«Все мои имена: Между строк и снов»

­­«Слабость — роскошь для тех, кто может себе её позволить. Мы не из их числа».

— Произнесено Люциусом с балкона особняка под звуки грозы и аплодисменты портретов предков.

Было верхом наивности полагать, будто Драко и Тео сумеют добрести до кроватей тихо, без приключений и лишних свидетелей. Хогвартс, конечно, любил превращать самые простые маршруты в квесты, но на сей раз препятствием оказалась не сам замок, а здравый смысл.

Сперва они свернули в больничное крыло, тепля слабую, едва живую надежду, что им не придётся вытаскивать мадам Помфри из постели. Колдомедик оказалась бодра и настороже, словно всю ночь сидела на стуле, держа ухо к двери именно в ожидании их прихода. Стоило створкам чуть скрипнуть, и она выстрелила из-за перегородки, будто патронус. Мальчики, конечно, благоразумно не стали посвящать её в детали того, как лес выжал их до костей. История, сочинённая на ходу, выглядела почти правдоподобной: мол, споткнулись дружно на склоне и полетели вниз кубарем. Что, к слову, было не так уж далеко от истины.

Помфри, к счастью, не устроила допрос с пристрастием, но и не упустила случая превратиться в целый хор из причитаний: про безответственность, про невнимательность к собственному здоровью и про то, что ей, бедняжке, придётся теперь латать их кости. На деле латать там было почти нечего: ссадины, ушибы, пара вывихнутых суставов — полный ассортимент для неудавшейся экскурсии. Драко наблюдал, как её палочка выписывает точные движения над рассечением на руке Тео — никакой суеты, только выверенная последовательность. Эпискей прозвучало почти небрежно, но кожа послушно затянулась, оставив лишь розоватый след. Изящно. Эффективно. И, главное, без лишних свидетелей.

По мнению Малфоя, таскаться по школе с видом избитого котёнка было сродни публичному признанию в упадке духа. А это, как известно, позор хуже провала. Было бы куда разумнее научиться подобному самому, чтобы не зависеть от расписания медкрыла и не объясняться с Помфри каждый раз, когда Слизерин решает преподать кому-то урок. Или когда урок преподают тебе.

Разумеется, остальные Вышестоящие уже караулили их в гостиной, рассыпавшись вокруг стола с магическими картами. Атмосфера там напоминала предвкушение охотничьей стаи: каждый готов был вцепиться зубами в подробности отработки, чтобы потом ещё неделю перемывать этой истории кости.

Пэнси спрыгнула с дивана так резко, будто её подбросило пружиной, едва они показались в проёме. Пристальный взгляд с головы до ног, словно у портнихи на примерке, нашёл пятна на мантиях, затерявшиеся от самих ребят, и брови тут же сдвинулись в недовольную складку. Но ненадолго: один изящный взмах палочки, и следы их ночных похождений растворились, будто и не было. Только после этого Паркинсон позволила себе улыбнуться и выдохнуть с облегчением. И даже голос её прозвучал мягче, чем, вероятно, она того хотела:

— Блейз предложил заключить пари на суть вашего наказания. Так что будьте любезны, сохраните мои галлеоны.

— На что вы ставили? — Драко хмыкнул, скользнув по друзьям ленивым, почти высокомерным взглядом, словно проверял, у кого хватило фантазии придумать самую нелепую версию.

Винс уже приоткрыл рот, чтобы похвастаться своими доводами, но Тео опередил его:

— А если никто не угадал, то все галеоны переходят нам с Драко?

Он стоял неожиданно близко, и это бросалось в глаза. Драко фыркнул, точно пытался этим звуком скрыть радость. Глаза Паркинсон чуть расширились, и вся её выверенная до миллиметра твёрдость на секунду дала трещину. Естественно, она заметила перемену во взаимоотношениях друзей, и во взгляде мелькнула тревожная надежда, будто она наконец дождалась исхода, в который не до конца верила. Но уже через миг Пэнси выпрямилась и спрятала эмоции в привычной осанке, словно за Протего.

— Ещё чего! — возмутился Блейз, с ленивым шиком откинувшись на диван. Взгляд его скользнул по парочке с интересом, но ни одна мышца лица не дрогнула. — Если Снейп настолько избирателен в наказаниях, то мы все ему по уши должны. Но, думаю, за этот год мы его изучили достаточно.

