Глава 30 «Лабиринт из зеркал»
Комментарий автора:
Дорогие мои почитатели вселенной Гарри Поттера, я, кажется, схожу с ума. Может, вы мне объясните, куда подевалась та самая неделя из сюжета 1 курса? Объясняю свою манию:
Летние каникулы в Британии стартуют 1 июля. Праздничный ужин в Хогвартсе, соответственно, должен был состояться 30 июня 1992 года (вторник). По канону, Гарри пролежал в коме три дня и очнулся за день до пира, а значит 29 июня (понедельник). Получается, сражение с Квирреллом было 26 июня (пятница), сразу после последнего экзамена Бинса.
Но! Помните реплику Рона сразу после экзамена по истории магии? Он говорит: «Расслабься, у нас еще неделя, прежде чем мы узнаем, насколько плохо мы справились».
ВОПРОС НА ЗАСЫПКУ: Куда, чёрт побери, подевалась эта неделя?! Между экзаменом (26-го) и пиром (30-го) — всего четыре дня!
Поскольку мой мозг отказывается мириться с этой ошибкой великой Дж.Роулинг, в моей интерпретации принимается фанатское решение: Гарри провёл в коме не три дня, а все десять — с ночи сражения 19 июня и до утра 29 июня. Таким образом, пропавшая неделя на проверку экзаменов благополучно укладывается в сюжет, и все довольны.
Конец комментария автора.
«Зачем тратить жалость на тех, кто её не заслужил? Лучше сохрани её для зеркала».
— Люциус Малфой, наставник холодного отражения.
Концепция больничного крыла не пугала Малфоя. Он не боялся белых ширм, которые, аккуратно поджатые, стояли рядами, словно излишне старательные слуги, оберегающие покой маленького спасителя мира. Не робел при виде Поттера — героя, который опять всех спас, но теперь лежал за одной из перегородок, как за кулисами. Тот даже во сне наверняка косил под мученика. А мадам Помфри в своём нелепом чепчике больше напоминала оживший чайник из сказки, чем кого-то, способного внушать страх.
И всё же что-то здесь заставляло двигаться тише, дышать мягче, думать осторожнее. Лазарет будто втягивал в себя каждый атом и не отпускал обратно.
Драко стоял между койками Поттера и Уизли, как на мостике между двумя безднами, и не имел ни малейшего понятия, как его сюда принесло. Может, хотел убедиться, что ночь была реальной, а не очередной кошмарной фантазией? Или подтвердить, что в героизм действительно лезут только умалишённые, защищенные древней магией или очень плохо воспитанные? А может, просто чтобы не перекручивать все эти мысли по кругу, лёжа в кровати и сдирая все заусенцы с пальцев до крови? Кажется, впервые он хотел, чтобы кто-то просто проснулся.
— У вас 15 минут, — сообщила мадам Помфри, едва услышав о разрешении МакГонагалл.
Пятнадцать минут было слишком много. Здесь вообще всего было слишком: слишком много дребезжания флаконов где-то в дальнем конце лазарета, слишком много размышлений в голове, слишком много зелий в воздухе, пахнущих тревогой и обмороком, слишком много событий за ночь. И уж точно слишком много гриффиндорцев вокруг одного благородного представителя Слизерина. Хотя двое из троих всё равно пребывали в стазисе, Малфой считал, что слизеринцы отправили сильнейшего в это логово соперников.
Он перекатывал в голове шутки, одну колючее другой, нервно сжимая пальцами вспотевшую упаковку Берти Боттс и рукоять волшебной палочки. Бледные лица однокурсников можно было бы легко высмеять: вот и шрам на лбу Поттера легче увидеть, словно он позировал для портрета, и рыжие веснушки на лице Уизли выделились особенно отчетливо, и оба мальчика выглядели так, будто их мукой припудрили для школьного спектакля про них же самих. Будь они в сознании, Драко обязательно сравнил бы их с японскими гейшами, о которых болтала Пэнси. И, очевидно, посоветовал бы Уизли сохранить такую бледность, чтобы хоть раз в жизни не выглядеть как переспелый помидор.
Мысленно отрепетировал ещё пару колкостей, но голос так и застрял в горле. Атмосфера не располагала. Шутки Блейза работали везде: в гостиной, на уроках, даже на похоронах, наверное. А у Драко остроумие требовало подходящей сцены, освещения, внимания публики. Здесь же, среди запаха бинтов, зелий и вязкой тишины, слова теряли и смысл, и свой яд.
Зато Невилл выглядел здесь удивительно органично. Слишком естественно для человека, который обычно существовал в пространстве с той же грацией, что и испуганный кролик в поле мандрагор. Среди белых тонов лазарета он мельтешил между койками почти уверенно, что-то безостановочно рассказывая спящим героям. Будто они могли услышать, а главное, понять его благодарность, волнение и сердитое возмущение одновременно.
— Это ведь был ты? — сухо бросил Драко, скрестив руки. — Ты снабжал их учебниками, из которых они и узнали про...
— Да, — спокойно кивнул Невилл, пристраивая на тумбочку Уизли горшок с Прыгающими Лампочками. Растение тут же встряхнуло листья, как будто хотело поздороваться со своим новым хозяином. Или, вероятнее, залепить ему пощёчину. — Гермионе нельзя было брать больше пяти книг из неучебной секции. Она попросила меня. — Он поднял взгляд от созерцания бледного Поттера, и, растягивая губы в какой-то чересчур понимающей улыбке, заставил Драко почувствовать, как неприятно сжимается горло. — Я... был рад помочь. Даже если меня не посвятили в их секреты. Всё равно чувствовал себя частью их команды. — Гриффиндорец, обойдя койки, уже укладывал заранее подготовленную упаковку Плюшек феи на тумбочку Гарри, будто раздавал подношения. — Но моя помощь им перестала быть нужна. Они нашли то, что искали. И я...
— Остался за бортом, — закончил за него Драко, едва ли не буднично.
— Точно, — грустно ухмыльнулся Лонгботтом, едва заметно кивнув. — Не важно. Я всё равно им благодарен.
