Глава 10 И снова ты
Тихий, почти мирный месяц. Получил от Кейси одно короткое сообщение: "Джонатану лучше. Кошмары ушли. Спасибо". Ответил скупым: "Рад. Всего доброго". И постарался забыть. Работа, рутина, плоский горизонт. Я почти начал дышать ровно.
Пока в один из вторников не сработал пейджер. Экстренный вызов. Несчастный случай на ранчо — мужчина упал с лошади, та протопталась по ноге. Тяжёлая травма, нужна оценка перед транспортировкой. Как свободный терапевт, я поехал.
На месте была уже картина: переполох, испуганные люди, вдалеке металась лошадь. Пациента только что погрузили в скорую. Я успел лишь кратко побеседовать с коллегами: открытый многооскольчатый перелом голени, шок, пациент в сознании, но заторможен. Его имя, которое кричал ему напарник, пока они его несли, я не разобрал из-за ветра. Я отдал указания по иммобилизации и обезболиванию и поехал обратно, чтобы встретить их уже в приёмном покое нашей больницы и взять управление случаем на себя.
Вернувшись, я направился прямо в травмпункт. Воздух пах антисептиком и адреналином. За занавеской третьего бокса — движение, голоса. Я отодвинул штору.
Он лежал на каталке. Лицо бледное, в пятнах грязи и пота, светлые волосы прилипли ко лбу. Глаза были закрыты, губы плотно сжаты от боли. На нем — рваная рабочая рубашка и джинсы, вся одежда в пыли и траве. На стуле в углу валялась коричневая ковбойская шляпа с широкими полями.
И черты лица. Очертания скул, линия подбородка, разрез глаз — всё это ударило меня в солнечное сплетение с такой силой, что я физически отшатнулся, схватившись за штору. Мир накренился. Джон.
Но нет. Не может быть. Мозг лихорадочно искал отличия: этот мужчин был, возможно, чуть грубее, загорелее, в его чертах была приправленная солнцем и физическим трудом резкость, которой у того, оксфордского Джона, не было и в помине. Но основа... основа была чудовищно, предательски знакомой.
Я заставил себя сделать шаг вперёд. Профессионализм — мой панцирь, моя крепость — сработал.
— Состояние? — спросил я у медсестры, голосом, который казался мне чужим.
— Стабильное, но болезненное. Давали фентанил. Ориентируется, но слегка спутан.
Я подошёл к каталке. Он открыл глаза. Они были того же серо-зелёного оттенка, но туманными от шока и опиатов. Взгляд скользнул по мне, не узнавая, не фокусируясь. Просто ещё одно лицо в белом халате в калейдоскопе боли.
— Сэр, как вас зовут? — спросил я, наклоняясь. Стандартный вопрос. Проверка.
Его губы шевельнулись. Он сглотнул, пытаясь собрать мысли.
— Джо... натан, — прошептал он хрипло. — Джонатан... Эванс.
Джонатан Эванс.
Имя прозвучало в тишине бокса как выстрел. Настоящая фамилия. Та самая. Та, что была в тех сухих, официальных бумагах об отказе семь лет назад.
Кровь отхлынула от моего лица. Я почувствовал, как холодеют кончики пальцев. Это было уже не просто сходство. Это было имя. Его имя.
Но Техас велик. Имен много. Совпадения случаются. Это должно быть совпадением. Потому что если это не совпадение... то всё, вся моя хлипкая конструкция под названием "новая жизнь", рухнет здесь и сейчас.
— Хорошо, Джонатан, — сказал я, и даже сам удивился, как ровно и спокойно прозвучали слова. — Сейчас мы сделаем снимок и определим, как лучше помочь вашей ноге. Вам потребуется операция.
Я отдал распоряжения, заполнил бумаги механически, будто моё сознание плыло где-то над телом. Всё время, пока мы готовили его к рентгену, я чувствовал его взгляд на себе. Туманный, неосознанный. Он не узнал меня. Обезболивающее и шок сделали своё дело.
Неделю я держался. Занимался другими пациентами, заполнял бумаги, делал вид, что истории под фамилией "Эванс" в ортопедическом отделении не существует. Но что-то в сердце грызло — настырное, неумолимое. Рациональные доводы о "совпадении" рассыпались в прах, стоило вспомнить его голос, черты лица под грязью, это имя — Джонатан Эванс.
И я сдался.