Драко рухнул на диван, закинув ноги на подлокотник, и прикрыл глаза. Точно утомлённый император, вынужденный выслушивать шутов.

— Сомневаюсь, что полная личина Северуса известна хоть кому-то.

— Тогда, может, мы просто оставим все галеоны себе? — настороженно подал голос Грег, как всегда опоздавший с предложением, но гордый собственной находчивостью.

— Так. Давайте сперва узнаем, в чём же заключалось их наказание, — строго вмешалась Пэнси, скрестив руки на груди и вперив взгляд в Нотта так, как если бы собиралась вытрясти из него признание силой.

Тео ухмыльнулся, подошёл к дивану и махнул рукой, требуя места. Малфой нехотя сдвинулся, сопровождая перемену положения тяжёлым, преувеличенно мученическим вздохом.

— Мы ловили убийцу единорога.

Слова Нотта прозвучали сухо настолько, что на миг повисла тишина, густая, как зелье, перелитое не в тот котёл. Но вместо драматической паузы оба «наказанных» прыснули со смеху. Вероятно, так рвано пробивалось напряжение ночи.

— Ну, мы скорее от него бегали по всему Запретному Лесу, — добавил Драко, фыркнув и скользнув взглядом по вытянувшимся лицам. Даже Винс замер, позабыв теребить карты в руках.

— Извиняюсь, что вы делали? — изогнул бровь Забини. — А то мне послышалось, что вас отправили на самоубийство.

— Вы же несерьёзно? — прыснула Пэнси, пытаясь вывернуть сомнение в ухмылку. Но глаза её выдавали больше, чем губы.

— Серьёзней некуда, милая Пэнси, — устало, почти тепло протянул Драко и откинулся на подушки с видом героя, пережившего трагедию и теперь обязанного поведать о ней публике. — И да, Блейз, тебе не послышалось. По сути, всё так и было.

Они пустились в рассказ о своём ночном приключении, щедро приправленный запоздалыми мыслями, несказанными репликами и намёком на примирение.

— А Поттер, как всегда, влез туда, где его никто не ждал, — закатил глаза Малфой, — и, разумеется, в самый неподходящий момент.

Вышестоящие слушали с голодным вниманием, как будто каждое слово можно было разложить по полочкам и потом смаковать снова. Лица вытянулись, брови метнулись вверх, и казалось, им физически больно держать рот закрытым. Блейз время от времени кривил губы так, будто его поили чем-то мерзким, а Грег угрюмо хмурился, будто пытался осознать, как именно они остались живы.

— C'est la honte, Поттер не отличит «merci» от «merde», — причитал Гойл, закатывая глаза так, что все катились с хохоту.

Когда повествование коснулось Фиренца и странной аналогии политической системы в обществе других магических рас, Драко, пользуясь случаем, спросил:

— Ты расскажешь, что за личные размолвки у Ноттов с кентаврами?

Тео замялся, поджал губы, словно держал на языке что-то горькое и ядовитое. Малфой ждал, не торопя. А Пэнси кидалась взглядом от одного к другому, после чего произнесла с демонстративной небрежностью:

— Да ладно, кому это интересно? Тео, если не хочешь...

