Глава 31
Тесса
Я сижу и изумленно смотрю на письмо, затем дважды перечитываю его. Не знаю, что я ожидала узнать, но уж точно не такое. Как он может считать себя неромантичным? Браслет с подвесками на моем запястье и это прекрасное, пусть и тревожное, но все же прекрасное, письмо доказывают обратное. Он даже процитировал первый абзац письма Дарси к Элизабет.
Теперь, когда Хардин открылся мне, я чувствую, что люблю его еще больше. Он сделал много всего, на что я никогда не пошла бы, он причинил боль стольким людям, но для меня самое главное, что он больше так не поступает. Он часто вел себя отвратительно, но я не могу не замечать, как он пытается показать мне, что меняется, что пытается измениться. Что он любит меня. Не совсем приятно это признавать, но в его нежелании волноваться о ком-то другом, кроме меня, есть своя романтика.
Я все еще смотрю на письмо, когда вдруг раздается стук в дверь спальни. Я сворачиваю бумагу и убираю ее в нижний ящик комода. Я не хочу, чтобы Хардин попытался порвать или выкинуть письмо после того, как я его прочитала.
– Заходи.
Говорю я и подхожу к двери. Он входит, опустив взгляд в пол.
– Ты уже...
– Да...
Я поднимаю его подбородок, чтобы он посмотрел на меня, обычно он делает так со мной. Его покрасневшие глаза полны печали.
– Это было глупо... я же знал, что не надо....
– Нет. Вовсе не глупо.
Я убираю руку, но он не отводит взгляд.
– Хардин, в этом письме – все то, что я так давно хотела от тебя услышать.
– Прости, что заставил тебя так долго ждать и что не сказал, а написал это... Так было легче. Говорить об этом вслух у меня не очень получается.
Его усталые ярко-зеленые глаза красивы даже с покрасневшими белками.
– Я знаю, что не очень.
– Ты... нам стоит об этом поговорить? Или тебе понадобится еще время, раз ты узнала, какой я на самом деле хреновый человек?
Он хмурится и опять опускает взгляд.
– Ты не такой. Ты был... Ты сделал много всего... много всего ужасного, Хардин.
Он кивает в ответ. Даже несмотря на все его прошлое, я не могу видеть, когда он так злится на самого себя.
– Но это не значит, что ты плохой человек. Ты сделал немало ужасных вещей, но ты больше не такой.
Он поднимает на меня взгляд.
– Что ты сказала?
Я беру его лицо в ладони.
– Я сказала, что ты больше не такой, Хардин.
– Ты правда так думаешь? Ты прочитала все, что я там написал?
– Да, и то, что ты рассказал об этом, доказывает мои слова.
Судя по его прекрасному лицу, он явно в смятении.
– Почему ты так говоришь? Я не понимаю – ты хотела, чтобы я дал тебе свободу, теперь ты прочитала все это дерьмо обо мне и все равно говоришь такое? Я не понимаю...
Я провожу пальцами по его щекам.
– Я прочитала, теперь, когда я знаю обо всем, что случилось, мое решение не изменилось.
– Вот как...
Его глаза блестят от слез. Мысль о том, что он снова будет плакать и тем более в моем присутствии, причиняет мне боль. Судя по всему, он не понимает, что я имею в виду.
– Пока тебя не было, я уже приняла решение. И, прочитав твое письмо, чувствую себя еще более уверенной в своем желании остаться с тобой. Я люблю тебя, Хардин
Хардин берет меня за руки и держит пару секунд, а потом обнимает так, словно я могу исчезнуть, если он разомкнет объятия. Как только я сказала, что хочу остаться, то почувствовала, насколько легче мне от этого стало. Больше не придется беспокоиться из-за того, что нас будут преследовать призраки прошлого Хардина. Мне больше не придется ждать, что кто-то сообщит мне очередную ошеломляющую новость. Я знаю все. Я наконец узнала все, что он скрывал. Не могу не вспомнить фразу: «Иногда лучше оставаться в темноте, чем быть ослепленным светом». Но вряд ли так можно сейчас сказать обо мне. Меня беспокоит все, что он наделал, но я его люблю и поэтому решила, что его прошлое больше не должно влиять на нас. Хардин отпускает меня и присаживается на край кровати.
– О чем ты думаешь? Хочешь спросить о чем-нибудь? Я буду честен с тобой.
Я подхожу ближе и становлюсь между его ног. Он берет меня за руки и водит пальцами по ладоням, пытаясь понять по взгляду, что я сейчас чувствую.
