Глава 28 «Маленькое преступление во имя правды»
[Заметка терапевта, 1996г.]
{Мы доверяем не людям, а своей картине мира.
И когда она трещит, мы рушимся вместе с ней}
Системе образования, Хогвартсу или хотя бы отдельным преподавателям стоило бы проявить жалость к первокурсникам. По мнению Малфоя, это было бы элементарным проявлением здравого смысла: первый год, первые экзамены, первая настоящая паника от ответственности и столь большого потока конкурентов. Но нет — им дали шанс потеряться в конспектах.
Драко ещё никогда так не нервничал, как в последние недели. Он, заразившись всеобщей эпидемией тревожности, утопал в записях, словно пытался спастись ими от потопа невежества. А заодно топил туда и своих друзей-бездельников. Те, видимо, решили, что первое место Слизерина в гонке за Кубок школы — повод расслабиться.
— Ну, правда, Драко, мы уже пятый час занимаемся, — простонал Винс, растягивая гласные так, будто собирался ими завыть. — Я устал. И хочу есть. Давай хоть сменим зельеварение на трансфигурацию. Я с удовольствием трансфигурирую эти конспекты в пончики.
— Помолчи, — процедил Малфой, даже не поднимая глаз. — То, что у тебя, Винс, трансфигурация выходит лучше, не значит, что ты этим пончиком сдашь экзамен Снейпу. Ты до сих пор путаешь свойства четверолистника с рябиновым соком.
— Зато я выучил всю Историю магии, — гордо сообщил Грег, откидываясь на спинку стула. — Если Бинс снова спросит про восстание гоблинов, я готов. Даже записал в стихах!
— В стихах? — заинтересовался Винс.
— Ну... рифмы помогают запомнить. «Когда гоблины ковали меч, волшебники бежали прочь...»
— Мерлин, — простонал Драко, подпирая лоб ладонью, — я начинаю понимать, почему у нас общие баллы не растут.
Начало июня нервно вибрировало во всем Хогвартсе. Замок будто впитал в себя чужое беспокойство: стены звенели от шёпота, пергамент скрипел от усталости, даже портреты смотрели подозрительно сосредоточенно.
Студенты занимались где попало: в коридорах, в пустых классах, на подоконниках, в нишах между доспехами. Кто-то — на лужайке, растянувшись под солнцем, кто-то — внутри здания, где запах чернил и пыли смешался в новый сорт отчаяния. Малфой, разумеется, выбирал библиотеку. Там были книги, возможность подглядеть чужие заметки и, что особенно ценно, подслушать чужие страхи. К тому же, если за примеченным столом в забитой читальне уже кто-то сидел, один хмурый взгляд его компании решал вопрос в пользу слизеринцев быстрее любого заклинания.
В такие дни факультеты раскрывались яснее, чем на церемонии распределения.
Слизеринцы шли поодиночке — каждый сам себе союзник и противник, с выражением лица: «Я справлюсь, а вы — нет».
Гриффиндорцы, напротив, кучковались до невозможности, и шум от их коллективных повторений стоял за три коридора. Близнецы Уизли устроили собственное шоу — азартную игру с лимонными конфетками за правильные ответы. Сладости, по слухам, приносят удачу, но, судя по воплям проигравших, больше напоминали эксперимент с ядом. Глупо. И, к сожалению, забавно.
Рейвенкловцев теперь можно было опознать не только по синим галстукам, но и по обязательному и совершенно уникальному предмету, по которому они учили материал. Они выглядели как выставка способов выжить в академическом аду. Одни шептались с портретами, другие крутили перед собой карточки, словно из шоколадной жабы, третьи зачитывали формулы вслух, будто заклинания от паники. Один «гений» придумал заклинание, чтобы конспекты сами вращались вокруг его головы. И Малфой лично видел, как тот, дезориентировавшись, слетел со ступеней, как мандрагора без корней. Впрочем, большинству орлят хватало тихого фанатизма: они учились так, точно от их оценки зависела судьба мира.
Пэнси, разумеется, имела собственную версию происходящего и ежедневно жаловалась на Лавгуд, которая «совсем спятила», помогая Лонгботтому искать паучков-покровителей знаний. Драко не сомневался: пауки тут — самые здравомыслящие существа.
А хаффлпаффцы — отдельная песня, и, пожалуй, самая фальшивая. Пледы, чай, улыбки, словно экзамены — это праздник дружбы, а не бойня за оценки. Они делились конспектами, помогали друг другу и, похоже, получали от этого удовольствие. Малфой не мог понять: это врождённая наивность или сектантский обряд поклонения доброте?
Среди этой ярмарки душевного спокойствия Драко несколько раз натыкался на Седрика Диггори — образцового барсука, любимца всех: студентов, преподавателей, даже Снейпа, что уже само по себе подозрительно. Тот неизменно кивал первокурснику с безупречной учтивостью. И каждый раз Малфой чувствовал, как под лопатками неприятно шевелится раздражение. Слизеринец кривил губу и отворачивался, будто боялся, что старшекурсник прочтёт его мысли.
С каждым днём Малфой выходил из себя всё легче, точно раздражение стало рефлексом. За трое суток до экзамена по травологии он снова сорвался: велел Крэббу готовиться самостоятельно, если тому так нравится страдать и мешать всем остальным. Тот пробормотал что-то обидчивое, но благоразумно ретировался. Вышестоящие давно разошлись, оставив Драко добивать до совершенства свои знания о строении магических растений: женьшеней, мандрагор и прочих зелёных кошмаров. Большая часть программы уже была ему знакома из-за Нарциссы, которая обожала растения и умела превращать любую клумбу в лекцию по магической ботанике. Возможно, именно поэтому наследник не мог позволить себе оценку ниже «Превосходно». Даже если ради этого приходилось терпеть грязь, шипы и зубастые побеги, пытающиеся откусить манжету.
Библиотека была тише, чем обычно. Где-то вдалеке шептались такие же недоучившиеся студенты или те, кто пришёл обменять учебники, как будто старые страницы могли искупить их недалёкость. Малфой опёрся подбородком на ладонь и прикрыл глаза, повторяя в уме очередную фразу: «Каждое растение требует индивидуального подхода. Для получения семян Снегоцвета следует пощекотать стебель». Замечательная глупость — щекотать стебель! Ещё чуть-чуть, и профессор Спраут начнёт советовать целовать корни для вдохновения.
Не успел мысленно прогнать следующую строку, как кожа на шее едва ощутимо зачесалась: кто-то подошёл. Без запаха вишни, без скрипа сапог — тревожно чисто. Напрягся, обернулся уже нахмуренным.
Рядом стоял Диггори, словно случайно задержался, проходя мимо. Тот самый — сияющий, безупречный, как колдография министра в первый рабочий день. Улыбнулся, достал из книги аккуратно сложенный лист и продвинул его по столу.
— Старые вопросы по экзаменам, — прошептал он, будто совершал преступление. — Не уверен, что в этом году совпадут, но по ним удобно тренироваться.