— Нет, я расскажу, — перебил друг. Голос звучал жёстче, чем ожидалось, но дрожал где-то под кожей. — Просто... я всё ещё сам не знаю, как к этому относиться. — Он скользнул взглядом по лицам друзей, будто проверял, выдержит ли их молчание. Кивнул самому себе, решаясь: — Один из них... Он... Один кентавр гостил у нас, как это называл Антиох. Он чем-то насолил отцу. Может, запретил охотиться на своей территории. — Горькая ухмылка исказила лицо Тео, а у Драко внутри неприятно потяжелело, как старый сундук, спрятанный, чтобы не навлечь беду. Кажется, он навлёк. И так подозревал неладное, но услышать вслух оказалось хуже. — А может, просто сделал предсказание, которое оказалось не к месту. Но в итоге... отец поймал его. Не убил. Зато держал в клетке несколько месяцев. На показ гостям. — Нотт говорил короткими обрубками, будто каждое слово было ножом. — И он учил меня, что... как... Отец показывал разные способы «добычи информации». — Тео хмурился, прикрывал глаза, почти выдавливал из себя продолжение. — Нет. На самом деле, он издевался. Повторял, что кентавры — это дикие животные, ошибочно наделённые магией. Что они хотят истребить нас. И я видел это. Каждый раз, когда задерживал на кентавре взгляд, он бросался к решётке. Заклятья его удерживали, но он выглядел диким, опасным... страшным. — Нотт на миг замолчал, потом пробормотал тише: — Но, сейчас думаю, возможно... Возможно, он просто боялся. Или злился. Я бы тоже злился, если бы меня посадили в клетку. — Он усмехнулся, поднял глаза, но на лицах друзей увидел только серьёзность и тени. Ни просвета, ни смеха. Тео нервно сглотнул, но продолжил, хотя голос стал почти шёпотом: — Поэтому я так отреагировал там, в лесу. Я боялся... — Он осёкся, прикрыл глаза, будто наказывал себя за эту слабость, которую так не любит. Все молчали, даже дышали осторожно, пока он говорил. — Я боялся, что он нападёт на вас. Меня трясло, даже там, на возвышении. А когда Фиренц посмотрел прямо на меня, я понял, что он уже знает, кто я. Всё знает. И когда мы благополучно выбрались, мне вдруг стало так... стыдно. Перед ним. Потому что он был... ну, Фиренц оказался нормальным, что ли. Чудаковатым, опасным, сердитым — да. Но человечным. Больше, чем отец когда-либо позволял мне увидеть. Понимаете?

Глаза Паркинсон уже блестели. Она судорожно втягивала воздух и поджимала губы, стараясь удержаться на грани, как будто стояла на тонкой ледяной корке, где шаг в сторону означает провалиться в рыдания или срочное гневное письмо мистеру Нотту.

Тео замолчал, но во взгляде читалось: что-то внутри него сдвинулось. Не рухнуло, не сломалось — именно сдвинулось, как тяжёлый камень, который вдруг покатился с места, оставив за собой пустоту.

Однако Драко не удержался от другого вопроса, пытаясь всё это сопоставить в своей голове:

— Когда это произошло? Ну, клетка...

— Около трёх лет назад, — как ни в чём не бывало констатировал друг, уставившись в невидимую точку, будто снова рассматривал железные прутья перед собой. — Мне было девять.

Малфой нахмурился. Девять лет... не тот ли самый это период, когда Нарцисса запретила ему с Пэнси идти на день рождения Грега под предлогом «неэлегантности торжества»? Он бросил на Гойла взгляд, но ничего не сказал: тот, похоже, думал о том же.

— И что случилось с кентавром? — натянутым, почти дрожащим голосом спросила Пэнси, слегка склонив голову. — Мистер Нотт... отпустил его?

— Я не знаю, — пожал плечами Тео. — В один день клетка просто исчезла вместе с кентавром. И никто больше не поднимал эту тему.

Пэнси не выдержала: протянула руку и сжала его ладонь. Нотт дёрнулся, будто она ткнула в рану, но через секунду обмяк, позволив жесту остаться. Даже попытался натянуть на губы подобие улыбки — кривое и слишком быстрое, как плохо наложенный камуфляж.

— Салазар, приятель, — Блейз устало потёр лицо ладонью, будто хотел стереть с кожи все лишние эмоции. — Знаете, что я вынес из этого рассказа? Никогда не соглашаться на приглашение в гости к твоему отцу. Даже если он предложит бесплатное шоу.

— Ну, — глухо усмехнулся Тео, — Антиох ведь не Нарцисса Малфой, чтобы ходить к нему за зрелищами.

Шутка прозвучала сухо, но смягчила атмосферу, и разговор постепенно свернул на более привычные темы: Поттера, который снова что-то замышлял; Грейнджер, неожиданно притихшую в последние дни; Невилла, воспоминание о котором вызвало у Драко новую волну злости; и даже Хагрида, который на прощание необъяснимо кивнул слизеринцам, словно признал в них что-то, о чём они сами ещё не знали.

Часы гнали их к рассвету. Пэнси удобно устроилась, положив голову на колени Драко и тыкая его локтём под рёбра каждый раз, когда шутка не приходилась ей по вкусу. Винс зевал так широко и так часто, что казалось, он ждёт, когда ему прямо в рот из воздуха упадёт еда. А Блейз, утративший пыл иронии, всё больше напоминал статую, лишь изредка оживавшую ради саркастической гримасы.

— С ума сойти! — вдруг почесал лоб Крэбб. — А я был уверен, что вас заставят оттирать портреты по всему замку.