– Нет... мне хотелось бы узнать, что случилось с Натали... но никаких вопросов у меня нет.
– Ты ведь понимаешь, что я стал другим, правда?
Я уже говорила, что да, но знаю: ему снова нужно это услышать.
– Я понимаю. Конечно, понимаю, малыш.
Услышав такое обращение, он внимательно смотрит на меня.
– Малыш?
Удивленно переспрашивает он.
– Не знаю, почему я так сказала...
Я краснею. Я всегда называла его только по имени, так что называть его «малышом», как он меня «деткой», мне и правда немного странно.
– Ничего... мне нравится. Он улыбается.
– Мне не хватало твоей улыбки..
Говорю я ему, и его пальцы на моих ладонях замирают.
– А мне – твоей. – Он хмурится.
– Я нечасто тебя радую.
Я хочу сказать что-нибудь такое, что заставит развеять его сомнения, но врать не желаю. Он должен знать, что я чувствую.
– Да... над этим надо поработать.
Он снова начинает водить пальцами по моей ладони, вырисовывая маленькие сердечки.
– Я не понимаю, почему ты любишь меня.
– Неважно почему – просто люблю.
– Письмо было глупое, правда?
– Нет! Может, уже хватит самокритики? Оно было прекрасное. Я прочитала его три раза подряд. Я действительно была рада узнать о том, что ты думаешь обо мне... о нас.
Он поднимает взгляд, в его глазах то ли усмешка, то ли беспокойство.
– Ты ведь знала, что я люблю тебя.
– Да... но мне было приятно прочитать про всякие мелочи, например, что ты помнишь, как я была одета. Такие небольшие детали. Вслух ты никогда мне такого не говоришь.
– Вот как.
Он кажется смущенным. Меня все еще поражает тот факт, что в наших отношениях оказаться более ранимым может Хардин. Эта роль всегда доставалась мне.
– Не надо смущаться.
Он обнимает меня за талию и тянет к себе на колени.
– Я не смущаюсь, – врет он.
Я провожу рукой по его волосам, а другой обнимаю его за плечи.
– А мне кажется, что смущаешься.
Осторожно спорю я с ним, и он смеется в ответ, уткнувшись головой в мою шею.
– Ну и сочельник! Чертовски долгий день выдался.
Жалуется он, и я не могу не согласиться.
– Слишком долгий. Поверить не могу, что моя мать пришла сюда. Она просто невыносима.
– Не совсем.
Возражает он, и я отвожу голову назад, чтобы взглянуть ему в глаза.
– Что?
– Вообще-то, ее действия не так уж необоснованны. Да, она поступает неправильно, но я не могу винить ее за то, что она против твоих отношений с таким человеком, как я. Устав от этого р азговора и его утверждения, что моя мать в чем-то права, я хмурюсь, слезаю с его колен и сажусь на кровать.
– Тесс, не смотри на меня так. Я просто говорю, что теперь, когда я по-настоящему обдумал все свое дерьмовое прошлое, я не могу винить ее за то, что она беспокоится.
– Что ж, она все равно не права, и мы можем закрыть эту тему.
Вся суматоха этого дня – да и всего года – привела к тому, что я чувствую себя злой и усталой. А год почти подошел к концу. Даже не верится.
– Ладно, тогда о чем ты хочешь поговорить?
– Не знаю... о чем-то более приятном.
Я улыбаюсь, стараясь убедить себя, что не стоит больше сердиться.
– Например, о том, каким романтичным ты можешь быть.
– Я не романтичен.
– Нет, ты просто настоящий романтик. Письмо прямо как из классического романа.
Он закатывает глаза.
– Это было не письмо, а записка. Я собирался уместить все в один абзац.
– Конечно. Романтическая записка.
– Да замолчи ты уже...
В шутку сердится он.Я накручиваю его волосы на палец и смеюсь в ответ.
– А теперь самое время позлить меня, чтобы услышать, как я называю тебя по имени?
Он хватает меня за талию, толкает на кровать и опускается сверху, держа руки на моих бедрах, все происходит так быстро, что я не успеваю отреагировать.
– Нет. С тех пор я нашел другие способы заставить тебя произносить мое имя..
Выдыхает он, прижав губы к моему уху. Я слышу всего несколько слов и чувствую, что мое тело будто загорается.
– Неужели?
Но вдруг в моих мыслях появляется безликий образ Натали, из-за чего внутри у меня все обрывается.