Узнав, что операция прошла успешно, пациент в сознании и уже переведен в общую палату, я набрался... не смелости. Скорее, отчаянного любопытства, смешанного с давно забытой, болезненной надеждой.
Он лежал, уставившись в потолок, нога в сложной конструкции на вытяжении. Выглядел бледным, уставшим, но уже не тем потерянным человеком в шоке. Увидев меня в дверях, он лишь слегка повернул голову, и в его глазах не промелькнуло ничего, кроме вежливой отстранённости незнакомца к врачу.
— Добрый день, мистер Эванс. Как ваше самочувствие? — спросил я, останавливаясь у койки. Голос звучал ровно, профессионально.
Он кивнул, слабо улыбнувшись.
— Лучше, спасибо. Боли почти нет. Доктор говорит, с ногой всё будет в порядке, но процесс долгий.
— Это хорошие новости.
Я сделал паузу, будто проверял график на планшете. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу.
— Вы... не из этих мест? — спросил я как можно небрежнее.
Он на мгновение насторожился, взгляд стал чуть острее.
— Не совсем. Живу здесь несколько лет. А почему спрашиваете?
— Просто... показалось, что я где-то вас видел. До больницы. — Я рискнул встретиться с ним взглядом.
Его глаза, серо-зелёные, изучали моё лицо. В них не было узнавания. Только лёгкая настороженность и усталость.
— Вряд ли, доктор... простите, как вас?
— Грейвс. Люциан Грейвс.
Я произнёс своё имя чётко, впиваясь в него взглядом, пытаясь пробить эту стену неведения. Но его лицо оставалось пустым. Только вежливая учтивость.
Это было невыносимо. Он смотрел на меня как на пустое место. Семь лет вычеркнуты. Словно и не было ничего: ни огня, ни тайн, ни "Альтаира", ни тех бессонных ночей в Оксфорде, когда мир сужался до пространства между нами.
Отчаянная, едкая обида поднялась комом в горле. Я не выдержал. Это была глупость, непрофессионализм, срыв — но я уже не мог молчать.
Я шагнул ближе, загораживая ему свет от окна, и опустил голос до шёпота, который был слышен только нам двоим в этом стерильном, пахнущем лекарствами мире.
— Джонатан Эванс? — начал я, и он снова кивнул, уже с явным недоумением. — А как насчет... Джонатана Брука?
Он замер. Абсолютно. Перестал дышать. Глаза, такие спокойные мгновение назад, расширились, наполнились чистым, животным ужасом. Он узнал этот титул. Узнал его в моём голосе.
Я не отступал, глотая ком в горле.
— "Альтаир". Оксфорд. — Я назвал это, как пароль, как проклятие. — Люциан Грейвс. Помнишь? Или и это стёрлось?
Он пытался отодвинуться, но был прикован к койке. Его рука с катетером дёрнулась. Губы побелели.
— Вы... Вы ошибаетесь. Я не... — голос его сорвался, стал хриплым.
— Не лги, — прошептал я с силой, которой не чувствовал. — Ты исчез. Оставил письмо. Просил не искать. И вот я, чёрт возьми, не искал! А ты сам упал с лошади прямо ко мне в больницу! Это что, шутка? Последняя насмешка?
В его глазах, помимо ужаса, мелькнуло что-то ещё — боль, растерянность, а потом... щемящее, невыносимое облегчение. Стена рухнула.
— Люциан... — его голос был едва слышен, сломанный и хриплый. — Боже правый... Люци...
Он не закончил. Я не дал. Всё, что копилось семь лет — гнев, боль, пустота, бесконечные вопросы — вырвалось наружу одним неконтролируемым импульсом. Я наклонился и захватил его губы своими.
Это не был нежный поцелуй воссоединения. Это было столкновение. Гневный, отчаянный, солёный от его внезапных слёз и горький от моих невысказанных упрёков. Он сначала замер, потом его свободная рука вцепилась мне в халат, не отталкивая, а притягивая, с силой, от которой захватило дух. Это был поцелуй-битва, поцелуй-обвинение, поцелуй-вопрос, на который не было слов. В нём было всё: семь лет молчания, семь лет бегства, семь лет жизни в параллельных мирах, которые вдруг, жестоко и нелепо, столкнулись здесь, в палате техасской больницы, под мерцающей люминесцентной лампой, с запахом антисептика и тихим гулом аппаратуры.
Мы оторвались одновременно, задыхаясь. Он смотрел на меня, его глаза блестели, дыхание сбилось.