Гениальная простота этого предположения, контрастировавшая с реальной драмой, обрушилась на них как последний комичный штрих. Они разразились хохотом, искренним и освобождающим. Словно смех сам решил завершить сутки, которые длились вечность.

Засыпая той ночью, Драко поймал себя на странном беспокойстве: всё закончилось куда лучше, чем могло бы. Слизерин по-прежнему держал лидерство, Малфой не был причастен ни к чьей смерти, ведь даже Грейнджер оказалась живее всех живых. С Тео удалось выбраться на новый уровень дружбы, а Вышестоящие терпеливо дожидались их возвращения, будто Малфой действительно был для них кем-то важным.

Но что-то неумолимо щемило, как будто под рёбрами поселился мелкий, но упорный холодок. Малфой долго ворочался, пытаясь понять его первопричину. Страннее всего было то, что мысль о снах с Грейнджер уже не пугала его так, как раньше. Он свыкся с ними. И именно это — привычка — напрягала куда больше, чем сами сны.

[Из личных записей: апрель 2001.]

«Может быть, всё было бы иначе, если бы я тогда не отвернулся?»

На следующее утро провинившихся, сонных и голодных, потащили в кабинет декана, будто наказание не закончилось ночью в лесу, а просто сменило декорации. Первокурсники сбивчиво рассказывали всё, что произошло, перескакивая от одного к другому. Северус слушал учеников с видом человека, который уже знает конец истории, но из вежливости позволяет актёрам доиграть сцену. Его голова была чуть наклонена, глаза — полуприкрыты, как у змеи, что терпеливо ждёт, пока мышь сама подойдёт к пасти.

Профессор без особого энтузиазма отметил их жалобы на Филча, недовольно поджал губы на моменте разъединения с Поттером, словно это было личным оскорблением его планов на вечер. Однако момент с тенью и кентаврами заставил Снейпа оживиться — ровно настолько, насколько вообще способен оживиться человек, у которого в венах, вероятно, течёт настой пустырника. Вопросы возникали на моментах, на которых сами мальчики особо не зацикливали внимание в минуты опасности. Теперь же они старательно пытались вспомнить, откуда вышла тень, как именно наклонилась к жертве, чем пахло, в какую сторону исчезла и осталось ли что-то на месте преступления.

Иногда Снейп просил повторить детали, и у Драко промелькнула подозрение: а не нарочно ли крёстный направил их в Запретный лес «разведчиками»?

— Я ничего не делаю без цели, мистер Малфой, — сказал Северус, не дав и секунды подумать, будто вытащил ответ прямо из головы мальчика. — Так почему бы мне было не соединить приятное с полезным, где приятное — ваше наказание, а полезное — ваша помощь... с «тенью»? — его губы сжались, будто он не предполагал такой трактовки, но решил не спорить со студентами.

Он говорил мягко, почти лениво, но именно в этой лености и пряталось то, что заставляло дрожать воздух.

— Что?! — взорвался Драко, позабыв, что они с крёстным не одни. — Ты рисковал нами! Мной!

Снейп медленно поднял взгляд. Его брови взлетели, как чёрные птицы, а потом плавно сошлись на переносице.

— Вы забываетесь, мистер Малфой, — произнёс он тихо, и этот хриплый тембр звучал страшнее крика. — Я не обязан перед вами отчитываться. Даже перед тобой, Драко.

Мальчик не мог поверить в услышанное. Он обернулся на Тео, который с расширенными глазами то ли от осознания коварности планов собственного декана, то ли от неловкости присутствия в семейной драме стоял молча, заламывая пальцы и переводя взгляд с друга на профессора и обратно. Но свидетель, тем более когда он был уже давно знаком с Северусом за пределами школы, не имел столь большого значения в этой ситуации в глазах Драко. Мир слегка накренился. Грудь жгло, уши горели, а внутри поднималось что-то острое, горячее, почти обидное — чувство, от которого хотелось одновременно шипеть и выть.

— Ты мой крёстный, Северус, — выдохнул он, голос дрогнул, предательски сорвавшись на писк. — Как ты мог?! Мы могли умереть там! Я думал, ты то уж точно всегда будешь на моей стороне!