Переступив с ноги на ногу, Малфой потупил взгляд. Был ли он сам благодарен? Ответа не находилось: вроде да, а вроде они и дураки.
Лонгботтом разгладил простыню на койке Поттера так бережно, будто ткань была частью важного ритуала, и молча опустился на стул между двумя героями без сознания. Сложил руки на коленях, замер. Верно, ожидал, что однокурсники сейчас одновременно откроют глаза, потянутся, и они вместе бодро попрутся на завтрак, обсуждая новые подвиги. Он выглядел ошеломляюще спокойным. Точно уже вжился в роль посетителя больных.
— Ты выглядишь так, словно это нормально: вот так сидеть и таращиться на них, — не долго думая, озвучил Драко свою мысль.
Вздрогнув, Невилл медленно обернулся через плечо. И взгляд его, эти до возмутительного честные карие глаза, Малфой мог поклясться, вдруг стали темнее. Как у Тео в моменты, когда в нём проклёвывалось воспитание отца. Драко поджал губы и отвёл взор, не смея больше докапываться. Жизнь дороже.
— Ты положишь конфеты? — произнёс наконец Невилл уже таким обычным голосом, будто никаких хмурых теней в нём не вспыхивало. — Или решил съесть их прямо здесь назло больным?
Шуршание упаковки в этот раз полоснуло по ушам громче, чем раньше. Малфой коротко кивнул, облизнув пересохшие губы.
— Так бы и поступил, но боюсь, мисс Помфри потом будет причитать МакГонагалл о моём «коварстве», — усмехнулся он. — А та — Снейпу. А он уж мне мозги проклюёт.
Лонгботтом промолчал, отвернувшись. Драко в очередной раз переминался с ноги на ногу. Сапоги неприятно поскрипывали. Всё-таки вытащил одну-единственную упаковку сладостей. На секунду застыл: Поттеру или Уизли? Мальчик-Который-Выжил, ведь всё же, оправдал свою популярность. Поджал губы на собственную глупость и, преодолев расстояние в два больших шага, положил гостинец рядом с «Плюшками Феи». Пальцы дрогнули, уши загорелись. Он тут же отдёрнул руку, будто упаковка Берти Боттс могла обжечь. Поттер, конечно, умел заставлять окружающих чувствовать себя идиотами. Даже без сознания.
— А Рону? — ровно спросил Невилл.
— Я похож на почитателя Уизли? — скривился Малфой.
Точно поняв, какая вражда пролегла между их семьями, Лонгботтом кивнул и поправил простыню однокурсника, дружбу с которым отрицал. Так осторожно, словно боялся, что кто-то заметит в этом признание.
Малфой не видел больше смысла находиться здесь. Ему вообще не следовало здесь появляться. Он развернулся к выходу, едва сдерживая себя, чтобы не опуститься до бега, и ускорил лишь дыхание.
— Иногда мне кажется... — донёсся за спиной голос Невилла. Драко вздрогнул. Остановился с тяжёлым выдохом, сложив руки в карманы. Стоял секунду, вжав язык в нёбо, чтобы не выругаться. Затем, вскинув брови, медленно развернулся на каблуках. Невилл смотрел на него серьёзно, ожидая зрительного контакта. — ...что ты забываешь, кто ты, Малфой.
Кажется, у Драко нервно дёрнулся глаз. Он расправил плечи, сжав кулаки, готовый уже выплюнуть что-то ледяное, обидно-точное, как обычно. Чтобы никогда больше этот бывший заика не посмел его поучать. Достаточно. Но, вместо этого, к своему собственному удивлению, вдруг согнулся в приступе сдавленного смеха. Живот так сжало, что он уперся одной рукой о собственное колено, а второй схватился за живот. Мадам Помфри пришлось несколько раз шикнуть, прежде чем слизеринец сумел обуздать свой порыв.
— ДлинноГлаз, — выдохнул он, выпрямляясь и всё ещё улыбаясь, как маньяк. — Не шути так, а то у меня уже живот болит. Я почти решил, что ты берешь уроки юмора у Блейза.
Невилл же смотрел на него серьезно, слегка укоризненно и, судя по всему, не понимал веселья собеседника.
— Я не шучу, Малфой.
— Ну правда, хватит, Лонгботтом.
— Иногда мне кажется, что ты забываешь, кто ты, — упрямо повторил гриффиндорец, и Драко снова хмыкнул. Но недавней забавы в этот раз не возникло. Малфой напрягся, прищурившись. — Именно тогда ты становишься... сносным, — продолжил Невилл, сжимая кулаки на коленях. Он горько ухмыльнулся и махнул рукой, обводя помещение. — А потом ты вновь давишь на больное, словно не знаешь собственную семью.
— Лонгботтом, — процедил Драко, перекатывая челюсть. — Будь осторожен со словами о моей семье. Не то окажешься на соседней койке. Понял?
Невилл нахмурился, но промолчал, быстро отвернувшись.
— Вот, видишь, — пробубнил он, словно ставя точку. — Что и требовалось доказать.
Малфой не стал перечить. Ушёл, хлопнув дверью назло шипящей Помфри, больным храбрецам-дуракам и слишком много о себе возомнившему Лонгботтому.
За поворотом он остановился и прижался лопатками к холодной стене. Камень чуть остудил кожу, но не мысли, не злость. Драко знал, кто он. И не смел забывать. И уж точно не неудачнику Невиллу нравоучать его.
Но вопреки ярости что-то внутри противно копошилось. Ведь по какой-то причине все вокруг словно считали своей обязанностью напомнить ему: в его собственной семье были секреты, которых он не знал. Пока.
«Ты, кажется, хочешь быть спасённым. Но от кого?»
— Блейз Забини, наблюдатель с бокалом драматургии.
Поттер не приходил в себя десять дней. По мнению Малфоя, ничтожно мало для героя, который, судя по восторженному визгу всей школы, спас чуть ли не весь мир. Что уж там: с таким апломбом ему могли бы разрешить и месяц полежать, ради приличия. За эти дни успело произойти больше, чем за все экзаменационные недели.