— Ты... — попытался он сказать.
— Замолчи, — перебил я, ещё не отпуская ворот его больничной рубашки, чувствуя бешеный пульс у него на шее. — Просто... замолчи. Сначала.
Потому что слова придут потом. Сейчас было только это: шок, ярость, невероятное облегчение и понимание, что ничего не кончилось. Всё только начинается снова. И на этот раз — с переломанной ногой и семью годами груза между нами.
Мы оторвались, задыхаясь. В палате стояла оглушительная тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Джона и гулом в моих ушах. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых бушевала буря — шок, признание, а потом — нарастающая паника.
— Люциан, — выдохнул он, и это имя на его устах после стольких лет молчания обожгло сильнее любого поцелуя. — Ты не должен был... ты не должен был меня найти. Я не должен был...
— Найти? — моё собственное дыхание вырвалось резким, горьким смешком. Я отступил на шаг, будто его паника была заразной. — Я тебя не искал, Джон. Это ты приехал ко мне. На скорой. Ты сам врезался в мою жизнь. Снова.
Он попытался приподняться, зашипел от боли в ноге и упал на подушки.
— Это случайность! Я не знал, что ты здесь! Я не...
— А что ты знал? — голос мой сорвался, наконец выпуская наружу всю ярость, которую я давил в себе неделю. — Что ты всегда знал? Что можно всё бросить и уйти без единого слова? Что можно оставить человека в пепле и считать, что ты поступил правильно?
— Я поступил так, чтобы защитить тебя! — выкрикнул он, и в его голосе впервые прорвалась ответная ярость, отчаянная и безнадёжная. — Ты не понимаешь, что тогда творилось! Угрозы были реальными! Против меня, против тебя, против всех, кто рядом! "Альтаир" был не клубом для избранных, Люциан, он был долговой ямой, залитой кровью! Моя фамилия, моё наследство... это был приговор!
— И твоим решением был побег? — я закипел. — Бросить всё? Бросить... меня? Не поговорить, не попытаться вместе что-то придумать, а просто... стереть себя? Я для тебя что был, Джон? Ещё одним активом, от которого нужно избавиться для чистоты портфолио? Слабым местом в твоей обороне?
— Ты был самым важным! — он кричал теперь, невзирая на то, что его может услышать вся палата. Его лицо исказила гримаса боли — не физической, а той, что сидела в нём все эти годы. — Именно поэтому! Потому что я смотрел на тебя и видел, как ты пытаешься встать после того ада с пожаром, как ты строишь свою жизнь заново... и знал, что если останусь, то приведу этот кошмар прямо к твоему порогу! Я должен был убраться с твоего пути!
Его слова должны были тронуть. Но они падали на почву, удобренную семью годами одиночества, профессионального выгорания и горькой уверенности, что меня просто выбросили за ненадобностью.
— О, какой благородный рыцарь! — яростно прошипел я. — Жертвует собой ради спасения невинного. Только забыл спросить, хочет ли невинный быть спасённым таким способом! Ты думал, я буду тебе благодарен? Что я скажу «спасибо» за эти семь лет пустоты?
— А что я должен был сделать?! — его голос сломался. — Привести к тебе киллеров? Или дождаться, пока тебя, как моего брата, не найдут в канаве? Ты выжил, Люциан! Ты стал врачом! Ты жив! Разве это не то, что должно было случиться?
— Я не жил! — выкрикнул я, и это была чистая правда, вырвавшаяся из самого нутра. — Я существовал! Как робот! Я закрылся, потому что единственный человек, который заставил меня снова что-то чувствовать, преподнёс мне мастер-класс по тому, как всё это отнять! Ты не защитил меня, Джон. Ты сломал меня. Окончательно.
Он замер, смотря на меня, и в его глазах что-то погасло. Похоже, мои слова достигли цели.
— И что теперь? — спросил он тихо, устало. — Я здесь. С переломанной ногой. И с той же старой опасностью, которая, возможно, никуда не делась. И с... с новой жизнью.
Эти слова прозвучали как ледяной душ. "Новая жизнь". Кейси. Джонатан-мальчик.
— Да, — прошипел я, окидывая его взглядом с ног до головы — больного, беспомощного, но уже устроившегося здесь, в Техасе. — Новая жизнь. С невестой. С пасынком. Уютно устроился, да? Нашёл себе тихую ферму, только не в Италии, как мы мечтали, а здесь. И новую семью. Быстро ты меня заменил.