– Думаю, стоит подождать: в соседней комнате – твоя мама.
Напоминаю я не только потому, что мне нужно больше времени, чтобы вернуться к привычным отношениям, но и потому, что в прошлый раз мне было неловко от осознания того, что мы здесь не одни.
– Я могу прогнать ее.
Шутит он, но все же перекатывается в сторону и ложится рядом со мной.
– А я могу прогнать тебя.
– Я никуда больше не уйду. И ты тоже.
Его голос звучит так решительно, что я не могу не улыбнуться. Мы лежим рядом друг с другом, и оба смотрим в потолок.
– Значит, решено: больше никаких расставаний и возвращений?
– Решено. Никаких секретов, никаких побегов. Как думаешь, ты сумеешь продержаться хотя бы неделю и не сбежать?
Я толкаю его в плечо и смеюсь.
– Как думаешь, ты сумеешь продержаться хотя бы неделю, не раздражая меня?
– Ну, наверное, нет.
Я знаю, что он шутит. Повернув голову набок, я вижу, что права: на его лице широкая улыбка.
– Тебе придется иногда оставаться у меня в общежитии. Ездить сюда далеко.
– В общежитии? Никакого общежития. Ты будешь жить здесь.
– Мы только что помирились – думаешь, это хорошая идея?
– Ты остаешься здесь. Это не обсуждается.
– Ты, похоже, что-то перепутал, раз говоришь со мной таким тоном.
Говорю я и приподнимаюсь на локте, чтобы посмотреть на него. Слегка качаю головой и улыбаюсь.
– Вообще, я не очень-то хочу возвращаться в общежитие. Просто хотела узнать, что ты скажешь.
– Что ж..
Отвечает он, так же приподнимаясь и копируя мою позу.
— Я рад видеть, что ты снова стала сварливой.
– А я рада видеть, что ты снова стал грубить. Я уж начала волноваться, что после романтического письма ты потерял хватку.
– Еще раз назовешь меня романтическим, и я возьму тебя прямо здесь и неважно, что в другой комнате мама.
Я в изумлении смотрю на него, а он смеется так громко, как никогда раньше не смеялся.
– Я пошутил! Видела бы ты свое лицо!
И не могу не рассмеяться вместе с ним. Когда мы успокаиваемся, он признается:
– Наверное, сейчас не лучшее время для смеха после всего, что случилось.
– Может, именно поэтому нам и нужно посмеяться. – И так всегда: сначала мы ругаемся, затем миримся.
– Наши отношения просто ненормальные.
Он улыбается.
– Да... совсем немного.
– Не отношения, а какие-то американские горки.
– Но больше ничего подобного, хорошо? Обещаю.
– Хорошо.
Я наклоняюсь и быстро целую его в губы. Но быстрого поцелуя недостаточно. Им невозможно ограничиться. Я снова прижимаюсь своими губами к его и не спешу прерываться. Мы одновременно приоткрываем рот, и я чувствую его язык. Я запускаю пальцы в его волосы, а он притягивает меня к себе и сажает сверху, продолжая играть своим языком с моим. Несмотря на всю запутанность наших отношений, наша всепоглощающая страсть ничуть не утихла. Я начинаю двигать бедрами, прижимаясь к нему все сильнее, и губами чувствую, как он улыбается.
– Думаю, пока достаточно.
Я киваю и кладу голову ему на грудь, наслаждаясь его объятиями и его руками, сложенными у меня на спине. Несколько минут мы лежим молча, а потом я говорю:
– Надеюсь, завтра все пройдет хорошо.
Он не отвечает. Я поднимаю голову и вижу, что его глаза закрыты и он спит, слегка приоткрыв рот. Должно быть, он дико устал. Как, собственно, и я.
Я слезаю с него и смотрю на часы. Половина двенадцатого. Я снимаю с него джинсы , осторожно, чтобы не разбудить, а затем ложусь рядом с ним. Завтра Рождество, и мне остается лишь молиться, чтобы праздник прошел удачно.
Хардин
– Хардин.
Тихо говорит Тесса. Я недовольно бормочу и вытаскиваю руку из-под ее спины. Затем хватаю подушку и накрываю ей голову.
– Нет, я пока не собираюсь вставать.
– Мы и так проспали, нам пора собираться.
Она забирает у меня подушку и бросает на пол.
– Останься со мной в постели. Давай все отменим. – Я тянусь к ее руке, и она ложится на бок, прижимаясь ко мне.