Слухи поползли уже на первом завтраке — жирные, неповоротливые, как улитки на тёплой стене. Студенты носили их от стола к столу, от сокурсников к соперникам. И с каждым новым пересказчиком в этой сломанной переписи шепотки становились всё громче, крепли, набирали мышцы, пока не стали похожи на гул улья. Казалось, нервозность разливалась из общего чана вместе с тыквенным соком: стоит зачерпнуть кружку — и получишь ложку тревоги в придачу.
Учителя делали вид, что ничего не происходит. Будто перед ними не панический рой, а всего лишь очередная сказка, придуманная студентами для них же самих. Вот только отсутствие Поттера, смущение Уизли и бегство от расспросов Грейнджер говорили громче любых призывов к самообладанию. Как следствие, подозрения лишь подтверждались.
Снейп переловил каждого из Вышестоящих по отдельности и устроил короткий, но очень содержательный допрос. Никто, как и договорились, рта не раскрывал. Северус, правда, изящно намекнул на использование сыворотки правды, отчего у Грега и Винса щеки побелели. Но слухи всё равно множились. Откуда — загадка. Хотя кандидатов было хоть отбавляй: Грейнджер, Лонгботтом, вся семейка Уизли, ночные дежурные, равнодушные призраки. Да хоть сами преподаватели. В Хогвартсе тайны просачивались активнее, чем протекали старые чайники в гостиной Хаффлпаффа.
Поэтому было ожидаемо к обеду увидеть у медкрыла очередь поклонников Поттера. Массовая креативность, как это обычно бывает, хромала: сладости, игрушки, открытки — вся эта скучная терапия для героя. Но находились и те, кто умудрялся поразить даже Малфоя. Близнецы Уизли, например, уговаривали мадам Помфри пронести поющее сиденье для унитаза «в целях восстановления морального духа». А Лавгуд принесла башню из журналов «Придиры» такой высоты, словно всерьёз рассчитывала, что Гарри там всё лето проведёт.
Драко не мог объяснить, как сам постоянно оказывался в том самом коридоре, точно его туда тянуло магнитом. Вероятно, он просто хотел быть в курсе событий. Возможно, ему нравилось смотреть, как у всех дёргаются уши от волнения. Он закусывал язык и упорно надеялся, что его презент затеряется среди ординарных подарков.
Очередная волна поттеромании его, конечно, раздражала. Но стоило мимо пройти очередной группе учеников, придумывающих всё более фантастические небылицы, как Малфой гордо хмыкал. Он-то знал правду. Он видел последствия. И гадал, что же скреблось внутри: не то чувство несправедливости из-за всеобъемлющего внимания к персоне спасителя; не то желание рассказать всем, что он тоже был причастен к становлению героя; не то страх, что многочисленных подарков Поттер может и вовсе не увидеть.
К ужину Драко уже был готов гаркнуть на первого встречного, кто только посмеет заикнуться о Поттере, Волан-де-Морте или очередной нелепице, в которой безумие Лавгуд переплеталось с наивностью Диггори и жестокостью учебника по истории магии. Шум зала давил на виски, как будто кто-то аккуратно вставил в голову два тугих винта и решил закрутить их до отказа. Но даже друзья не могли перестать перетирать эту тему.
— Как думаешь, Снейп расскажет, договорился ли директор? — шептала ему в правое ухо Пэнси, как назойливая стрекоза.
От запаха еды мутило. Но он героически водил вилкой по тарелке, уверяя всех, что еда — это не пытка.
— Вот у него и спроси, — буркнул Малфой, намереваясь предпринять ещё одну отчаянную попытку донести вилку до рта. Естественно, тщётную.
— Думаешь, Грейнджер знает, кто был там внизу? — в левое ухо тут же зашептал Блейз, поглядывая на гриффиндорский стол, словно там раздавали истину в сахарной глазури.
Вилка внезапно стала слишком тяжёлой, словно кто-то незаметно прикрепил к ней гирю. Драко прикрыл глаза, тяжело вздохнул и, проглотив раздражение вместо мясного рагу, выдавил:
— Она точно должна знать, что это не Снейп. — Он нашёл взглядом Гермиону. Та сидела удручённая, сгорбленная, пытаясь есть. Но постоянно прерывалась всё новыми и новыми вопросами однокурсников. — А Квиррелл, — продолжил Малфой, — единственный преподаватель, которого сегодня нет. Уверен, она сложила два и два.
— Я сегодня видел несколько десятков сов, — перегнулся через стол Грег, провожая взглядом вилку в руках Малфоя, будто та вот-вот должна раскрыть тайны мироздания. — Думаете, все сообщают слухи родителям? Вы писали уже своим?
— Хватит! — сорвался Драко. Попытка поесть провалилась с оглушительным треском: он бросил вилку в тарелку так, что та зазвенела, как вызов на дуэль. Винс подскочил на скамье, точно его ударили током. — Я уже по горло сыт этой историей. Не хочу ни думать, ни обсуждать, ни писать. Довольно!
Правда заключалась в том, что Малфой действительно вознамерился обо всём сообщить отцу сразу же, как вышел из медкрыла утром. Но ничего не вышло. Просто не получилось выдавить ни слова. Точно в одном из его безумных снов, он сидел над пергаментом битый час, а слова расплывались, словно их облизал дождь. Не мудрено, он же двое суток не спал. Потому Драко решил отложить эту идею, пока наконец не восстановит баланс сна.
— Драко, мы же просто... — начала Пэнси, нервно сминая рукава мантии и оглядываясь на любопытные головы вокруг.
— Нет, — отрезал Малфой, поднимаясь быстро на ноги.
По-хорошему, это он должен был успокаивать друзей, быть старшим, быть голосом здравого смысла, направлять, давать указания. Но колодец инициативы был исчерпан. Внутри — пусто. У него больше не было сил. Ни капли.
В проходе он столкнулся с Тео.
— Ты куда?
— Наелся, спасибо, — пробурчал Драко и двинул прочь из Большого зала, чувствуя, что если останется хоть на минуту, то взорвётся, как перегретый котёл.