Его лицо исказилось от непонимания, а потом — от жгучего оскорбления.
— Что? Ты думаешь, я... Кейси? Это не так! Это...
— Не продолжай, — я резко поднял руку, отрезая его. Боль была слишком острой, слишком свежей. Логика, все его "опасности" и"жертвы"рассыпались в прах перед этим простым, житейским фактом: у него была другая жизнь. Без меня. — Мне всё ясно. Ты не просто сбежал от угроз. Ты сбежал ко всему этому. Нашёл себе прибежище. А меня... меня просто использовал, пока было удобно. Пока в Оксфорде было страшно и одиноко. А когда пришла пора взрослых решений, ты просто перелистнул страницу. Я был той самой "тенью прошлого", от которой ты так хотел избавиться.
— Люциан, это чудовищная ложь! — он попытался снова схватить меня за халат, но я отшатнулся. — Я никогда... Кейси, она... её бывший муж, Сэм, он был частью той же истории! Я пытался... я чувствовал ответственность! Это не то, что ты думаешь!
Но я уже не хотел слушать. Слишком много лжи. Слишком много лет молчания. Слишком больно видеть, как все мои худшие подозрения, все ночные кошмары о том, что он просто нашёл кого-то получше, оказались правдой.
— Знаешь что? Не важно, — сказал я, и голос мой стал ледяным, ровным, каким он был все эти годы в Хьюстоне. Доктор Грейвс вернулся, вытеснив того сломленного, любящего юношу из Оксфорда. — Я выполню свою врачебную обязанность. Сообщу твоей невесте, где ты находишься. А дальше... делай что хочешь. Живи своей новой жизнью. Только на этот раз, пожалуйста, сделай это подальше от меня. Окончательно.
Я развернулся и пошёл к двери, не оглядываясь. Сзади раздался его хриплый, отчаянный крик, полный настоящей, неподдельной агонии:
— ЛЮЦИАН!
Но я уже вышел в коридор, захлопнув за собой дверь. Сердце колотилось, в висках стучало, а внутри была лишь ледяная, знакомая пустота. Он не просто сбежал тогда. Он променял меня. На тихую жизнь, на другую женщину, на чужого ребёнка, которого назвал своим именем — последнее, самое жестокое издевательство.
Я возненавидел и Джона, и тот день, когда мы снова встретились. Было бы лучше, если бы он никогда не находился. Его присутствие было не исцелением, а новой, более изощренной пыткой. Но Оливу я не спешил сообщать об этой "радостной" новости. Была бы моя воля, я бы надавал Джону таких лещей, что мало бы не показалось. Но, к сожалению, я его врач. Печально.
Прошло несколько дней, наверное, три или четыре. Все это время я спал плохо — так, как еще никогда не спал. Не из-за угрызений совести, а из-за кипящей, бессильной ярости. Сны были не о нашей студенческой жизни, а о том письме. О сухом, официальном шрифте. О том, как он променял всё — наш хрупкий, обожженный мир, наши туманные мечты об Италии — на эту ферму в Техасе. Нахрен она ему сдалась? Чтобы ломать себе ноги и маячить у меня перед глазами, как живой упрёк?
Я избегал его палаты как мог, но врач есть врач. Пришлось зайти для плановой оценки состояния. Джон стал куда крепче, чем был в день поступления. На его руках, лежавших поверх одеяла, ясно виднелись мозоли и шрамы — отметины тяжёлого, физического труда. Не того изящного напряжения, что было в Оксфорде, а грубой, земной работы. Он смотрел в окно и обернулся, услышав шаги.
— И как, мистер Эванс, — я сам почувствовал, как выдавил это сквозь зубы, останавливаясь у его койки с планшетом в руках. — Как вы упали с лошади? Что произошло?
Джон смотрел на меня. В его взгляде читалась усталая попытка достучаться, но я был непроницаем.
— Люци...
— Доктор Грейвс, мистер Эванс, — холодно пресёк я, даже не глядя на него, делая вид, что проверяю график процедур.
Он сдался, откинувшись на подушки. Голос его стал ровным, докладным.