Снейп резко встал. Мантия вздрогнула, как всполох чёрного пламени. Лицо натянулось, будто он окунул его в чан с ледяной водой. На миг в его взгляде мелькнуло что-то живое — не гнев и не раздражение, а точно отражение давнего укора, знакомого слишком хорошо, чтобы не отпрянуть. Но мгновение сгорело, и перед слизеринцами вновь стоял только декан, без права на слабость.

— Драко, — начал он и замолчал. Показалось, что он ищет правильное слово, но потом губы сомкнулись привычной стальной линией. — Не всё, что я делаю, ты можешь и должен понять. В Хогвартсе ты мой студент. Декан не обязан оправдываться перед студентом. — Мужчина позволил себе крошечную паузу, наверное, проверяя, дошло ли. Дошло. Но хотелось топать ногами от досады. — Однако... — выдохнул тихо, — я признаю: ваше наказание обернулось опасным приключением. Я не ожидал, что «тень» объявится. Это моя ошибка. — Он произнёс это без тени мягкости, и всё же сама фраза звучала, как редкая трещина в его броне. — К тому же прогулка пошла вам на пользу. Судя по тому, что вы больше не стоите в противоположных углах комнаты с мистером Ноттом.

Драко мысленно застонал. Конечно. Сколько ещё раз нужно наступить на эти грабли, чтобы усвоить простую истину: крёстный знает всё и обо всех? Иногда казалось, что Снейп играет в шахматы сразу с сотней фигур, и у каждой из них расписаны ходы на год вперёд. И Малфой, будь он даже ферзём, всё равно оставался фигурой в его игре.

Юный волшебник восхищался этим, завидовал до боли и всё равно упрямо пытался найти лазейку, как обойти его. Он хотел научиться так же предугадывать, контролировать, держать в руках все нити. Но стоило ему только сформулировать вопрос, как Северус уже держал в кармане ответ. Это было не просто раздражающе — это было унизительно восхитительно.

Под задумчивым взглядом преподавателя, который цеплялся за спины, как липкий дым, слизеринцы покинули кабинет. Главное намерение на утро было простым: унять желудок, который ворчал громче, чем привидения на Хэллоуин.

Шагали молча, переваривая услышанное. Тео бросил на Драко быстрый взгляд — осторожный, проверяющий. Малфой усмехнулся в ответ, лениво и привычно, как будто ничего не произошло. Всё хорошо. Снейп прав. Они помирились с другом, наказание позади, урок вынесен. Крёстный даже признал ошибку, и это что-то значило.

Но радость была какой-то надломленной, как ветка, что ещё держится на дереве, но уже хрустнула. «В Хогвартсе ты мой студент». Значит, даже крёстный — не безусловная опора. Даже он делит Драко на роли: крестник там, студент здесь. Малфой хотел злиться, но получалось только устало. Список взрослых, которым можно доверять безоговорочно, становился всё короче. Скоро в нём не останется никого.

Драко потёр переносицу, пытаясь стереть давящее чувство. Не сейчас. Сейчас нужно было просто дойти до Большого зала, сесть, съесть что-нибудь и притвориться, что мир не пошатнулся. Маска Малфоя держалась на месте — проверено годами, отточено до совершенства. Надел, застегнул, и никто не узнает, что под ней.

Но в Хогвартсе глупо надеяться на спокойный шаг. За поворотом в затылок прилетело:

— Малфой!

Драко застыл, чуть сгорбленный, будто его поразили проклятием. Но через секунду осознал, чей голос прозвучал, распрямил плечи и развернулся медленно, с той презрительной важностью, какой владели только Малфои.

Грейнджер шла к ним быстрым, почти маршевым шагом, придерживая сумку на плече и нервно поджимая губы. Удивительно бодрая, как обычно сосредоточенная. Он оценил её взглядом, точно ожидал увидеть, что она будет оставлять кровавый след за собой. Но ничего. Живая и неугомонная.

Она не обращалась к Драко напрямую с сентября, будто намеренно избегая его фамилии как триггера. Всегда «он», «этот аристократ», «тот слизеринец» или просто брошенное «вы» на всю компанию. И он не жаловался, наоборот, считал это маленькой победой. Услышать собственную фамилию из уст Штормёны было... как-то противоестественно. Как если бы школьный призрак вдруг заговорил голосом твоей матери.

В животе что-то невольно дёрнулось, но Драко спрятал это в привычной позе: руки в карманы, лёгкая усмешка. Он кинул взгляд на Тео, словно приглашая свидетеля разделить с ним абсурд момента. Нотт с недоумённым видом тоже развернулся, и брови его взметнулись в неозвученном вопросе.

