мешает говорить. — Голова заболела. Резко. Прости.
Ложь. Грубая, неумелая ложь, которая повисла в воздухе толстым, липким пятном. Он не мог не почувствовать её фальшь. Он же знал, что я не из тех, кто жалуется на головную боль в решающие моменты. Особенно после такого разговора.
Он взял ложку с края моей тарелки. Движение было настолько естественным, настолько неожиданно нежным, что я замер. Он не спрашивал. Он просто поднёс ложку, полную тёплой овсянки с ягодами, прямо к моим губам. Жест был интимным, почти материнским, таким, каким кормят маленького ребёнка или того, кто слишком слаб, чтобы сделать это сам.
Я дрогнул. Не от отвращения, а от потрясения. От этой внезапной, беззащитной заботы, которая пробила все мои барьеры гораздо сильнее, чем любые страстные признания. Его глаза смотрели на меня серьёзно, ожидающе, без тени смущения.
— Сходим погуляем, — сказал он тихо, пока ложка всё ещё висела в воздухе между нами. — Хорошо, что сейчас воскресенье.
Мой мозг отчаянно буксовал. Я-я... я не знал, что сделать. Проглотить кашу? Ответить на его приглашение? Оба действия казались в этот момент одинаково сложными и значимыми. Я застыл с приоткрытым ртом, чувствуя себя полнейшим идиотом.
Видя моё замешательство, его губы дрогнули. А потом он рассмеялся. Негромко, но искренне. Звук был тёплым, живым, и он, как луч солнца, мгновенно растопил лёд моей растерянности.
— Ха-ха! — он усмехнулся, и в его глазах вспыхнули знакомые искорки того самого Джона, которого я знал до всего этого ада — озорного, чуть насмешливого, настоящего. — Я, конечно, не против тебя покормить, но я тоже хочу есть. Не собираюсь всё утро простоять с ложкой в руке.
Его смех и эта шутка вернули меня в реальность. Я почувствовал, как щёки наливаются жаром от смущения, и наконец проглотил кашу, которую он всё это время держал у меня под носом. Вкус был сладким и тёплым.
— Идиот, — пробормотал я, но уже улыбаясь в ответ. — Сам ешь. А гулять... да, пожалуй. Только... — я кивнул на свою трость, — не быстро.
— Никуда не торопимся, — он отложил ложку и принялся наконец за свой завтрак, но взгляд его был ясным, спокойным. Тот странный, леденящий момент с "головной болью" и неловкое кормление с ложечки будто растаяли, оставив после себя не смущение, а какую-то новую, более глубокую близость. Он показал, что может заботиться. Я показал, что могу принять эту заботу, даже будучи смущённым до смерти. И теперь нам предстояло просто выйти на улицу и сделать то, что нормальные люди делают по воскресеньям — гулять.
Мы проглотили завтрак, и эта простая, почти ритуальная трапеза будто поставила точку на утренних бурях. Но как только мы вышли на улицу, под холодное, но ясное воскресное небо, Джон совершил неожиданный манёвр. Быстрым, уверенным движением он вырвал мою трость прямо у меня из руки и откинул её в сторону, к стене особняка.
Я аж подпрыгнул от неожиданности, инстинктивно ища опору.
— Эй!
— Возьми меня под руку, — сказал он просто, подставляя локоть. — Так будет легче. И надёжнее.
Протест замер у меня на губах. Это был не жест контроля. Это был жест... единения. Он предлагал стать моей опорой. В прямом смысле. Я медленно, всё ещё недоверчиво, обхватил его руку выше локтя. Его мышцы были напряжены, готовые принять на себя часть моего веса. И правда — с его поддержкой идти стало ощутимо легче, чем с этой бездушной деревяшкой.
Мы зашагали. Не быстро. Медленно, по-воскресному, по знакомым и незнакомым дорожкам Оксфорда. Ветер гулял в переулках, задувал под полы моего пальто, заставляя ёжиться. Лишь изредка под ногами проносился сухой, шуршащий лист, напоминая о прошедшей осени. Было тихо. Спокойно. И в этой тишине наши шаги, синхронизируясь, казалось, выстукивали новый, мирный ритм.
— Люциан!
Голос прозвучал сбоку, звонкий, радостный, чисто женский. Я не успел даже обернуться, как кто-то с размаху обнял меня сзади, едва не сбив с ног. Знакомый запах дорогих духов и лака для волос.
— Шарлотта... — выдохнул я, оборачиваясь в её объятиях и приобнимая в ответ. По её заботе, такой прямой и бесцеремонно-сестринской, я скучал, сам того не осознавая. — Ты почему не сказала, что приедешь? — спросила она, отстраняясь и хлопая меня по щеке с напускным недовольством, но глаза её сияли. — Боже, я так рада! Вроде целый. Как здоровье?