Секреты, недомолвки, догадки — вся эта зудящая, как мошкара, стая крутилась в голове противным жужжанием. А внешний шум школы только подстегал к штурму сознания всё яростнее.
Он скучал по музыке. По той утешающей, уравновешивающей мелодии, которая всегда замедляла мир для него одного, отдавая пространство звуку симфонии. На струнах можно было оставить тревоги и эмоции, как сброшенную кожу, без слов, без острот, без мыслей.
Малфой сбежал в библиотеку — единственное место, которое, как казалось, хоть отдалённо напоминало тишину посреди хаоса. Ему нужно было немедленно чем-то занять мозг и руки. Может, попрактикуется, составит список, отрепетирует речь для отца — да что угодно, лишь бы не прокручивать случившееся в тысячный раз.
Контраст между безмолвием среди книжных стеллажей и коридорным шумом отрезвлял, как летний дождь, внезапно хлынувший в душный полдень. Драко вдохнул глубоко, с наслаждением, и окинул взглядом читальный зал. После экзаменов студенты появлялись здесь куда реже. Приходили только, чтобы сдать учебники или, как он сейчас, поймать хоть каплю покоя.
Вытащив пергамент, Малфой начал выписывать всё, что мешало ему спокойно закрывать глаза ночами. За двенадцать лет он ни разу не пытался упорядочить свою жизнь. Ему казалось, что всё уже упорядочено за него. Но больше это не работало.
1. Сны.
Перо зависло над бумагой. Это была основная проблема, нервный узел, от которого, казалось, тянулись нити ко всем остальным событиям. Если раньше его сновидения не мешали жить, а наоборот, предлагали другую реальность, альтернативный мир, где он мог быть кем-то ещё, то с сентября, с тех пор, как в них появились лица, всё перевернулось. Присутствие Грейнджер нагло влезло ему в сознание. Непрошеное, липкое, настырное, как и она сама в реальности.
Плавно перекручивая перо между пальцев, он нервно отбивал каблуком ритм под столом.
Но почему сны изменили форму? Нормально ли вообще чувствовать там запахи, тепло, звуки так отчётливо, будто он не спал? Почему всё слышится, но слова рассыпаются, словно их кто-то утаивает? Как избавиться от сновидений? Как хотя бы ослабить влияние Грейнджер?
Малфой ещё в апреле вернулся в библиотеку, собираясь выпросить ту книгу в личное пользование. Увы, по его смутному описанию мадам Пинс только смерила его оценивающим взглядом и сообщила, что нужный том — продвинутый учебник для третьего курса. Это означало, что младшекурсникам требовалось разрешение преподавателя.
Ну да, конечно. И у кого он должен был его выпросить? У Снейпа? Тот бы сразу начал ковыряться в мотивах, как в ингредиентах перед варкой зелья: откуда интерес, зачем, почему и что Малфой скрывает. У этой безумной преподавательницы прорицания? А вдруг она действительно могла по одному взгляду на первокурсника выудить всё о нём — его секреты, его сны, его страхи? Нет, Драко, конечно, скептически относился ко всем этим лирическим танцам вокруг звёзд, карт и судьбы. Его собственная судьба была расписана по пунктам ещё до того, как он начал ходить. Возможно, ещё до того, как вообще появился на свет. Но в этом году «вдруг» случалось так часто, что он не хотел давать ещё одному «вдруг» шанс ударить по голове. Просить совершенно стороннего преподавателя Малфой не стал просто потому, что те всё равно перенаправили бы его к Снейпу: если студенты и не знали о их семейных связях, то преподаватели, скорее всего, всё же были в курсе.
Всё это уже было обмозговано по несколько раз. И тогда Драко решил просто приходить в библиотеку и надеяться, что тот том опять кто-то оставит. Или, хотя бы, что он случайно наткнётся на читателя «Заклятий снов». Но потом началась кутерьма с драконом, затем — с Тео, позже — экзамены... В общем, было уже не до подстерегания третьекурсников. Хотя, надо признать, он продолжал машинально сканировать обложки всех книг у проходящих мимо студентов. Опять же, вызывать подозрения, спрашивая у всех и каждого — сомнительная идея.
Был ещё Диггори. Ведь Седрик с самого первого знакомства предлагал помощь и, более того, однажды действительно помог. Но в этом как раз заключалась проблема: Седрику ничего не было нужно от Малфоя. Когда он весьма прозрачно указал на выгоду от его семьи, тот едва ли не обиделся. Драко не мог предложить что-то взамен. Деньги — слишком нагло для святоши Диггори. Собственное общество — слишком большая цена, общественно значимая, обязывающая. Да и сам он не горел желанием. Даже если бы Малфой умудрился договориться с крёстным насчёт высокой оценки по зельям для Седрика, это было бы бесполезным. Потому что у Диггори и так высший балл — уже проверял. Оставалось просить, давить на жалость, врать про интерес к предмету или к самому Седрику. И всё это — одинаково отвратительные варианты.
Не было очевидного решения этой проблемы. Но что-то сделать Драко должен был.
Очередной пункт пополнил список:
2. Малфой.
Он усмехнулся, перекатывая перо в руке. Удивительно, что полностью выученная родословная не давала ответов на простейшие вопросы о своих родителях. Виднелись только верхушки айсберга — все эти глянцевые факты, которые может вычитать любой чистокровный сноб из справочника. А вот простейшие вопросы о самых родных оставались непроглядным туманом. То, что его действительно интересовало, лежало глубже: в жизни родителей, когда самого наследника ещё не существовало.
В чём заключалась роль Люциуса во времена войны? Что он конкретно делал? Чем был полезен Лорду? Как встал на его сторону? Как в этом всём участвовала Нарцисса и участвовала ли вообще? Почему мама умалчивала о дружбе с миссис Нотт? Откуда эта почти материнская забота о Тео и Пэнси?
Что ещё они скрывают от того, кому должны будут отдать своё наследие? Речь ведь не о финансовом состоянии, а о всех тайнах, которые он потом будет так же скрывать.