Драко замер, гоняя в голове варианты, что старшекурсник попросит взамен. Услуги? Замолвить словечко перед Северусом? Люциусом? Это план старшего Диггори — вписаться в доверие к Малфоям через связь наследников? Или очередная благотворительная миссия Хаффлпаффа — спасать всех, кто выглядит уставшим? Но Седрик не выглядел интриганом и свои условия не озвучивал. Взгляд у него был прозрачный, как вода. И от этого становилось только не по себе. Слизеринец лёгким движением открыл пергамент и пробежался по строкам. Вопросы действительно напоминали экзаменационные.
— И что это значит? — сухо спросил он, поднимая глаза. — Что ты хочешь за них?
— Что ж, — усмехнулся Диггори, пытаясь спрятать улыбку за серьёзным видом. У него бездарно получилось, если быть честным. — Этого и следовало ожидать от Малфоя: всё на сделках.
— Не тяни, — выплюнул Драко. — Говори сразу условия. И предупреждаю: мой отец не станет обеспечивать твоему место в Визенгамоте только потому, что ты сунул мне клочок пергамента.
Улыбка постепенно сползла с лица хаффлпаффца. Малфой почувствовал, как привычная почва вернулась под ноги: презрение. Чёткое, надёжное, знакомое. С этим уже можно работать.
— О как, — спокойно произнёс Седрик, выпрямляясь. — Это уже почти оскорбительно. — Он говорил без раздражения, без тени показного благородства, просто констатировал факт. — Не всем нужны манипуляции и сделки, чтобы совершить доброе дело, Драко. — Диггори верил в то, что говорил. Малфой не верил. Но тот не стал спорить. Вместо этого старшекурсник слегка тряхнул головой и продолжил: — Успокойся, малец. Считай, я просто проникся к твоей персоне уважением. Ты упорнее многих хаффлпаффцев, знаешь ли. — Он отстучал пальцами по столу какой-то свой ритм, как будто отбил запятую в разговоре, и уже через секунду направился к выходу. — Не убивай себя, — бросил на прощание. — Это всего лишь первый курс.
Только когда тот скрылся из поля видимости, библиотека снова втянула воздух. Драко схватил так необходимый клочок пергамента. Бумага была настоящей, вопросы — тоже. Только ощущение от происходящего осталось нереальным.
Диггори явился как чёртов ангел-хранитель: без приглашения, без выгоды. И исчез, оставив за собой раздражающее послевкусие долга. Язык щекотало желание поблагодарить. Настоящее, неучтивое, опасное. Слизеринец подавил его, развернул лист и почувствовал, как внутри снова шевельнулся азарт к изучению этих глупых трав. И теперь у Малфоя был козырь в рукаве. А если наивный Седрик не поимел с этого выгоды — что ж, это его проблемы.
— Как бы тебя, Диггори, твоя же добродетель не убила, — пробормотал Драко и усмехнулся.
«Никогда не поддавайся чужой истерике.
Побеждает тот, кто умеет стоять неподвижно, пока остальные бегают в панике».
— Северус Снейп, мастер неподвижных побед.
Драко не мог позволить себе расслабиться — отец ждал от него безупречных результатов. А значит, и Вышестоящие не могли позволить себе быть незаинтересованными, даже если весь год честно притворялись именно ими. Вопрос престижа. Или, если быть точным, вопрос выживания его репутации.
Разумеется, Малфой думал прежде всего о себе, но, как любой хороший стратег, втягивал остальных в свой порядок. После обеда он неизменно загонял их в библиотеку и не выпускал до самого ужина — получалось что-то вроде добровольного заключения с чернилами вместо надзирателей.
Каждый справлялся по-своему. За Тео можно было не волноваться, потому что он, как бы ни бушевал вне уроков, зубрил до потери сна. Будто от оценок зависела температура воздуха в доме Ноттов. Драко подозревал, что это недалеко от правды. Блейз лениво вертел перо, словно оценивал не себя, а экзаменатора. Что движет Забини, не знал никто: он не стремился к вершинам, но у того, казалось, не было и капли сомнений в своих успехах. Он готов был спорить, что все предметы будут «Выше среднего».
А Пэнси придумала сотню способов списать — крошечных, аккуратных, как ювелирная работа. И однажды вечером принесла их ему с блеском в глазах, будто делилась тайной операцией века. Малфой оценил продуманность, но понимал: пользоваться она ими не станет. Это была страховка — защита от собственных дрожащих пальцев. Но он-то знал, что слизеринка схватывала всё на лету. Она поджигала бумагу, лишь бы никто не заметил тремор рук. А он делал вид, что всё под контролем.
— Пэнси, тебе они не нужны, — цокнул Драко языком, наблюдая, как она снова перебирает шпаргалки. — Ты слишком умна, чтобы так рисковать.
Паркинсон неуверенно улыбнулась, словно ждала именно этих слов, и тихо выдохнула:
— Возможно, — призналась, закусив щёку и теребя конспекты. — Но я хочу отправить результаты отцу. Он, наверное, ждёт отдачи за деньги, вложенные в гувернантку.
Драко поджал губы и не ответил. Только сжал ей плечо чуть дольше, чем позволялось. Пэнси писала отцу каждый месяц. И, может быть, эти экзамены были её последней попыткой вызвать хоть какой-то отклик: письмо, открытку, призрак внимания. Но оба понимали, что это маловероятный исход.
Поддержку, которой так не хватало ей самой, Паркинсон щедро раздавала друзьям. Она могла и пнуть Грега с Винсом, чтобы те перестали валять дурака и повторили конспекты, и затеять часовой спор с подругами о «правильной тактике поведения на экзамене». Иногда её язвительность напоминала хорошо отточенное зелье: капнешь чуть больше — и уже дымится.
Особенно доставалось Блейзу. В один из вечеров он, как обычно, развалился в гостиной, окружённый ореолом самодовольства, а Пэнси обрушила на него поток ядовитых замечаний: про его лень, про равнодушие, про то, что у него даже перо пишет с выражением скуки. Забини обречённо вздыхал, молчал, но в конце концов не выдержал:
— Может, помолчишь хотя бы пять минут?!
Малфой и Паркинсон синхронно вскинули брови, впервые услышав от Блейза тон, который можно было бы назвать криком.
— Забини, — протянул Драко предупреждающе, уловив, как растерялась подруга.
Да, Пэнси умела вывести кого угодно из себя, но в доме Малфоев мальчиков учили, что крик на девочку — всё равно что добровольная виселица. Блейз, конечно, мгновенно всё понял: разгладил брови, поджал губы и вновь замолчал. Паркинсон лишь фыркнула, будто ничего не случилось, и выдала:
— С тобой — скучно. С собой — невозможно.
Они сцепились взглядами — коротко, искряще, почти дуэльно. Драко, предчувствуя, что сейчас придётся тушить очередной пожар, устало прикрыл глаза и... И не угадал. Оба вдруг прыснули, потом расхохотались. Такие нервные срывы точно не входили в семейный кодекс Малфоев. Он только вздохнул и поднялся. Пусть сами разбираются — всё равно эти двое не кидаются друг в друга заклятиями уже. Или пока что...