— Я с Искрой, э... это имя моей лошади, несколько лет уже. Все было хорошо, мне было запросто ее оседлать и ухаживать за ней. Но в тот день... я не знаю, что это могло быть. У нее глаза всегда темно-зеленые, а тут... они стали странно черными. Я даже не видел в них блеск «живого»... Ну, подумал, мало ли. Показалось, может, приболела. Ну и вывел ее из стойла, а она упала как мертвая. А затем вскочила...
Я перестал делать пометки и поднял на него взгляд. Профессиональный интерес на секунду пересилил личное.
— Упала как мертвая, а затем снова встала?
— Да-да. Я напугался, и вышло так, что упал, а она протопталась по мне. Что это, новое бешенство?
В его голосе сквозь отстраненность пробился страх — не за себя, а за животное. Этот страх был слишком знакомым. Он беспокоился за другое живое существо. Это бесило меня ещё сильнее.
— Если это заразно и для других лошадей или людей, мне придется вызвать специальную службу, мистер Эванс. И вашу ферму оцепят как карантинную зону. Пока не могу ничего сказать точно. Но... ваша нога хорошо заживает. Не забывайте и не отказывайтесь пить лекарства. — Я снова отвернулся к планшету.
— Ты куришь? — вопрос повис в воздухе между нами.
Этот вопрос, такой бытовой и в то же время нагло пересекающий личные границы, заставил меня вздрогнуть.
— Личная жизнь конфиденциальна, мистер Эванс, — отрезал я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Он всегда умел видеть то, что я пытался скрыть. Даже в таком состоянии. — Я все же настаиваю подать запрос в специальную службу, чтобы узнать, что было с вашей лошадью. Вы не знаете, она жива?
Он отвернулся к окну, и его профиль стал резким, напряженным.
— Вроде живая еще... Ну, мне так сказали. Или врут. Многие знают, как я ее любил...
В этой последней фразе было столько горечи и недоверия, что мой врачебный инстинкт снова насторожился. Это звучало не просто как сожаление фермера. Это звучало как подозрение. Что "многие" могли ему навредить. Через лошадь.
Я закрыл планшет с глухим щелчком.
— Запрос будет подан сегодня, — сказал я официально. — Вам сообщат результаты. До завтра, мистер Эванс.
Я вышел из палаты так же быстро, как и зашёл, словно воздух там был отравлен. Закончив смену, наконец, сел в свою машину, которую на днях забрал из ремонта. Легче стало — ехать в тишине, а не слушать в такси оглушительную латиноамериканскую музыку, когда голова и так раскалывается, и знать, что просить водителя выключить её — бесполезно.
Я ехал по шоссе, погружённый в свои мрачные мысли, когда впереди, на повороте, увидел клубы чёрного дыма и неестественный блеск искрящегося металла. ДТП. Серьёзное. Огонь уже лизал одну из машин. Скорой поблизости не было видно — только начинающийся хаос и первые крики.
Инстинкт сработал раньше мысли. Я свернул на обочину и выскочил из машины. Воздух пахло горелым бензином, пластиком и страхом. В стороне, на траве, сидела женщина, не рыдающая, а скорее окаменевшая от ужаса. Я двинулся к ней, проваливаясь в этот кошмар, но сильная рука грубо схватила меня за плечо.
— Уйдите, тут пожар! Взрыв может быть! — закричал пожарный, его лицо было измазано сажей.
Я резко дёрнул плечом, высвобождаясь.
— Я медик! — крикнул я, и мой голос, привыкший отдавать приказы в тишине палат, прорезал шум. — Медик!
Я не стал ждать ответа, рванув к женщине. Она сидела, прижимая к груди маленькое, безвольное тело.
— Мисс, что слу...
— Она не дышит! — её шёпот был громче любого крика. Глаза, огромные от ужата, впились в меня. — Не дышит!.. Помогите! Моя девочка!
На её руках была девочка лет пяти. Лицо восковое, маленькие губы синие. Мать, заливаясь слезами, с невероятным, безумным доверием на слово "медик", почти вытолкнула ребёнка ко мне. Вот это доверие. Слепое и последнее.
Время замедлилось. Звуки сирен, крики, треск огня — всё отступило. Остался только холодный вес ребёнка в моих руках. Я опустился с ним на колени на жёсткую траву. Алгоритм, выбитый годами тренировок, включился сам: запрокинуть голову, проверить дыхание... Его не было. Пульс на сонной... Тишина.
"Нет. Не сейчас. Не здесь".