— А, всё нормально, — я пожал плечами, чувствуя лёгкую неловкость под её пристальным взглядом. — Гораздо лучше. Спасибо.
Её острый взгляд скользнул с меня на Джона, который стоял в стороне, сохраняя вежливую, но отстранённую позу. В её глазах мелькнуло мгновенное узнавание, смешанное с любопытством и лёгкой настороженностью. Она знала его, конечно. Весь Оксфорд знал Джонатана Брука. Но в каком контексте?
— А это? — спросила она прямо, кивнув в его сторону.
Я открыл рот, чувствуя, как привычная стена неловкости и сокрытия нарастает внутри. Как представить его? Как «главу братства»? Как «старого друга»? Слова застряли в горле.
— А... Джонатан, мы...
— Мы пара.
Джон влез в паузу. Не громко, но чётко. Без колебаний, без оглядки. Просто констатировал факт. Голос его был ровным, но в нём слышалась та самая стальная решимость, что звучала на кухне.
Резкая смена тона заставила вздрогнуть даже воздух вокруг. Шарлотта развернулась к Джону всем телом, её игривая улыбка сменилась холодной, острой маской гнева. Её глаза, только что тёплые и любопытные, теперь сверкали, как лезвия.
— Эй! — её голос стал низким, грубым, лишённым всякой светской оболочки. Она ткнула пальцем в его направлении. — Так это ты? Тот самый, кто чуть не лишил меня друга? Ты его убить хотел, что ли, в том своём театральном инферно?
Слова ударили, как пощёчины. Джон отступил на полшага под их напором. Его лицо, только что спокойное и уверенное, напряглось, бледность проступила сквозь загар. Он не ожидал такой яростной атаки. Не ожидал, что кто-то встанет на мою сторону с такой неистовой, животной преданностью.
— Шарлотта... — начал я, пытаясь вклиниться, но она отрезала мне жестом.
— Молчи, Люци. Это между нами, — не оборачиваясь, бросила она мне, не сводя глаз с Джона. — Ну? Говори. Красавчик. Наследничек. Ты вообще представляешь, что он вынес? Что я видела, когда приезжала в больницу? Его мать, которая не могла говорить, а только плакала у его кровати?
Джон сглотнул. Его челюсть сжалась. Он не стал оправдываться, не стал прятаться за словами. Он принял удар.
— Да, — сказал он тихо, но так, что было слышно каждое слово. — Это я. И я представляю. Каждый день. Каждую ночь.
— О, представляешь! — она фыркнула, полная сарказма. — Как удобно! А я видела. Видела шрамы. Видела боль. И всё из-за твоей... твоей благородной попытки свалить с себя ответственность красивым жестом!
— Шарлотта, хватит! — на этот раз мой голос прозвучал твёрже, чем я сам ожидал. Я сделал шаг вперёд, отпуская руку Джона, и встал между ними. — Это не твоё дело.
— Не моё дело? — она посмотрела на меня, и в её глазах на миг мелькнула настоящая боль. Боль за меня. — Ты мой друг. Единственный, кто не смотрел на меня как на дурочку с деньгами. И его, — она снова ткнула пальцем, — его «красивые жесты» почти тебя убили. Я имею право сказать то, что думаю!
Джон молчал. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было гнева. Было понимание. И даже... уважение. Он видел в ней не истеричку, а львицу, защищающую своего. И, возможно, в глубине души, он был ей благодарен за то, что она говорит то, чего я, по его мнению, сказать не смел или не хотел.
— Он спас меня, — вдруг тихо сказал я. Шарлотта замолчала, уставившись на меня. — В последний момент. Он не "хотел убить". Он хотел... сдаться. А я не дал. И чуть не сгорел за компанию. Это был выбор двух идиотов. Не одного.
Я посмотрел на Джона, а потом снова на Шарлотту.
— И он уже заплатил за это. Больше, чем ты можешь себе представить. Так что... отстань. Пожалуйста.
Шарлотта замерла. Её гнев медленно схлынул, оставив после себя усталость и ту самую, неизбывную заботу. Она посмотрела на Джона, потом на меня, на то, как я снова инстинктивно опёрся на его руку.
— Ладно, — выдохнула она, сдаваясь. — Ладно, чёрт. Ты всегда был упрямым ослом. — Она ткнула меня пальцем в грудь, но уже без злобы. — Но если он снова...
— Не будет, — твёрдо сказал Джон, впервые обращаясь к ней напрямую. — Никогда.
Они обменялись долгими, оценивающими взглядами — два сильных, своевольных человека, которые только что столкнулись из-за меня и, кажется, нашли некое хрупкое взаимопонимание. Не дружбу. Но перемирие, скреплённое общей заботой об одном и том же "упрямом осле". И в этой ссоре, странным образом, наша новая реальность — реальность, где мы "пара", — была проверена на прочность и, кажется, выдержала первый удар извне.