В спальне, за полуопущенным балдахином, не первый час сидел Нотт, уткнувшись в конспекты. Он бормотал что-то себе под нос, и казалось, если сейчас его не остановить, он выучит наизусть не только учебники, но и собственные нервные окончания. Иногда Тео уходил в учёбу так глубоко, что забывал о еде, отдыхе и даже о существовании других людей. Малфой не понимал такого самоистязания, но страх друга перед провалом был объясним: слишком многое могло повлиять на настроение Антиоха.
Сложно было не заметить, с каким трепетом Паркинсон следила за Ноттом после его недавних признаний. Не навязывалась и не ходила хвостиком, как за самим Малфоем. Не критиковала, как Забини, не шпыняла, как Крэбба, и даже не косилась, как на Гойла. У неё будто к каждому был отдельный ключик. И для Тео он заключался в её собственной персоне. Если она замечала, что друг не завтракал, о чём непременно сетовала Драко с видом старшего надзирателя, то подсаживалась к нему за обедом с двумя тарелками:
— Если ты не поешь — я не поем, — заявляла она, складывая руки на груди и глядя с вызывающей серьёзностью. — А я голодная.
И Теодор непременно вздыхал, откладывая перо, и покорно приступал к трапезе. Пэнси же победно улыбалась — той самой улыбкой, в которой больше тревоги, чем торжества. Драко видел, как она строит очередную гримасу, как будто бросает вызов всему залу, но взгляд её скользил к Нотту — на долю секунды, тихо, почти с мольбой. Иногда казалось, что Паркинсон притворялась сильной, чтобы хоть кто-то поверил в это. Включая её саму.
Пожалуй, на фоне всей этой нервной круговерти только сны оставались стабильными. Грейнджер, чаще всего в голубом галстуке, неизменно молчала, оглушая Малфоя запахом своих духов. В реальности же он не мог избавиться от ощущения, что Штормёна вот-вот появится в поле зрения с травмами и на последнем издыхании. И каждый раз Драко гадал: что бы он сделал на самом деле? Сбежал бы? Накричал? Замер от ужаса? Ответ знать не хотелось. Потому он держался ближе к своим.
Иногда ловил на себе быстрые взгляды гриффиндорки и не понимал, чего ради. Она тут же отводила глаза, будто пойманная на краже мысли. К драклу её мысли! Что у неё творилось в голове, он не собирался разбираться.
Но всё же было одно раздражающее обстоятельство: порой она смотрела на слизеринцев дольше. Из-за Тео. На Тео. Это было странно. И неожиданно. И, чёрт, Малфой сердился, потому что теперь в этой абсурдной истории с Грейнджер оказался втянут и его лучший друг. Сама гриффиндорка избегала Вышестоящих, не предпринимала больше попыток этой глупой благодарности или разговора. И этим только больше поражала.
Всё казалось обычным. Почти так, как и должно быть в идеальном мире. Настороженно спокойно. Верно, за этой суетой кто-то уже переставлял фигуры на доске.
«Не трать время на объяснения. Пусть мир догоняет твои намёки».
— Люциус Малфой, профессор недосказанности.
То ли лимит тревожности был исчерпан, то ли подготовка действительно дала плоды, а может, и правда сработали конспекты Диггори, но экзамены были сданы легко. Проще, чем Драко себе представлял.
Профессор Спраут, казалось, сама мечтала отпустить их к солнцу и червям. Снейп, напротив, был придирчив до святости. Хотя, возможно, это его естественное состояние, а не временное помешательство. Квиррелл же вообще будто присутствовал телом, а мыслями скитался где-то между своим тюрбаном и паникой.
Единственное, что осталось беспокоить слизеринские нервы, — это гриффиндорская заучка. Грейнджер громко делилась своим облегчением с друзьями, и Малфой, естественно, подслушал. Не потому что ему было интересно, а потому что нужно знать соперника. Поттер же выглядел растерянным и слегка поломанным, что внушало слабую, но приятную надежду, что Избранный завалил парочку предметов.
После последнего экзамена у Бинса весь Хогвартс словно выдохнул в унисон. Две недели — и объявят результаты. А дальше свобода на два месяца. Слизеринцы в тот день шумели везде: сбрасывали конспекты с башни Рейвенкло, носились наперегонки к Чёрному озеру, щекотали щупальца гигантского кальмара и отпускали колкости, острые, как иглы ежевики. Мир наконец вернулся к привычным законам — солнце, смех, сплетни и возможность дышать без запаха чернил. Даже Малфой позволил себе роскошь не думать. Почти.
С молчаливого одобрения Снейпа и под клятвой, что Блейз больше не устроит пожар ради развлечения, студенты получили отсрочку отбоя и собрались в общей гостиной. Кое-кто из старших присоединялся к ним, но после уходил к своим товарищам. Флинт, напротив, прилип надолго, с увлечением обсуждал с Драко прошедший сезон, вполголоса ругая нового ловца Гриффиндора и жалуясь на мётлы, которые «ещё Салазар, должно быть, лично выбирал».
— Пиздецки несправедливо, что Поттеру досталась «Нимбус-две-тысячи», — ворчал он. — Весь матч строится на скорости, а у нас — одни сраные музейные экспонаты.
— Вовсе не в мётлах дело, — лениво отозвался Малфой, откинувшись в кресле и поморщившись от употребления обсценной лексики. — Вам чтобы выиграть, нужна не новая метла, а новая команда.
Драко не сомневался, что убедить отца подарить всей команде Слизерина новейшие мётлы будет проще простого. Особенно если в составе окажется его сын. Нужно было только мягко подкинуть эту идею Маркусу, чтобы тот на будущий год вспомнил разговор.
— У нас нормальная команда, — буркнул Флинт, сжав неровный ряд зубов и не сразу улавливая подтекст.
Драко еле сдержал желание закатить глаза. Шестикурсник не был проницателен, успешен в учебе или почитаем среди одногодок. Он вызывал только тяжёлый вздох и поджатые губы у собственного декана, который весьма прозрачно сомневался в способности студента закончить школу, и всё же ценил его как капитана. Но первокурсник быстро уловил выгоду даже в таких знакомствах.
— Конечно, — мягко согласился Малфой, будто вовсе не спорил. — Просто отец говорит: «Всё рушится из-за тех, кто боится перемен».
— Твой отец? — переспросил старшекурсник, и в голосе уже слышалось заинтересованное рычание.
— Да. Мы с ним часто обсуждаем квиддич. Я писал ему о школьных командах.
— Ну ни хрена себе, — пробормотал Флинт с мрачноватой усмешкой. — Малфои, значит, и до нас добрались.
— Он любит знать, как тут обстоят дела. — И это была чистая правда, но Драко сделал вид, что зевал, будто разговор не стоил усилий. — Но вы правы, конечно. Зачем менять то, что работает, — бросил он с лёгким равнодушием.
Флинт нахмурился.