Если общая картина раньше устраивала Драко, то теперь, когда, казалось, все вокруг знали о его семье больше, чем он сам, хотелось изучить подробности. И проблема заключалась в том, что он не был уверен, пожелают ли родители впустить сына в свой мир.
Мимо прошла парочка рейвенкловцев, оживлённо шепчущихся — вероятно, очередная теория на тему, что же там спасал Поттер. Драко вынырнул из мыслей и, недовольно проводив их взглядом, макнул стилус в чернильницу.
3. Слизеринцы.
До одури глупо. Отец бы раскритиковал этот пункт. Как, впрочем, и весь список. Но каким-то образом Драко стали волновать не только Пэнси и Тео, но и совершенно неожиданно образовавшиеся Вышестоящие.
Порой они раздражали до скрежета зубов. Лезли, цепляли, спорили, действовали на нервы. Но именно эти ребята сумели подарить Малфою островок спокойствия. Даровать поддержку, которую он никогда не просил, но на которую почему-то начал рассчитывать.
К собственному изумлению, Драко заметил: у каждого из них были свои демоны. И, как бы иррационально это ни было, ему хотелось... нет, не позаботиться, не отблагодарить, но стать кем-то надёжным и для них.
Быстрым движением он зачеркнул и дописал. Словно боялся, что его поймают за моментом искренности. Или что сам передумает.
3. Слизеринцы. Вышестоящие. Друзья.
Если честно, он уже жалел, что сорвался за ужином. Это было топорно и нелепо. Может, предложить им позже дополнить Чёрный лист? Но пока — другой список.
4. Крёстный.
Малфой нахмурился, сам не понимая, зачем вообще вывел этот пункт. Здесь ведь всё прозрачно: Снейп — учитель, наставник, волшебник из круга чистокровных. Всё. Слизеринец потянулся, чтобы вычеркнуть, но перо дрогнуло, так и не дотронувшись до пергамента.
Морозный и отстранённый Северус всё же был частью жизни Драко. И крестник доверял ему. Но он фактически не знал о мужчине ничего. Малфой младший даже ни разу не был у него в гостях. Все их встречи ограничивались приёмами, редкими визитами Снейпа в Малфой-мэнор для мастер-классов по зельям, да этим учебным годом, когда они жили под одной крышей.
Стало даже неловко: а где вообще жил Северус? Не мог же он торчать в школе круглогодично. Или мог? Что мальчик по большому счёту о нём знал?
Северус — гениальный маг, который, как и отец, видел силу и дальновидность Тёмного Лорда. Был на его стороне, потому что это логично для сильных и умных. А после падения Лорда он, как и Люциус, проявил невероятную хитрость и выдержку, чтобы остаться на свободе и даже заслужить доверие дурака Дамблдора. Стратегия уровня гения, ничего личного. Иначе и быть не могло.
Такой премудрый волшебник, как Снейп, никогда не касался односторонних мнений, не сводил разговоры к примитивным категориям добра и зла. Он говорил о силе, о контроле, о влиянии. Его пособием для Драко была не лекция о морали, а трактат о том, как удержаться на ногах при любой власти и при любых обстоятельствах.
И этот же человек, глядя ему в глаза, соврал меньше чем 12 часов назад. Может, Малфою показалось? Может, не было той заминки? Вероятно, Северус действительно пришел слишком поздно, чтобы что-то изменить.
Драко резко мотнул головой. Никакого оформленного вопроса у него не было. И никакого конкретного секрета, чтобы держать обиду или, не дай Мерлин, сомневаться в Снейпе. Но Малфой всё равно оставил пункт как есть. Будто все недомолвки и маленькие разочарования года аккуратно сплелись в это единственное слово.
На самом деле, пятый пункт должен был стоять первым. Но писать его было так же страшно, как и думать о нём.
5. Тёмный Лорд.
Одно упоминание Волан-де-Морта заставляло дыхание сбиваться. Не столько от ужаса, сколько от какого-то тяжёлого, дрожащего уважения.
«Он был силён»; «Всё было бы иначе, если бы Тёмный Лорд добился своего»; «Такие теории нельзя озвучивать в обществе»; «Ты еще слишком мал» — и прочие, прочие реплики старших волшебников, сказанные на разный лад, но с одинаковым подтекстом.
Почему Он исчез? Все взрослые, которые касались темы войны в присутствии ребёнка, лишь пожимали плечами, но повторяли, что Его уважали, боялись и возносили. Они все забывали упомянуть, что заставил Его исчезнуть годовалый младенец.
Драко и не посмел бы ставить под сомнение величие Реддла. Это даже не обсуждалось. Но раньше никогда не погружался в изучение хронологии, стратегии, средств, самой ткани войны. Знал одно: война была неизбежна из-за наплыва маглов и их покушения на права чистокровных магов. Эту простую истину, в разных интерпретациях, но с одним смыслом, повторяли все, кому не лень. Уж очень уверенно, чтобы подвергать её сомнению.
И проблема не решилась. Усугубилась.
Гермиона Грейнджер с её проклятыми снами — прямое доказательство магловского вмешательства, магловской угрозы. Если бы Тёмному Лорду удалось заполучить Философский камень, и при условии, конечно, что он бы, узнав Малфоя, не испепелил бы его на месте, смог бы Он помочь избавиться мальчику от сновидений? Мысль была безумная. И всё же цепляла воображение.
Учитывая, что Малфои сейчас живут в спокойствии и достатке, был бы отец рад возрождению Волан-де-Морта?
На столе лежал пергамент с коротким списком проблем юного Драко, за которым скрывались сотни вопросов, тысячи недосказанностей и тайн:
1. Сны.
2. Малфой.
3. Слизеринцы. Вышестоящие. Друзья.
4. Крестный.
5. Темный Лорд.
И ни к одному пункту у него не было ни ответа, ни плана, ни даже направления. Только ощущение, что всё это уже начало расти быстрее, чем он сам.
[Из личных записей: январь 2003г.]
