Цветы, которых не будет.. [RUS]

— Ты всегда такой молчаливый?

— Да, — коротко сказал я.

Он улыбнулся. Опять.

— Круто. Значит, ты слушаешь, а я говорю. Отличное партнёрство.

Я почти сказал ему, чтобы он оставил меня в покое.

Почти. Но не сказал.

Не потому что не хотел. Просто…

Он был не как Ханбин. Он не казался недосягаемым. Он не был опасен. Просто глупый, светлый, слишком живой. Как весна, которая приходит, даже если ты не просишь.

И всё же — я не хотел этой весны.

Я не верил, что она останется.

Он был как шум в голове, от которого не избавишься.

Юджин нашёл меня в библиотеке. Потом — в столовой. Потом — на автобусной остановке. Он знал, где я сижу на лекциях, где обедаю, куда иду. И каждый раз, когда я оборачивался, он почему-то оказался рядом.

Он шутил, смеялся, делился глупостями, спрашивал о пустяках. У него были друзья — много. Но он будто выбрал меня. И я не знал, за что такое наказание.

Я не отвечал. Почти никогда. Иногда кивал. Иногда смотрел мимо. Иногда так крепко сжимал пальцы, что ногти оставляли следы на ладонях — только бы не сорваться.

Но он не отставал.

В какой-то момент я начал думать, что он делает это нарочно. Что его интерес — не случайность, а игра. Может, кто-то поспорил. Или, может, он знает, как я смотрю на Ханбина, как сжимаюсь, когда тот проходит рядом. Может, всё это — издёвка.

Я привык ждать подвоха. Привык, что если кто-то идёт ко мне с улыбкой — значит, хочет ударить.

Но он не бил.

Просто... был.

Иногда он приносил мне кофе, ставя стакан без слов на парту и усаживаясь рядом. Иногда — рассказывал о себе, не ожидая вопросов. Он говорил, что жил за городом, что ненавидит химию, что боится темноты, но об этом знает только его собака. Он рассказывал, будто верит, что мне есть до этого дело.

Однажды он спросил, почему я всегда такой грустный.

Я ничего не ответил.

А потом, на следующей неделе, он пришёл с чипсами, сел рядом и сказал:

"Если ты не хочешь говорить — не говори. Я просто побуду рядом. Пока не выгонишь."

Я выгоню. Рано или поздно. Обязательно.

Потому что нельзя к этому привыкать. Нельзя верить, что кто-то останется.

Я знал это с самого начала. Но он продолжал приходить.

И вот однажды — в день, когда всё было особенно тяжело — я не выдержал.

Утро началось с кашля.

Слишком громкого. Слишком долгого. Слишком страшного.

Мама не могла остановиться — сидела, согнувшись, дрожащими руками сжимая одеяло. На полу — кровь. Немного, но достаточно, чтобы в голове всё закружилось. Я стоял рядом и не знал, что делать. Не знал, как помочь. Только держал её за плечи и повторял:

«Всё хорошо. Всё хорошо. Всё хорошо».

Всё было плохо.

В больницу она ехать отказалась. Как всегда. Сказала, что просто устала. Что это пройдёт. Что ей лучше.

Она всегда врёт, когда хочет меня защитить. А я — когда хочу её не потерять.

Я опоздал на занятия. Преподаватель снова сделал вид, что меня не замечает. Люди косились. Я был тенью, как обычно. Но только внутри всё дрожало. Как будто кто-то вырвал из груди провод и оставил ток бить напрямую по нервам.

А потом я увидел его.

Ханбин.

Стоял в холле, обнимая кого-то. Смеялся. Его голос — звонкий, живой.

Их двое. Меня — снова ноль.

Я не смотрел. И смотрел. Слишком долго. Слишком остро.

Сжимаешь челюсть, и кажется, зубы треснут. Зажимаешь кулаки, и хочется ударить. Не его. Себя. Всех. Никого.

Я отвернулся, прошёл мимо.

А дальше — Юджин...

Он, как всегда, оказался не в том месте и не в то время.

Он помахал, широко, глупо, будто мир — это просто шутка. Будто я не стою здесь, разламываясь по швам.

Он пошёл ко мне, с той же доброй улыбкой. С кофе в руке. С новыми словами, которые хотел сказать.

И в тот момент мне показалось, что если он скажет хоть одно слово — я просто взорвусь.

Я больше не мог сдерживать это всё.

Юджин сказал:

— Я подумал, может, тебе сегодня нужен сладкий. Тут карамель и молоко. Ты выглядишь уставшим.

Он снова протянул стакан. Улыбка. Простая, искренняя. Та, что обычно согревает.

Но сегодня — как удар током.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то трескается. Не от его слов. Не от кофе. А от того, что он не понимает.

Он не должен был появиться. Не должен был лезть. Он не имел права быть таким добрым, когда всё вокруг рушится.

— Почему ты продолжаешь? — голос сорвался, скомканный, хриплый. — Ты ведь видишь, что я тебя не хочу рядом.

Юджин замер. Стакан всё ещё был в воздухе, чуть дрожал.

— Я… — начал он.

— Нет, правда. Чего ты хочешь? — перебил я. — Тебе весело? Думаешь, я проект, которого можно спасти? Или ты просто такой добрый, что тебя хлебом не корми, дай влезть туда, где тебя не просят?

Молчание. Он смотрел на меня, и в глазах было что-то странное. Не страх. Не обида.

Скорее... боль. Но не его. Моя.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — продолжил я, тише, но злее. — Ничего. Я — пустое место. Я — тень. Я гнию изнутри. И если ты думаешь, что можешь это исправить своей дурацкой добротой, то ты глупее, чем выглядишь.

Я выдохнул. Слишком резко. В груди сжалось. На секунду — даже стало легче. Свободнее.

Юджин опустил руку. Поставил кофе на край лавки рядом.

— Я просто… — тихо сказал он. — Не хочу, чтобы ты был один.

Он произнёс это так просто, без драматичности. Без пафоса. Как факт.

И от этого стало только хуже.

— Лучше быть одному, чем с кем-то, кто притворяется, что ему есть дело, — сказал я. — Уходи, Юджин.

Он не ответил.

Просто посмотрел на меня ещё пару секунд — как будто пытается прочитать, как будто всё ещё не сдался — а потом медленно развернулся и ушёл.

Кофе осталось стоять.

Я сел рядом и уставился в пустоту.

Мне не стало легче.