— Никто не говорил, что нельзя попробовать что-то новое, — пробурчал он, уже явно обдумывая услышанное. Маркус смотрел настороженно, пытаясь понять, шутит ли первокурсник. — Но и разгильдяя я в свою команду не возьму. Даже если у него будет чёртов «Нимбус-три-тысячи».
— Разумеется, — вежливо кивнул Малфой, как человек, у которого нет цели, но есть терпение дождаться, пока мысль дозреет сама.
Позже вечером, когда Вышестоящие остались одни, разговоры потеплели, а смех стал громче. Драко с Винсом играли в магические шахматы; Грег показывал Пэнси представления заколдованных мыльных пузырей; Блейз, как всегда, активно критиковал, бесцеремонно вваливаясь то в один, то в другой разговор, то давая весьма несуразные советы каракулям Тео.
— Грег, ты бессмертный, что ли? — возмутилась Паркинсон, глядя на него так, будто собиралась собственноручно доказать обратное. Гойл виновато и немного гордо улыбнулся, исподлобья смотря на подругу. — Даже я не рискнула списывать! Я МакГонагалл боюсь не меньше пауков!
— Пауков? — усмехнулся Блейз, откусывая лапу шоколадной лягушке. — Пэнси Паркинсон, да ты сама напоминаешь паучиху со своей собственной ядовитой сетью сплетен.
— Тогда берегись моих ловушек, Забини, — фыркнула она, прищурившись. — Но пауки — это правда мой кошмар.
— Не верю, — коротко констатировал Блейз.
— Поверь, — вмешался Тео, не отрываясь от зарисовки карикатуры на Патил. — Она до сих пор дёргается, если рядом проползает хоть какая-то тварь.
— Подтверждаю, — лениво заметил Драко, размышляя, стоит ли рискнуть и пойти конём. — Раньше мы с Тео или Грегом специально искали пауков в саду, чтобы ими пугать маленькую леди Паркинсон.
Малфой поймал взгляд надутой Пэнси, и та показала ему язык. Блейз расхохотался, но сквозь приступы удушья всё же повторил:
— Всё равно не верю.
— О! — вскрикнул Винс, подскакивая так резко, что шахматные фигурки возмущённо покачнулись. — Есть способ проверить!
Он умчался в спальню. Минуты через две послышалось раздражённое:
— Да вали уже! — от Деррика, судя по голосу.
Винс вернулся, сияя, как победитель. В руках он держал фиолетовый куб, переливающийся изнутри.
— Вот!
— И что это? — Пэнси тут же заинтересовалась, отбирая новую игрушку из рук товарища и рассматривая её со всех сторон.
— Стерека! — воскликнул Блейз, пытаясь выхватить странный предмет из рук подруги. Но та ловко увернулась, недовольно шикнув. — Сейчас-то, Паркинсон, мы узнаем все твои истинные страхи! И Деррик, выходит, прятал это сокровище столько времени?
— Что? — переспросила Пэнси, ловя взгляд Малфоя в попытке понять, знает ли он, о чём речь. Драко лишь пожал плечами.
— Ему, кажется, родители прислали на день рождения, — пояснил Винс, уже устраиваясь на полу, будто начинался великий ритуал.
— Кто-нибудь объяснит, что это вообще такое? — нахмурился Тео, откладывая блокнот и поглядывая на переливающийся куб.
— Вы серьёзно не знаете? — изумился Блейз, осматривая друзей, будто они только что признались, что не умеют читать. Уверенно при этом выглядели лишь Винс и Грег. — Oh, mio Dio! Сome mai?! Стерека! Чем вы вообще занимались всё детство в своей унылой Британии?
— Ну, знаешь, — упёрла руки в бока Пэнси, — всякой ерундой вроде правил этикета, знакомства со светом и изучения основ магии.
Забини показательно закатил глаза и фыркнул.
— Так, — вмешался Грег, решительно забирая у неё куб и усаживаясь рядом с Винсом. — Не отвлекайтесь. Сейчас всё объясню. — Он похлопал по ковру в ожидании, пока остальные рассаживались кругом. — Стерека очень проста, на самом деле. Мы произносим простое обещание говорить правду или выполнять действие, которое загадано кубом или предыдущим игроком. Нарушишь — куб сам накажет.
— Накажет? — прищурился Тео.
— Ну да, — подхватил Винс. — Мы сами задаём тип наказания. Например, заклятие стихосложения: соврал — и пять минут говоришь исключительно рифмами.
Тео коротко и беззвучно усмехнулся, будто услышал нечто до абсурда банальное:
— Что ж, по крайней мере, правила здесь ясны с самого начала. Уже прогресс.
Пэнси скользнула по нему быстрым взглядом, но промолчала.
— С этим разобрались, — буркнул Драко, скрестив ноги. — А если я не хочу отвечать? Или выполнять глупости, которые вам взбредут в голову?
Допустим, пять минут, если он вдруг получит наказание, мог бы просто молчать. Но всё же проигрыша, даже косвенного, хотелось бы избежать.
— Э, нет, друг мой, — хищно улыбнулся Блейз. — Так не пойдёт. Или говоришь, или делаешь, или получаешь заклятие. Выбирай.
— И как понять, кто победил? — не унимался Малфой, глядя на куб с подозрением, будто тот мог его укусить.
— Здесь нет победителей, — философски пожал плечами Грег. — Только азарт и травмы самолюбия.
— Игра заканчивается через пять раундов, — добавил Винс. — Проверено: после пятого все уже или смеются, или клянутся друг другу в вечной ненависти.
— Ну что? — хлопнул в ладони Блейз. — Играем?
— Играем! — первой вскрикнула Пэнси. Глаза её уже блестели предвкушением.
Тео ухмыльнулся. Драко вздохнул, но всё же кивнул — скорее из любопытства, чем из желания участвовать. Шесть палочек одновременно коснулись куба. Он вспыхнул мягким сиреневым светом, и комната на мгновение затихла, будто замок сам приготовился слушать.
Сначала всё казалось забавным и необычным, почти очаровательным, словно кто-то тайком раскрасил привычную серость Хогвартса в кислотные тона. Они начали с вопроса про первую ложь. Нотт, как будто вдохновлённый призраком поэзии, сразу ушёл в стихи, спотыкаясь о собственные рифмы, а Блейз, с притворной невинностью ангела-хулигана, признался, что разбил погребальную вазу с прахом прадеда и, конечно же, повесил всю вину на эльфа.
На втором круге, когда вопрос коснулся любимого места, Грег, слегка романтизировавший жизнь в Хогвартсе, признался, что теперь это именно школа. На что получил не наказание куба, а праведные пять минут насмешек друзей.
Третьим по счёту прозвучал обещанный вопрос от Блейза про страхи. Секретов почти не осталось: Грег боится ос, Тео — темноты, Винс — резких звуков, Блейз — поцелуев. Драко, собрав остатки своего самоконтроля, признался, что боится выглядеть глупо. Глупость, казалось, преследовала его как тень даже в этих безумных играх. Пэнси, после мучительных раздумий и недвусмысленных взглядов в пол, наконец выдала:
— Одиночество, — проговорила она тихо. — Пожалуй, это пугает меня больше, чем пауки. Но с пауками одиночество — в разы хуже!