«Сильный человек, как меня учили, не просит. Но что делать, когда сила закончилась, а необходимость — нет?»
Удача — штука ветреная: то лениво машет рукой, то делает вид, что тебя не знает. Бестолковый будет надеяться на случайную встречу с ней. Умный же хватается за любой её порыв. Даже если ради этого приходится проглотить гордость.
Сложенный вчетверо список шуршал в кармане, впитывая пот ладони Драко, пока тот покидал библиотеку. Остановить процесс генерации мыслей невозможно — они упорно бегали, как рассерженный гоблин, в голове, — но хотя бы удалось выстроить их в шеренгу. План был прост до обидного: продвинуться хоть на шаг. Хоть по одному пункту. Сначала устранить наметившуюся, если не ссору, то щель между ним и друзьями. Слишком глупо терять людей из-за своей же раздражительности.
Малфой и не знал, на сколько прилип к читальному столу, но по неспешно стекающим студентам стало ясно: ужин уже закончился. Тишина в библиотеке то и дело нарушалась шёпотками, скрипом половиц, шелестом страниц. Дверь распахнулась так резко, словно собиралась вступить с ним в дуэль, и почти снесла с ног.
— Ой, извини, — быстро пролепетал рейвенкловец, едва скосив взгляд на младшекурсника.
В руках у незнакомца была книга, которую он, кажется, боялся потерять, как маньяк — любимый артефакт. За его спиной левитировали несколько учебников; один из них проскользнул у самого темени Драко. Он проводил парня взглядом, в котором мирно уживались недовольство и презрение, и вспомнил, что и самому пора бы сдать учебники, и друзьям напомнить. Вышел в коридор, скрежеща зубами из-за невнимательности некоторых одарённых голов.
Уже через пару шагов раздражение споткнулось о чистое удивление. То самое ощущение, когда удача чувствуется на кончиках пальцев, но мозг не может в неё поверить и упрямо шепчет: «Нет, ну это слишком».
К библиотеке направлялся Диггори в компании двух однокурсников и россыпи левитирующих за ним книг, свитков, учебников. Хаффлпаффцы, как и многие, спешили освободиться от учебных материалов сразу после окончания экзаменов. И среди этих стопок наверняка должно было быть «Заклятье сна» — учебник третьекурсников по прорицанию. Тот самый, который Малфою нужен как воздух.
Он слегка прищурился, стараясь разглядеть желанный том среди других. Недавно исписанный пергамент, казалось, не просто отяжелял карман. Список будто прожигал ткань и оставлял ожог где-то на самой личности Драко. Страшным оказалось осознание, что вторая возможность прочитать зацепившую книгу может случиться только через два года, на третьем курсе, когда слизеринец сам получит эти учебники. Или, вероятно, вообще не будет такого шанса.
— Диггори! — окликнул Малфой и быстрым шагом направился навстречу. Излишне быстрым, если честно. Но, к счастью, никто не стал мерить его шагомерной линейкой.
Хаффлпаффцы синхронно вскинули головы, будто увидели на пороге не Малфоя, а сбежавшую мантикору.
— Это что, Малфой? — пробормотал один из друзей Седрика, искренне недоумевая. Слизеринца это интересовало примерно так же, как погодные сводки у маглов.
— Надо поговорить, — выдохнул Драко, когда они поравнялись и невольно застопорились посреди коридора.
Сердце колотилось так яростно, словно пыталось выбить грудную клетку наружу и удрать без хозяина. Возможно, оно отговаривало Малфоя от этой затеи. Но отступить сейчас, прикрывшись гордостью, было бы еще большим унижением. Его уже заметили. Слова уже сорвались. Стрелу не вернёшь в колчан.
Седрик поднял брови, но легко кивнул однокурсникам:
— Идите. Я догоню. — Ребята окинули Драко недоверчивым взглядом, но послушно скрылись в библиотеке. Лишь когда дверь за ними закрылась, Диггори сунул руки в карманы и лениво произнёс: — И тебе привет, Малфой. Чем обязан такой чести?
В его тоне что-то кололось: то ли лёгкая насмешка, то ли осторожная обида. Драко не разобрался. Он, к сожалению, плохо разбирался в эмоциях людей, когда собственные пытались его задушить. Скулы сводило, спина выпрямлялась сама собой, будто он собирался не говорить, а принимать вызов.
— Одолжи мне книгу, — отчеканил он. Брови Седрика подпрыгнули в удивлении, и Малфой пояснил: — Ту, про сны. Для третьего курса.
— А-а, — протянул старшекурсник, ухмыляясь и почёсывая затылок. — Значит, понравилось чтиво? Никогда бы не подумал, что прорицания тебя зацепят.
— Нет, — качнул головой Драко, но, спохватившись, смялся: — Да. — Он так и не понял, что хуже: честность, которая выставляла его беззащитным, или ложь, в которой он увязал по горло. У Малфоя не было стратегии, репетиции перед зеркалом, продумывания ходов и вероятных ответов Диггори. Чистая, отчаянная и оттого бездарная импровизация. От собственного унижения хотелось кипеть. Жар поднимался к щекам, и Драко прикрыл глаза, будто мог затушить его изнутри. — Просто дай.
— Прости, малец, — пожал плечами Седрик, не понимая, что у Драко не просто образовательное любопытство, а почти одержимость. — Мне нужно их сдать. Если бы ты подошёл раньше...
— Диггори, — перебил его Малфой и задохнулся своими же словами. Он переменил ногу и поднял взгляд, почти умоляя. Что, если задуматься, было омерзительно. — Ещё ведь есть время до крайнего срока. Я верну. Что хочешь — проси. Только... она нужна мне.
Потеряв всю непосредственность улыбки, Седрик долго разглядывал первокурсника. Словно взвешивал на весах совести имя и просьбу.
— Зачем?
— Говорю же: что хочешь — проси, — процедил Драко, а потом, вспомнив наставления отца, нехотя добавил: — Постараюсь выполнить.
— Да не мне зачем это, — Седрик устало закатил глаза. — Тебе зачем она?