– Мы не можем отменить Рождество.
Она смеется и целует меня в шею. Я придвигаюсь к ней и прижимаюсь своими бедрами к ее, но она игриво отстраняется.
– Нет-нет.
Она упирается рукой мне в грудь, чтобы не дать мне забраться на нее сверху. Она встает и оставляет меня в постели одного. Думаю, не пойти ли за ней в ванную, просто чтобы побыть рядом. Но кровать такая теплая, что я остаюсь лежать. Я все еще не могу поверить, что она здесь. Она простила и приняла меня таким, какой я есть, и это не перестает чертовски удивлять меня.
Это Рождество будет совсем другим. Меня никогда особо не интересовали подобные праздники, но, увидев, как лицо Тессы светится от счастья, когда она наряжает эту дурацкую елку дико дорогими игрушками, я понял, что все не так уж плохо. Как и то, что моя мама тоже здесь. Кажется, Тесса ее просто обожает, да и мама не в меньшем восторге от моей девочки, чем я сам. Моей девочки. Тесса снова моя девочка, и я провожу Рождество с ней, с моей ненормальной семьей. Серьезная разница по сравнению с прошлым годом, когда в этот день я просто напился до чертиков. Пару минут спустя заставляю себя встать и пойти на кухню. Кофе. Мне нужен кофе.
– С Рождеством!
Поздравляет меня мама, когда я захожу на кухню.
– И тебя тоже.
Я иду к холодильнику.
– Я сварила кофе.
– Я вижу.
Я беру пачку хлопьев с холодильника и кофейник.
– Хардин, прости за то, что я сказала вчера. Знаю, тебя разозлило, что я согласилась с мамой Тессы, но ты должен понять, что это было обоснованно.
Дело в том, что я действительно понимаю, что у нее были на то основания, но не ей, черт возьми, решать, остаться Тессе или уйти. После всего, через что мы с Тессой прошли, нам нужно, чтобы хоть кто-то был на нашей стороне. Такое чувство, что все настроены против нас обоих, поэтому мне нужно, чтобы мама за нас вступилась.
– Просто ее место рядом со мной, мама, и нигде больше. Только со мной.
Я беру полотенце, чтобы вытереть пролившийся кофе. На нем остается коричневое пятно, и я уже представляю, как Тесса ругает меня за то, что я взял не то полотенце.
– Я понимаю, что это так, Хардин. Теперь понимаю. Прости меня.
– И ты меня. Прости, что я все время веду себя как засранец. Я не специально.
Похоже, ее поразили мои слова. Но в этом нет ничего удивительного: я никогда не извиняюсь, даже когда не прав. Видимо, такой у меня характер: совершаю идиотские поступки и не беспокоюсь о последствиях.
– Все в порядке, нам надо двигаться дальше. Давай хорошо проведем Рождество в прекрасном доме твоего отца.
Она улыбается, и в ее голосе явно слышен сарказм.
– Да, будем двигаться дальше.
– Да. Будем.. не хочу, чтобы сегодняшний день был испорчен из-за того, что случилось вчера. Теперь я все понимаю, всю эту ситуацию. Я понимаю, что ты любишь ее, Хардин, и я вижу, как ты стараешься стать лучше. Она учит тебя этому, и это меня радует.
Мама прижимает руки к груди, и я закатываю глаза.
– Правда, я очень рада за тебя.
– Спасибо.
Я отвожу взгляд в сторону.
– Я люблю тебя, мам.
Странно такое говорить, но мамина реакция того стоит. Она удивленно открывает рот.
– Что ты сказал?
Ее глаза тут же наполняются слезами – она наконец услышала слова, которые я никогда ей не говорю. Не знаю, почему я сказал это сейчас. Может, потому что она действительно желает мне лучшего. Может, потому что она приехала и сыграла важную роль в том, что Тесса меня простила. Я не знаю, но она смотрит на меня так, что я жалею о том, что не сказал этого раньше. Ей пришлось столько пережить, и она очень старалась быть для меня хорошей матерью, поэтому она заслуживает слышать, что ее сын любит ее, чаще чем раз в тринадцать лет. Я просто был так зол и все еще зол, но это не ее вина. Она никогда не была в этом виновата.
– Я люблю тебя, Мам!
Повторяю я, слегка смущаясь.Она притягивает меня к себе и крепко обнимает – крепче, чем я обычно ей позволяю.
– О, Хардин, я тоже тебя люблю! Очень люблю, сынок!