Четвёртый вопрос вывел Винса, который был обречён говорить стихами следующие пять минут. А Блейзу вернулась карма от Драко:
— Признавайся, наш вечно шутливый друг, — ухмыльнулся он, — как выглядел твой самый жуткий ночной кошмар?
Забини лишь отшутился и вместо ответа предпочёл выполнить действие — заставить всех участников левитировать, словно продолжение экзамена Флитвика. Для кого это в итоге было наказанием, а для кого развлечением, так и не сошлись в едином мнении. Но благо, ни один не рухнул. Хотя, по выражению лиц, казалось, что именно этого Блейз и добивался.
Всё это время Малфой удачно выбирал формулировки, ловко варьируя между полуправдой, которую бы принял куб, и оттенком загадки, оставлявшей ему право опровергнуть любые домыслы друзей. На вопрос про первую ложь отшутился: «Отрицание подслушивания». Любимое место? Беседка в саду Мэнора — правда, но не вся. Ночной кошмар? «Смерть на моих руках» — и замолчал, не уточняя, чьих. Ответ про страхи был почти душещипательным. Драко знал себя, друзей и то, насколько может раскрыться. Но пятый, завершающий раунд, потребовал выбрать действие. Потому что он просто не знал ответа на него.
— Да ладно тебе, — скептически протянул Тео. — Что сложного в вопросе про самое яркое воспоминание?
— То, что моя жизнь насыщенная, — оскалился Драко, демонстрируя привычную смесь раздражения и превосходства, — и воспоминаний много. Я выбираю действие.
Куб указал совершить маленькое преступление. Малфои не крадут. Это удел тех, кто ничего не имеет. Нарушить правило — другое дело: закон создан для всех, но не для тех, кто способен его обойти. Поэтому он решил пойти против того же правила школы, за которое, как он считал, повторного наказания от декана не получит, — прогуляться ночью по школе. Однако друзья тут же заподозрили шулерство: просто гулять по школе — и где же тут ограничения? И отправили его на третий этаж, к запретной двери, к которой директор строго-настрого запретил приближаться ещё в сентябре.
— Если дотронешься до двери и вернешься живым, — ухмыльнулся Блейз, ловко поддев, — можешь считать, что победил.
Пэнси, единственная разумная душа в этой компании, попыталась придумать альтернативу, вернуть парням мозги, предложила пойти вместе с Малфоем. Но её голос, против четырёх мальчишек, весил примерно столько же, сколько перышко на ветру. Драко, скривив губы в почти презрительной улыбке, отправился один.
[Из личных записей: октябрь 1999г.]
«Кажется, я стал кем-то, кому верят. Случайно»
На самом деле, он был уверен: победа у него в кармане. Ну а где же ещё ей быть, если не у Малфоя? Все профессора уже давно разошлись по своим логовам, студенты спали как убитые, пережив тревоги и наказания, а Снейп... Снейп, разумеется, не настолько безумен, чтобы снова отправить его в Запретный лес. Второй раз подряд — это было бы уже личное оскорбление. Да, конечно, рисковать ради игры глупо. Но ведь дело было вовсе не в игре. Драко просто не хотел снова быть тем, кто отступает.
Коридоры вились один за другим, будто насмехаясь, щекотали лицо внезапными порывами ночной прохлады и выдували из головы все рациональные доводы. Каменные стены шептались, затягивая в свой заговор. Он не боялся заблудиться: за год выучил Хогвартс почти так же, как собственную родословную. Но с каждым вздохом в груди всё тяжелее оседало нечто липкое и густое. Предчувствие.
Малфой несколько раз останавливался, намереваясь просто плюнуть и вернуться в общежитие с выражением «я просто проверял, всё ли в порядке». В голове крутились десятки изящных оправданий, сотни остроумных выпадов на тему чужой глупости. Но ноги, вопреки рассудку, снова и снова несли его вперёд.
На последнем повороте заветного третьего этажа он замер, вглядываясь в темноту. Пусто и тихо. Драко выдохнул, сделал шаг. Потом ещё один. Ускорился. Всего тридцать шагов до двери: коснуться, доказать, что не трус, и можно бежать обратно, обязательно высказав всё недовольство затеей Блейзу. Двадцать шагов — и он победитель. Десять — и не нужно будет писать матери: «Всё хорошо, мама, я просто снова чуть не умер». Пять — и он... застыл. Резко, как если бы кто-то из тьмы дёрнул за невидимую ниточку.
Окаменел, не смея даже моргать, потому что из-за двери донеслось утробное, мерзко-нечеловеческое рычание. Слуха коснулась кривая, будто сломанная, мелодия, ужасно не подходящая этому моменту. И, наконец, — скрип. Такой, от которого мурашки пробирают даже по коленкам.
Инстинктивно сделал шаг назад, поспешно погасил слабый Люмос, но глаза, предательские глаза, не могли оторваться от двери. Что-то там шевелилось. Шорох. Короткий вздох. И вот из двери вырвалась в пространство фигура затаившегося.
Глухой удар. Дверь захлопнулась с таким звуком, точно сам замок раздражённо велел: «Не смей». В темноте медленно плыла фигура — сутулая, сгорбленная, словно сама ночь решила выйти погулять. Она опустилась к полу, потянула за собой... тело? Человеческое? Сердце грохотало так громко, что Малфой всерьёз подумал: сейчас его услышат.
Звякнула палка — не то оружие, не то волшебная палочка, не то просто чья-то дурацкая нога. Некто, вышедший из запретной комнаты, пошатнувшись, рухнул рядом.
Секунды тишины прорезал голос — дрожащий, живой, до неприличия реальный:
— Всё хорошо, Рон. Мы выбрались, слышишь?
Грейнджер. Он точно знал. Это она. И её голос, вынырнувший из темноты, прозвучал почти как благословение для разыгравшегося воображения Драко. Если, конечно, благословения вообще бывают такими дрожащими. И девочка его не заметила.
— Грейнджер? Какого чёрта?! — Малфой зажёг Люмос, прищурился от резкого контраста света.
Гриффиндорка взметнула руку к лицу, будто свет был не просто заклинанием, а каким-то испытанием. На ощупь искала палочку, потом замерла, медленно поднимая на него взгляд — усталый, растерянный, как у человека, который уже слишком многое видел за один день.
Это была всего лишь Грейнджер. С её вечным бедствием на голове. С метлой у ног. С мятой мантией, в пыли и грязи. С бездвижным телом Рона Уизли.
— Малфой... — её голос был тише дыхания. Скорее догадка, чем уверенность. Она осела, выдохнув остаток сил. Губы задрожали, и по щеке скатилась одна-единственная, но, наверняка, не первая слеза. — Помоги.
В этой короткой просьбе было столько отчаяния, что ноги сами вероломно сделали два шага к ней, пока мозг, перепуганный до холодного онемения, судорожно искал хоть какой-то план.
