Цветы, которых не будет.. [RUS]

Некоторым людям не нужно ничего делать, чтобы их замечали. Достаточно просто войти в комнату — и воздух меняется. Он становится легче, светлее. Присутствие таких людей вытесняет тени.

Ханбин был из таких.

Сидеть на последней парте, чтобы никто не задел плечо. Стирать записи с доски раньше всех, чтобы случайно не пересечься взглядом. Не попадать в общие фото. Не разговаривать, если не спрашивают.

Я не жаловался. Не особенно.

Каждое утро я приходил в корпус за полчаса до начала пар, когда в коридорах ещё пусто, и садился в ту же аудиторию. Открывал книгу, делал вид, что читаю. На самом деле — просто ждал, чтобы начался день и как-нибудь быстрее закончился. Иногда мне казалось, что я существую на других частотах. Как старое радио — ловит сигнал, но всё шипит. Люди вокруг говорят, улыбаются, делятся жизнями, будто это легко. А я будто смотрю на всё через стекло. Плотное, мутное. Словно я не здесь, а где-то в другом месте.

В такие моменты я особенно остро чувствую себя лишним. Особенно рядом с ним. Он умел заполнять собой пространство — не громко, не вызывающе. Просто присутствием. Люди тянулись к нему, как цветы к солнцу. И я... тоже тянулся. Только я знал, что солнце не касается всех одинаково. Некоторых оно просто обходит. Я пытался быть незаметным. Пытался не смотреть слишком часто, не задерживать взгляд, не читать между строк того, чего нет. Но мысли — упрямые. Особенно ночью. Особенно после дней, когда он вдруг смеялся в двух шагах от меня, когда проходил мимо и не замечал, как моё дыхание сбивается, когда его голос звучал рядом, а не на расстоянии. Это была пытка. Тихая, постоянная.

Потому что рядом — не значит близко. Потому что тепло от чужого костра не греет тех, кто снаружи круга.

И я научился сидеть в этом холоде. Терпеливо. С привычной болью. Он приходил. Улыбался. Иногда кивал. Иногда просто смотрел в окно. И я вдыхал эти крохи его присутствия, как человек, который знает: ему не предложат воды, но он может хоть вдохнуть запах дождя...

Иногда мне казалось, что я ненавижу его.(тут говорится о Ханбине.)

Не из-за того, что он сделал мне что-то плохое. Он вообще ничего мне не делал. Вот в этом и была проблема. Он был… слишком хороший. Слишком правильный. Слишком яркий. И слишком далёкий. Я завидовал ему. До тошноты. До боли в груди, когда он смеялся в коридоре, обнимая друзей, которых у меня никогда не было. Когда он отвечал на занятиях уверенно и спокойно, как будто знал всё на свете, а я в это время считал секунды до звонка, чтобы хоть ненадолго сбежать. Он не старался быть лучше всех — просто был. А я старался быть хоть кем-то. И всё равно оставался никем.

Я начал думать об этом чаще. Иногда мне казалось, что я ненавижу его...

Что бы изменилось, если бы его не было?

Если бы он не зашёл тогда в аудиторию.

Если бы не смотрел, не улыбался, не был рядом.

Если бы он исчез.

Просто… перестал существовать...

Если бы однажды его не стало — внезапно, необъяснимо, как будто его никогда и не было. Мир бы пошатнулся. Люди бы плакали. Его бы вспоминали. Он остался бы в историях, в голосах, в фотографиях. А я? Я бы просто выдохнул.

Мне стало страшно от этих мыслей. Но я не мог остановиться. Они приходили снова, каждый раз, когда он оказывался слишком близко. Когда я чувствовал к нему всё сразу: восхищение, желание, боль, злость, ненависть. Когда я хотел прикоснуться и ударить одновременно. Когда я хотел услышать, как он говорит моё имя — и чтобы никогда больше его не услышать вообще.

Я не был хорошим человеком.

                                                                                           Просто никто об этом не знал...

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------

Дом пахнет лекарствами и варёным рисом.

Я снимаю обувь в прихожей и закрываю дверь потише. Здесь всегда тишина, даже когда телевизор включён на всю громкость. Потому что тишина — не только про звук. На полу лежат аккуратно сложенные одеяла. Мама снова уснула в гостиной. Неудобно, но ближе к кухне. Её лёгкие с каждым месяцем работают хуже, подниматься на второй этаж она уже почти не может.

Я ставлю рюкзак у стены, прохожу в кухню. Воду — в чайник. В рисоварке — полчашки оставшегося ужина. На плите — пузырёк с лекарством, который почти пустой. — Хао… — голос хриплый, но живой.

Она не спит.

Лежит на боку, смотрит в мою сторону. Лицо бледное, пальцы тонкие, как будто из бумаги. Глаза всё такие же тёплые, несмотря на усталость. — Ты опять поздно, — говорит она. — На улице холодно. Надо шарф носить.

Я киваю, не спорю. Я всегда киваю. — Всё хорошо, — говорю. Мама улыбается. Слабо. Но искренне. Только ради неё я могу выдавить такие слова, хоть в них нет ничего правдивого.

— Ты поел?

— В столовой. Немного.

— Не врёшь?

— Немного вру, — признаю я и сажусь рядом на пол.

— Но я не голоден. Тебе воды принести?

Она качает головой, потом берёт мою руку — её пальцы холодные, лёгкие, как сухой лист.

— Ты стал грустнее, — тихо говорит она.

— Последние дни были трудными.

Я отвожу взгляд. Улыбаюсь, как умею. А умею плохо.

— Просто учёба. Всё нормально.

Всё нормально. Слова, которые я повторяю каждый день. И себе, и ей, и миру, в котором всё, кроме меня — живое.

Мама засыпает быстро. Её дыхание становится тише, почти невесомое. Я сижу рядом ещё минут десять, не шевелясь. Только когда я уверен, что она спит, встаю, выключаю свет и иду в свою комнату. Там — тетради. Зеркало. Пустые стены. И мысли. Я думал, что ненавижу Ханбина. Но это не так.

Я просто ненавижу, что он живёт.

                                           А я — выживаю.