Я начал СЛР. Один цикл. Второй. Мои ладони, казалось, чувствовали хрупкость маленьких рёбер под ними. Воздух, который я вдувал в её лёгкие, казался бесполезным. «Тридцать нажатий. Два вдоха». Монотонно. Отчаянно. В голове стучало: «Слишком долго. Гипоксия. Слишком долго».
И вот, на очередном цикле, в момент, когда мои ладони легли на центр её грудины для нажатий, это случилось.
Я не просто услышал голос. Я почувствовал его. Он возник не снаружи, а изнутри, в самой кости, в вибрации каждого нерва. Это был не человеческий голос. Он был низким, бездонным, как шум далёкой галактики, и в то же время кристально ясным, проникающим прямо в сознание.
"ТЫ МОЖЕШЬ ВЕРШИТЬ СУДЬБУ. ТЫ ВСЕГДА МОГ. НЕ ОТТАЛКИВАЙ ДАР. ВЕРНИ ЕЁ."
Я замер. Это был не бред, не галлюцинация от стресса. Это было знание, вбитое в самую душу. И пока этот голос звучал у меня в черепе, я почувствовал странное тепло. Оно зародилось не в сердце, а где-то глубже — в самой сердцевине моего существа — и хлынуло вниз по руке, к ладони, все ещё лежащей на холодной грудке девочки.
И я увидел. Не яркую вспышку, а тусклое, едва уловимое свечение. Оно исходило из-под моей ладони, мягкое, золотисто-белое, похожее на светлячка, пойманного в чашу из плоти и кости. Оно пульсировало в такт внезапно забившемуся в висках бешеному ритму. Свет просочился сквозь ткань её платья, окутал её на мгновение — и исчез.
И тут же под моей ладонью дрогнуло. Слабый, еле уловимый толчок. Потом ещё.
Девочка резко, с хриплым всхлипом, вдохнула. Её веки дёрнулись. Цвет, живой, розовый, начал разливаться по её щекам, вытесняя смертельную синеву.
Я отпрянул, как от удара током, разжимая онемевшие пальцы. Она закашлялась, слабо заплакала и потянулась к матери, которая, замирая от невероятной надежды, уже тянула к ней руки.
Я сидел на коленях на траве, глядя на свои ладони. На них не было никакого свечения. Не было ни намёка на что-то необычное. Только обычная кожа, дрожащая от адреналина и... чего-то ещё. Глубокого, первобытного ужаса. И осознания.
Крики вокруг обрели смысл: "Дышит! Она дышит!", "Боже мой, как он это сделал?!", "Приехала скорая!".
Ко мне подбежали парамедики. Я поднялся, чувствуя, как подкашиваются ноги, и отступил в тень, бормоча им на автомате информацию: "Остановка сердца, примерно три минуты до начала СЛР, восстановление самостоятельного дыхания и сердцебиения... спонтанное". Слово "спонтанное" застряло у меня в горле комом лжи.
Я наблюдал, как они укладывают девочку на носилки, как мать, обливаясь слезами, цепляется за её руку. Ребёнок был жив. По-настоящему жив.
Но силы покидали меня. Резко и безвозвратно, будто кто-то выдернул вилку из розетки. Адреналин, который секунду назад гнал кровь и сжимал сердце, испарился, оставив после себя леденящую, всепоглощающую пустоту.
Мир поплыл. Края зрения потемнели, сузившись до туннеля. Гулкий стук собственного сердца в ушах заглушил всё остальное — сирены скорой, крики, шум огня. Звуки стали приглушёнными, будто доносились из-под толстого слоя воды.
Я сделал шаг к своей машине, и ноги стали ватными, не слушаясь. Ещё шаг. Земля ушла из-под ног неожиданно мягко.
Я не почувствовал удара о асфальт. Только странное ощущение парения, а затем — резкое, тупое соприкосновение с чем-то твёрдым. Звуки исчезли полностью. Осталось только далёкое, мерцающее сознание и тяжесть в каждой клетке тела, будто меня наполнили свинцом.
Последним, что я увидел перед тем, как тьма накрыла с головой, была трещина в асфальте прямо перед моим лицом и чьи-то быстрые, неуверенные шаги, приближающиеся ко мне. А в ушах, уже в самой глубине падения, всё ещё звучало эхо того нечеловеческого голоса, теперь окрашенное холодным, безразличным оттенком: "ВСЯКАЯ ЦЕНА... ДОЛЖНА БЫТЬ УПЛАЧЕНА..."
Потом — абсолютная тишина и ничто.