— Ты... — начал он, но слова рассыпались.
Что вообще собирался спросить? Ты в порядке? Но ведь жива, двигается, говорит, и какое ему, чёрт возьми, до этого дело? Ты убила чудовище? Или этого рыжего? Глупость — последний рык не был предсмертным, а друга, кажется, она пыталась привести в чувства. Может, ты сошла с ума? Или, хуже, свела с ума меня?
Девочка уже утирала слёзы рукавами, оставляя на лице смазанные пятна осевшей пыли. В слабом освещении они виднелись чёрным цветом.
— Рон, пожалуйста, очнись! Очнись, Рон! — шептала она, тряся мальчишку за плечи, гладя по волосам, по лицу, как будто прикосновениями можно было вернуть жизнь.
Всё это было жутко. Не только из-за одиночества темноты и сгустившегося воздуха. Хуже было другое: сон, который Драко поклялся забыть, вновь управлял его сознанием, находя странное отражение в реальности. Словно тонкая трещина между мирами вдруг распахнулась настежь. Он чувствовал себя так, будто кто-то бросил в него Конфундус, Ступефай и Империус одновременно.
— Он... живой? — наклонил голову Малфой, стараясь выглядеть уверенно, хотя пальцы подло дрожали.
— Да! — взорвалась Грейнджер, будто его вопрос был самым глупым из всех возможных. Она вскинула на него взгляд, сощурилась, пытаясь рассмотреть за светом его палочки. Подбородок дрожал, но слёзы больше не текли — просто застыли в глазах, сверкая как стекло. — Ему нужно в медкрыло! Королева стукнула его! У него, наверное, сотрясение!..
— Что? — коротко выдохнул Драко, уже сомневаясь, что вопрос про сумасшествие был бы лишним. — Как вы там оказались? Какая, к Салазару, королева?!
— Мы... пытались спасти, — вновь начала всхлипывать Гермиона. — Я не смогла остановить его! Пришлось пожертвовать рыцарем, чтобы пройти дальше. Я не хотела... Ну помоги же, Малфой!
Она обернулась к нему и тут же опустила взгляд. Практически требовала жалости. Хотя просила, скорее, за друга. Это выбивало воздух из груди. Маглорождённая не должна была вызывать сочувствие. Это уже не сон. И Драко, впервые за долгое время, осознавал, что теперь сам выбирает, как реагировать. Но именно это и злило: его будто вынуждали поступить правильно. Манипуляция, прямая и наглая, да ещё от неё.
— Тебя тоже по голове стукнули? — зашипел он. — С чего мне помогать вам?! Беги за помощью к своему Святому Поттеру!
Но вместо ожидаемого возмущения девочка вдруг дёрнулась, будто молнией ударило, быстро поднялась и вскрикнула:
— Гарри! Он там! — Она кинула взгляд в темноту коридора, в сторону своих планов, и снова на слизеринца. — Позаботься о Роне, я должна...
— Ты реально свихнулась?! — уже не сдерживался Драко. — В чём дело? Где Поттер? Что, ради Мерлина, происходит?!
— Я... я не могу тебе рассказать, — тяжело дышала Гермиона, метаясь взглядом между бездыханным Роном и ним. — Просто отнеси его в медкрыло, Малфой.
Она бросилась в ночь, не оборачиваясь. Почему-то показалось, что теперь её «Малфой» звучит как заклятье — обезоруживающее, нарочно брошенное. Драко сжался почти целиком: губы, шея, челюсти, ладонь на палочке.
— Ты никуда не пойдёшь, маглорождённая, — проговорил он, почти чеканя слова. Голос гулко отдался эхом от каменных стен, грозясь разбудить всех обитателей замка. Грейнджер, к счастью, остановилась. — Пока не расскажешь, что происходит, я и пальцем его не трону.
Гермиона вздрогнула, словно забыла своё клеймо. Или впервые вспомнила, кто он. Повернулась медленно, тоже сжимая волшебное деревко.
— Ты не оставишь его умирать, — отрицала она, будто проверяя его совесть.
Это было глупо. Глупо, потому что он и сам знал, что не оставил бы. Не смог бы. И глупо, потому что Грейнджер каким-то образом тоже знала. А значит, играла на этом.
— Проверим? — оскалился Драко.
— У меня нет на это времени, Малфой!
— Тогда поторопись с рассказом!
Молчание стало почти ощутимым, как натянутая струна. Любой звук — шаг Филча, скрип двери, песенка Пивза — мог оборвать её. Но оба упрямо сверлили друг друга взглядами.
— Я не могу доверить тебе такую информацию, — первой опустила взгляд Гермиона.
— Ты доверяешь мне своего друга, — бросил он, кивнув в сторону Уизли, — и при этом говоришь, что не можешь доверить мне историю ваших ночных прогулок?
Малфой не знал, что именно произошло за той дверью, но был уверен в одном: что-то здесь не сходилось. Грейнджер, вылетевшая с телом друга, в грязи и слезах, несла чушь, а после бросала его разбираться с последствиями. Ну уж нет. Он не обязан спасать их. Он обязан сохранить себя.
Просто поверить ей — значило признать, что все его ночные видения были чем-то большим, чем только сны. А это — уже не любопытство. Это — безумие. И если уж он выбрал искать правду, то теперь хотел найти её сам, а не позволить Грейнджер диктовать правила.
Гермиона поджала губы, будто собиралась откусить собственное упрямство.
— Ладно, — выдохнула она, — слушай внимательно, повторять не буду. И ты обещаешь позаботиться о Роне. — Малфой нахмурился и повёл подбородком в знаке согласия с видом человека, которому доверяют тёмную реликвию без чека. — Снейп, твой чёртов декан и любимый учитель, пытается украсть артефакт, дарующий жизнь. Он хочет отдать его Волан-де-Морту, — отрапортовала гриффиндорка, и имя сорвалось с её языка, как спичка по шершавой коробке. Искры страха мелькнули в карих глазах. — Остановить его может только Дамблдор, а мы... мы пытались лишь задержать! Там, за дверью, — она заговорила быстрее, захлёбываясь словами, — испытания от каждого преподавателя: трёхглавый пёс, дьявольские силки, летучие ключи, грёбанные живые шахматы, тролль, зелья в огне и, Бог знает, что ещё! Рон пострадал, потому что пожертвовал собой. А Гарри... — голос сорвался, словно смычок соскользнувший со скрипки. В глазах девочки снова набирались слёзы. — Он остался там. И я не знаю, успеет ли директор. Поэтому у меня нет времени на тебя, Малфой! Помоги нам! Помоги мне! Молю тебя!
Драко поджал губы. Холодок скользнул под одежду, заставляя повести плечами. Он искал в лице гриффиндорки признаки лжи: хоть учащённое моргание, хоть скрытую издевательскую улыбку, хоть трещину в её истеричной вере. Но там плескались лишь страх, отчаяние и мольба. Кивнул самому себе, как доктор, поставивший диагноз. Превосходно. Значит, Грейнджер окончательно сошла с ума. Вот только... почему же хотелось верить?