Конечно, Диггори не был глуп и наверняка понимал, что Малфой мог попросить разрешение у учителя или дождаться своего третьего курса. Но просил у него. Драко только опустил взгляд, качая головой. Искренность и доброта хаффлпаффа вдруг показались тоже оружием. Противным, наивным, ненадёжным, но ужасно попадающим.
— Я... — Открыл рот Малфой, но слова кончились. Губы сомкнулись, а ногти впивались в ладони от осознания, что у него не подготовлено ни подобающих причин, ни роковых угроз, ни выгодного предложения. Куда-то подевалась даже привычная надменная тень, за которой можно спрятаться. — Она нужна мне для личного исследования.
Так и не осмелившись снова заглянуть в глаза, он смотрел куда-то между плечом и подбородком собеседника. Ждал вердикта Седрика. Воздух вокруг стал таким плотным, что Драко почти слышал, как он гудит в ушах.
Диггори шумно выдохнул, запрокинул голову к потолку, будто искал там подсказку. Потом оглянулся по пустому коридору и молча вынул из своей левитирующей стопки нужный том.
Драко на миг задержал дыхание, пока протягивал руки к заветной книге. Пальцы дрожали не от триумфа, а от неверия и непонятной тяжести — смесь стыда, облегчения и страха перед тем, какие ответы он может найти.
— Я должен сдать его до следующей пятницы, — заговорщицки прошептал Седрик и дождался кивка, прежде чем отпустить учебник.
Обойдя слизеринца, Седрик направился вслед за однокурсниками в библиотеку. Не ожидая ни объяснений, ни благодарностей, ничего не прося взамен. Опять.
[Заметка терапевта, 1997г.]
{Некоторые двери заперты изнутри. Но ты сам держишь ключ}
На второй день комы Поттера ничего не изменилось. Малфой вновь проходил мимо медкрыла, лицезря ту же самую сцену: очередь, шепотки, дежурные с новой обязанностью разгонять любопытных студентов от героя. Мадам Помфри глядела на учеников со странной смесью эмоций на лице: гордость, строгость и умиление.
Драко ушёл, закатив глаза. Глаза, кстати, слипались, потому что он спал всего пару часов, еле оторвавшись от долгожданного трактата о снах. Вся книга была в большей степени основана на теории и посвящена разновидностям сновидений: фантазийные, пророческие, эмоциональные, зеркальные и прочие никому ненужные различия. Больше походило на энциклопедию бессонницы. Он судорожно листал, пытаясь как можно быстрее отыскать главу о причинах, которая бы была точным доказательством воздействия на него Грейнджер. А ещё лучше — способам защиты. Но академический слог, множество имен, дат и изобилие новых заклинаний лишь подгоняли в царство Морфея. И вот, прежде чем успел заметить, Малфой снова увидел старушку-Гермиону во сне.
А уже утром его разбудил Гойл, который, казалось, колебался между моралью и здравым смыслом, никак не решаясь, что писать родителям о случившемся.
— Ты предлагаешь врать им? — со смущением спросил он, когда Драко склонился над столом, диктуя текст.
— Нет, Грег, не врать, — нахмурился Малфой, с трудом подбирая слова, словно выбирал оружие в схватке с бюрократией. — Просто некоторые подробности мы опустим. Твоему отцу вовсе не обязательно знать, что я таскался ночью по школе с двумя гриффиндорцами. Важны факты, понимаешь?
Вскоре к ним присоединился Винс, раздав свою заначку шоколадных лягушек. Он писал, не задавая вопросов, но каллиграфично выводя каждую букву. Пэнси тоже подошла к письму мистеру Паркинсону с энтузиазмом. Хотя Малфой сомневался, что письмо в принципе будет прочтено, она была полна надежд, что такие сплетни несомненно заинтересуют адресата. Тео же, напротив, заявил, что справится сам, обдумывая каждое слово, будто его мозг был точной машиной для взвешивания последствий. А Блейз с лёгкой иронией в голосе заявил, что матери будет интересен этот рассказ постфактум.
Сам же Драко так и не сумел сформулировать для отца подробный отчёт. Он ограничился буквально несколькими строками, прося подробности выведать у Северуса. И всё же понимал: если по приезде отец потребует доклада, он выдаст всё.
В итоге Малфой вернулся к «Заклятьям снов» только ближе к полудню. Не желая посвящать друзей в своё сомнительное и, скорее всего, не гарантирующее результат исследование, он выждал момент, когда за ним никто не увяжется, и тихо отправился во двор Хогвартса. Там, спрятавшись в тени огромного, словно древний хранитель, и самого отдаленного чёрного тополя, погрузился в книгу.
На свежую голову текст воспринимался чуть проще, хотя всё ещё приходилось перечитывать предложения по несколько раз, чтобы ухватить мысль. Том был огромен — больше тысячи страниц, и у Малфоя попросту не было времени на столь обширное чтение. Слабая надежда тёплой искрой мелькнула в голове: возможно, на каникулах Топси отыщет в библиотеке мэнора ещё один такой же учебник. А если нет... придётся ловить суть, цепляясь лишь за несколько строк на странице.
"Стоит сперва выделить связь..."
"Прежде всего обращайте внимание на окружающих..."
"Самые сильные чары действуют под непростительными заклятьями..."
Малфой фыркнул, вспоминая: отцу удалось избежать Азкабана только потому, что он настаивал на том, что находился под Империусом. Исследовал ли Люциус эту тему заранее? Знал ли, как ощущается мир под этим заклятием? Ведь судя по этому учебнику, реальность пробивается сквозь дурман, но твоё тело не может с нею взаимодействовать, не согласовав с наложившим заклятие.
Порыв ветра заставил поёжиться в тени. Или, возможно, то были мысли о том, что сам Драко тоже мог находиться под этим проклятьем. Могла ли Грейнджер наложить непростительное, ещё не посетив ни одного урока Хогвартса? Может, у неё был тайный магический наставник ещё до школы? Малфой нахмурился, проговаривая про себя команду: «поднять руку». Поднял. Всё как положено.