Качал головой, будто стряхивая наваждение. Безмолвно отрицая всё сказанное. Однако что-то мешало высказаться. Грейнджер так безрассудно обвиняла его крёстного в пособничестве Тёмному Лорду, что хотелось кричать. Это даже не абсурд, это издевательство над здравым смыслом. Но Малфой лишь рыкнул:
— Ты лжёшь.
Простая истина, объясняющая всё. Фраза, на которую легко полагаться. Удобная. Спасающая. Как бинт на рану.
— Нет! — взвизгнула она. — Малфой, послушай...
Гермиона сделала шаг вперёд, протягивая руки, но он отшатнулся, и она одёрнула сама себя. Пальцы Драко стиснулись в кулаки. Воздух несмело прорезал запах вишни, будто кто-то вылил зелье против трезвого рассудка.
Слизеринец усмехнулся. Показалось, что всё вокруг — жестокая насмешка: обвинения Снейпа, весь разговор, игра, что привела его сюда, появление гриффиндорцев, неоправданная вера Грейнджер и вообще её существование!
Все вокруг пытались им управлять: Снейп, отец, даже друзья задавали вопросы, на которые у него не было ответов. Проще было бы уйти. Бросить разбираться с этими тайнами и опасностями. Но Драко остался. Не потому что поверил, а потому что никому не позволит знать больше, чем он.
Позади раздался стон — глухой, жалобный, как протест судьбе, и они оба дёрнулись от неожиданности. Конечно же, Уизли, этот живучий прыщ, пришёл в себя и уже ощупывал голову. Малфой направил на него свет и, кажется, заметил кровь среди рыжей макушки.
— Рон! — кинулась к нему Грейнджер, помогая приподняться.
— Гермиона... — простонал он, морщась. — Где Гарри?
Грейнджер бросила быстрый взгляд на Драко, будто тот стал теперь свидетелем, судьёй и врагом в одном лице, и заговорила поспешно, почти на одном дыхании:
— Он остался там, внизу. Я помогла пройти ещё два испытания, но дальше не смогла. Нам нужно в совятню, чтобы сообщить Дамблдору. Ты можешь идти?
Гриффиндорец медленно, чуть рассеянно кивнул и попытался встать, но, заметив слизеринца, будто забыл, как дышать.
— Чёрт, Малфой... Что ты здесь делаешь? — глаза его на миг расширились, а потом брови нахмурились в презрении и ненависти. — Ты помогал Снейпу, не так ли?!
А слизеринец стоял. Просто стоял, как вкопанный, и пытался вместить в себя новую вселенную, где его крёстный — злодей. Смешно. Почти оскорбительно.
— Рон, не сейчас! — мотнула головой Гермиона, но слова растворились в пустоте.
Ситуация была до нелепости абсурдна. Снейп — предатель? Бред. В памяти были десятки воспоминаний о том, как мужчина терпеливо учил Драко пользоваться разделочным ножом, как бесконечно выслушивал мальчишечьи жалобы, как разговаривал с матерью тихим, уважительным голосом, как глаза его теплели при победной улыбке крестника. Но в противовес, словно нарочно, всплывали сотни насмешек над Лонгботтомом, отречений от жалоб Грейнджер, хищной холодности при виде Поттера. Раньше казалось — обычное факультетское соперничество.
Теперь всё трещало, как старая оболочка. Малфой пытался ухватиться хоть за одну уверенность, но каждая превращалась в вопрос. Разве не декан собственного факультета отправил первокурсников в Запретный лес? Разве не Снейп всегда держал в голове сотню ходов вперёд и никому не показывал доску? Разве не Северус говорил загадками даже с членами семьи? С Драко? Он просил не донимать Золотое трио, но сам с усилием следил за ними, потому что не хотел кидать тень подозрений на крестника? Или потому что сам хотел выделиться перед Лордом? Закрывал глаза на шалости слизеринцев, отпустил Чёрный Лист гулять по школе, постоянно оставлял двусмысленные намёки. И Поттер... в лесу он что-то понял. «Такие вещи обычно интересуют тех, кто слишком уж хорошо понимает цену крови» — сказал Гарри тогда. Избранный уже тогда подозревал Северуса. Он знал. И не только он — всё Золотое Трио с самого начала косились на Снейпа. Декан не вмешался, когда они издевались над Невиллом в январе. Но спустя месяц удосужился недовольно прочитать лекцию, когда тот чуть не помер во время публичной потасовки на матче. Потому что надеялся на иной исход? На то, что крестник сможет...
Нет. Драко с ужасом перевёл взгляд на свою волшебную палочку, зажатую в руке. Деревко показалось неимоверно тяжёлым, словно само сопротивлялось тёмным мыслям. Несмотря на ярые оправдания, нежелание принимать даже возможность такого поворота судьбы, где-то в груди заколыхался червячок сомнений. Душераздирающий, болевой, пробивающий дыру в лёгких.
Правда вдруг стала похожа на стекло: смотришь — и видишь отражение, а не суть.
— Это... всё правда? — выдохнул Малфой, не глядя ни на кого.
— Что именно?! — наклонил голову Уизли. — Что твой декан решил воскресить Сам-знаешь-кого? Или что мы пытались его остановить?
Слизеринца словно толкнули в грудь. Мир качнулся, и привычная логика пошла трещинами.
— Хватит, Рон! — злилась Гермиона, вновь пытаясь поднять друга. — Ты разве не видишь? Он ничего не знал.
Уизли недовольно надул щеки, но промолчал, пристыженный. Шатаясь, он всё же встал и облокотился на подругу.
— Заткнись, — пробубнил Малфой. Просто, чтобы гриффиндорка знала: он не нуждается в её защите.
Гермиона повернулась к Драко, глаза блестели решимостью и лёгкой угрозой одновременно:
— Если не собираешься помогать, уходи, Малфой. Здесь небезопасно.
Шаркая, они направились к лестницам. Идиот Уизли шёл на чистом упрямстве и, вероятно, на последних силах. А Драко остался один, освещаемый собственным Люмосом. Почему всё неприятное всегда происходит в темноте? Малфой должен был просто развернуться, бросив напоследок что-то жестокое, и отправиться в кровать.
Он подошёл к запретной двери, медленно протягивая ладонь к холодной ручке. Чего хотел? Проверить монстра? Найти за дверью Снейпа? Выполнить глупое задание Стереки? Едва коснулся, и тут же раздался чей-то рык. Малфой с ужасом отпрянул, словно шагнул в чёрную пропасть.
В отдалении коридора звучали уговоры Гермионы потерпеть, ведь «скоро всё закончится». Драко в этом сильно сомневался. Ничего не заканчивается. Всё, что имеет начало, затягивается в хаос, перерастает в новый клубок проблем. И чем больше пытаешься разобраться, тем сильнее запутываешься.
«Маглорождённые обожают драму», — твердили дома. Но в её голосе дрожала не ложь, а растерянность. Если это правда... значит, Снейп лжёт. А если лжёт — зачем? Что, если Северус — тот, кому Драко доверял жизнь и секреты — действительно не лучший человек? Нет, конечно, Снейп никогда не был душкой, но... что, если гриффиндорцы не лгут? Что, если крёстный тоже играет в чью-то игру? Если он помогает Тёмному Лорду — должен ли Драко? А если Поттеру?
Малфой должен был просто развернуться и отправиться в кровать. Но как жить дальше, не выяснив, кто на чьей стороне? Можно ли доверять близкому человеку? Что стоит за словами взрослых, которые учат, как жить?
Не давая больше себе времени на размышления, Драко бросился следом за гриффиндорской парочкой. Он помогал не Гермионе — себе. Себе из тех времён, когда ещё верил каждому слову взрослых. И да, пожалуй, это даже неплохой способ завершить игру. Маленькое преступление во имя правды.
— Я с вами, — сообщил Малфой, вставая рядом. Оба уставились на него так, будто он только что вышел из портрета Слизерина и предложил подписку на пожизненное унижение. — Не надо так на меня пялиться, — зашипел Драко. — Это не ради вас. И уж точно не ради Поттера. Я просто хочу знать, что происходит.
— Ещё бы, — фыркнул Уизли, и в этом звуке было больше рыжего презрения, чем кислорода.
— Тогда помогай, — хмыкнула Грейнджер и ловко вывернулась, скидывая с себя руку Уизли. Тот покачнулся, как недоведённое до ума заклинание, и Драко по чистой инерции подхватил его. Блестяще, Малфой, теперь ты санитар совести гриффиндорцев. Хмуро глянул на заучку, скривил губу, но только цокнул, перекидывая руку Рона через свои плечи. — Неважно, ради кого, — зашептала Гермиона, немного поведя плечами, когда вес вислого на ней ослаб. — Просто... спасибо. Идём скорее.
Троица спускалась по лестнице, и каждый шаг звучал как приговор трезвому рассудку. Он, Драко Малфой, наследник древнейшей семьи, тащил раненого Уизли, пока всезнающая Грейнджер маршировала впереди, спеша спасти Поттера. И если бы он был тем самым бездумным гриффиндорцем, наверное, мог бы просто отпустить её поскорее выполнить поручение. Но Малфой точно не был таким. И ему нужны были ответы.
— Какой у вас план дальше? — процедил слизеринец, когда они достигли первого этажа, а Рон стал хромать так демонстративно, будто пытался этим вызвать аплодисменты. — Сообщите Дамблдору? А потом что? Обратно подпирать дверь?
— Какое тебе дело? — выдохнул Уизли, остановившись. Он выглядел так, будто вот-вот присядет на пол, обидится и умрёт.
— Да потому что нам ещё подниматься в совятню, тупица, — рявкнул Драко. — А следовательно, тащить тебя по минимум сотне ступенек. Я считал.
— Я могу пойти сама, — кивнула Грейнджер, глядя то на одного, то на другого, как на два разных типа безнадёжности.
— Ты не пойдёшь одна, — хором оборвали мальчики.
Малфой поспешил объясниться:
— Я не позволю тебе оставить меня в дураках.
— Никто не оставляет тебя в дураках, — нахмурилась Гермиона.
— Ты сам прекрасно справляешься, — довольно подметил Уизли.
— Слушай, ты, дворняга, — Драко резко сбросил его руку, и Рон мгновенно пошатнулся, кое-как восстановив равновесие, — я здесь не по доброте душевной, а только ради правды. Сомневаюсь, что Снейп смог обмануть ди...
— Директор! — продолжила за него Грейнджер и рванула вперёд, будто заклинание осознания ударило её в спину.
По вестибюлю, расправив мантию, широким шагом шёл Дамблдор. Молча, сосредоточенно, как буря в человеческом обличье. Его взгляд скользнул по ним с подозрением — коротко, как проверка, дышат ли ещё.
— Гарри пошёл за ним, не так ли? — произнёс директор без тени сомнения.
Гермиона и Рон поспешно кивнули. Драко не сдержался, шагнул вдогонку за старым волшебником:
— За кем? — выкрикнул он в удаляющуюся спину. — Ответьте! Это Северус? Там, с Поттером?
Дамблдор остановился лишь на секунду, посмотрел поверх очков, и голос его прозвучал сухо, почти шершаво:
— Вам следует позвать профессора Снейпа на третий этаж, мистер Малфой.
И пошёл дальше, вверх по лестнице, оставляя после себя осадок смысла, который не успели догнать.
— Так... — робко протянул Рон, глядя вслед. — Кто тогда с Гарри в подземелье?
— Идиоты! — рыкнул Драко и сорвался с места в родной слизерин. К кабинету декана. К крёстному. К истине.
Ну конечно, это не Снейп! Как он мог вообще допустить эту мысль? Как?! Что на него нашло? Эта Штормёна со своими духами? Подкошенный Уизли? Да, они с Северусом недавно повздорили, но ведь всё решилось. Северус — не святой, но и не лжец. Это Снейп — его опора, учитель, тень, которая всегда рядом.
За поворот до кабинета декана Малфой врезался в высокую фигуру. От неожиданности отшатнулся на пару шагов назад, почти потерял равновесие.
— Драко? — нахмурился Снейп, поднимая палочку. Свет Люмоса прорезал коридор, выхватывая из темноты встревоженное, недовольное очертание лица. — Позволь узнать, почему среди ночи ты...
— Крёстный! — выдохнул первокурсник и почти рухнул ему на грудь, обвив руками талию. Сжал изо всех сил, будто боялся, что мужчина сбежит, испарится, сольётся с сумраком замка.
Снейп застыл. Несколько долгих секунд — ни движения, ни звука. Потом осторожно положил руку на плечо мальчика.
— Я не знаю, что случилось, — тихо произнёс он, прочищая горло, — но надеюсь, что ты не искал меня среди ночи из-за дурного сна.
Слёзы облегчения не слушались. Горло сжимало, дыхание рвалось, а нос предательски шмыгал. Драко торопливо вытер рукавом следы своей привязанности — глупо, по-детски, но не смог иначе.
— Нет... Просто Грейнджер появилась... с Уизли в обмороке... они говорили о Поттере... — он запутался в словах, — я... не понял, Северус. Но Дамблдор ждёт тебя на третьем этаже!
Этого хватило. Глаза профессора мгновенно расширились. Он резко отстранил мальчика, направил на него палочку, будто проверяя: цел ли, не под заклинанием ли.
— В общежитие, Драко, — коротко уронил Снейп. — Немедленно. И не смей выходить, пока я не вернусь.
Зашагал прочь, стремительно и устрашающе, как всегда. Без объяснений, без лишних слов. Только приказ — короткий, колючий, как щелчок палочки. Но в этот раз в его голосе дрожала не власть. В нём таилась тревога.
[Из личных записей: май 1997г.]
«Я не враг. Просто я другой. И слишком поздно это понял»