Или заучка просто позволяла думать, что всё под его контролем? Ведь каким-то невероятным образом Драко оказывался в нужном месте и в нужное время на протяжении всего года: он пересекался с ней в библиотеке, наткнулся на эту книгу, был пойман МакГонагалл при попытке сдать Поттерского дракона, потом, сам себя не узнавая, помог Избранному выжить в лесу, а после, словно по воле неведомого фокуса, очень уж удачно для гриффиндорцев, выбрал нужное действие в Стереке. Был ли у Малфоя хоть какой-то реальный выбор? Или вся его жизнь подчинялась желаниям Штормёны?
Тряхнув головой, Драко перевернул страницу. Нет, это было абсурдно. Она — первокурсница, грязнокровка, и... он сам выбирал. Это он выбрал отнять игрушку у Лонгботтома на первом занятии по полётам. Это он решил вытурить Поттера из школы. Это он хотел знать правду, и именно поэтому последовал за Тео в лесу, оседлал кентавра вслед за Гарри и тащил Рона по замку, следуя за Гермионой. И именно он придумал прозвище «Штормёна» для Грейнджер. Она не могла всё это ему диктовать. Она не могла отнять у него право на выбор. Не могла.
А вот видеть эти сны, Малфой точно не выбирал. И потому, с лёгким раздражением и внутренним смешком, вернулся к чтению.
"Анализом снов занимаются колдомедики на протяжении десятилетий..."
"Если вы не уверены в природе, не следует спешить с зельями..."
"Некоторые монахи восточных культур, помогают понять собственное отношение к сновидениям..."
Буквально через строчку книга снова и снова подталкивала к долгому, изматывающему исследованию: виды, подвиды, типы, первоисточники, качество сна, галлюцинации в реальности, вкус еды в сновидении — всё до последней крупицы следовало записать. И, судя по мнению автора учебника, словно амулет, положить под подушку. Потому что иначе Драко понятия не имел, зачем создавать ещё одну книгу из дневника анализа снов. Становилось смешно и грустно одновременно. Малфою нужно было лишь решение. Быстрое, действенное, ясное, как вспышка молнии, а не мучительно-педантичный трактат.
«...сновидения, возникающие при перекрёстных магических следах, нередко ощущаются как чужая память, пропущенная через собственный эмоциональный фильтр».
Он перечитал строку трижды, чувствуя себя абсолютным идиотом, который пытается понять язык взрослых. Как чужая память может мешаться с твоей собственной? Что значит "перекрёстные магические следы"? Причём тут своя боль и чужая нежность? Полная чушь. И всё же рука задержалась, а глаза заскользили по строкам, надеясь ухватить хоть малейшее объяснение.
«В единичных случаях фиксировались двунаправленные ментальные контакты, возникающие не через чары, а в результате перекрёстных магических следов (например, связанных артефактов или древних клятв). Такие связи трудно классифицировать: они не похожи ни на прорицание, ни на подменённые воспоминания, ни на осознанные воздействия. Сновидения могут сопровождаться телесными ощущениями, дежавю, повторяющимися образами незнакомых лиц и эмоциональными всплесками, не совпадающими с реальным стимулом.»
Малфой хмыкнул. Это не было объяснением. Это было просто научной страшилкой. Клятв он не давал, артефактов под матрасом не прятал. В раздражении перелистнул страницу, чуть помяв уголок. Книга словно насмехалась над ним, над его попытками вытащить хоть крупицу ясности из этой академической головоломки.
Раздел «Защитные практики от ментального вмешательства» вдохнул в Малфоя долгожданное предвкушение. Одно лишь название заставляло сердце биться чуть быстрее.
«При подозрении на внедрение образов рекомендуется освоение базовых техник защиты сознания. Однако даже начальные упражнения окклюменции требуют предварительного обучения у мастера, иначе риск усугубить вмешательство возрастает».
Подозрение у Малфоя однозначно было. Практически сигнал сирены, ревущий прямо внутри. Нужно было только доказать гипотезу, а дальше уже отец поможет избавиться от источника.
Окклюменция? У мастера? Усугубить? Сама мысль о защите словно превращала мозг в лабиринт из зеркал, где можно заблудиться и нарваться на чужую боль. Что может быть ещё хуже, чем остаться один на один со своими снами в черепной коробке, рассказав о своей слабости кому-то, кто должен научить, и при всём этом ещё не быть уверенным, что не закрепишь у себя новых "гостей"?
Однако дальше оказалось, что хуже быть может:
«Для определения природы воздействия мастера используют мягкую легилименцию, позволяющую фиксировать тончайшие следы вмешательства. Без наставника диагностика невозможна».
Леглименция? Это вроде что-то по типу связи мыслей... Малфой откинул голову назад, упираясь затылком в ствол дерева. Солнечные лучи пробивались сквозь крону, играясь с листвой, грелись на щеках и шептали о свободе, которую он почти не чувствовал. Ему нужно было вновь заглянуть в библиотеку, чтобы уточнить суть практического применения леглименции и окклюменции.
Драко не мог никому сказать. Уже поздно. Он хранил с шести лет безликую кудрявую девчонку для себя. Трепетно прятал её от мира, как самое личное и ценное сокровище. Не говорил о ней никому. Не рассказывал даже Топси, когда та успокаивала его после кошмаров, где та девочка отдалялась или вовсе отсутствовала. Он молчал. Это казалось правильным раньше — иметь что-то своё, что не могут высмеять или вычеркнуть из него. Выбросить, как хлам, как детскую шалость, игрушку, которую следует оставить дома, когда ты идёшь на важную министерскую встречу.
Но теперь, когда безликая кудряшка обрела долгожданный лик, он просто боялся. Страх стал осязаемым, как ледяной ветер, сжимающий виски. Потому что лицо этой девочки принадлежало маглорождённой. И Драко скрывал этот факт слишком долго. От него же отрекутся, если узнают, что его поработила грязнокровка. Или сразу отправят в отдел для психбольных в Мунго. И ещё не известно, что хуже.
Только одно было ясно совершенно: если он не научится защищать голову, кто-то научится ею пользоваться.