— Так-так... Мисс Всезнайка снизошла до разговора с простыми слизеринцами, — протянул Малфой вкрадчиво. — Что дальше? Объявишь войну во имя Поттера? Или ты пришла просветить нас, потому что без твоих гениальных замечаний утро окажется неполным?

Она резко затормозила прямо перед ними, вцепившись в ремешок так, будто тот мог удержать её решимость. Что-то сжала в губах, заглянула каждому из них в глаза и вдруг взорвалась, всплеснув руками:

— Я вас не понимаю, слизеринцы! То кидаетесь на беззащитных, то защищаете, но даже себе в этом не признаётесь; держитесь вместе, будто развалитесь, если хоть на шаг отойдёте друг от друга, а потом обходите стороной, высвобождая злость на остальных; суётесь туда, куда вас никто не звал, подслушиваете, подставляете, смеётесь, а потом ещё храните тайны, которые могут спасти чью-то жизнь...

Слова летели, как горох о стену, но стена на этот раз расползалась по швам, как и уверенность Драко. Девочка тараторила так быстро, будто боялась, что её собственная смелость убежит первой. Малфой мог лишь глупо моргать, точно выбитый из колеи дирижёр, у которого оркестр внезапно заиграл свою симфонию. Почему-то вспомнилась их первая встреча в поезде: тогда она тоже неслась, строя из себя важную персону, заранее зная, что никто так не считает. И всё говорила и говорила, пока он её не оборвал. Вот и сейчас Драко пытался ухватиться хоть за единое её слово, но стоило придумать язвительный ответ к одному, как новая её фраза сметала заготовку.

Тео пришёл в себя быстрее:

— Ты пришла нас оскорблять, Грейнджер? — спросил он ровно, но в глазах уже скользнула тень, обещавшая, что в запасе есть ответ пострашнее.

— Нет! Я просто... — девочка запнулась, теребя пальцы. Карандаш всё ещё торчал за ухом, как неуместная подпись к её драматической речи. — Вообще-то я хотела поблагодарить.

Лицо Драко вытянулось, словно гравитация внутри него на миг сошла с ума и решила потянуть всё вниз: челюсть, мыслительный процесс и даже самообладание.

— Что? — выдохнул он. Хотелось, чтобы это прозвучало ядовито, но вместо этого вышло так, будто его пнули под дых. Малфой тут же натянул ухмылку, как мантию наспех: — Ты нас с Поттером перепутала? У нас, между прочим, нет уродливого шрама и маниакальной страсти к неопрятности.

Тео фыркнул, а Гермиона сверкнула глазами и прикрыла веки, будто вытаскивала из памяти тщательно заготовленную реплику. На выдохе прозвучало:

— Спасибо, что спасли моего друга. Вам обоим, Теодор. — Она повернулась к Нотту, и тот едва заметно дёрнулся, сменяя ухмылку на каменное, нахмуренное лицо. Драко на миг показалось, что друг начнёт оборачиваться в поисках некого Теодора, о котором говорила гриффиндорка. — Правда. Спасибо, что спасли Гарри. Он всё рассказал мне. Если бы не вы... неизвестно, успел бы кентавр. Гарри, конечно, слишком упрям и скорее пленник первого впечатления, чтобы сам подойти, но я знаю...

Драко едва не поперхнулся воздухом. Грейнджер... благодарила? Она что, репетировала это перед зеркалом?

— Эй-эй-эй, — Тео встрепенулся, размахивая руками, будто отмахивался от роя пчёл. — Стоп!

— Мы не спасали твоего Поттера, Грейнджер, — сдвинул брови Малфой, оглядываясь, чтобы никто, не дай Мерлин, не услышал и не превратил их в героев-спасителей. От такой репутации не отмоешься никогда.

— Но я уверена, что это именно так, — упрямо возразила девочка, не отводя глаз. Этот прямой взгляд был как заклятие «Левиоса»: неприятно подвешивало где-то посередине, не давая ни уйти, ни отшутиться. Если честно, это было весьма и весьма дискомфортно.

— Грейнджер, — процедил Драко сквозь зубы, — Мы. Никого. Не спасали.

— А если начнёшь болтать об этом всей школе, — подхватил Нотт и сделал шаг вперёд. Гермиона инстинктивно отпрянула, снова схватившись за сумку, как за щит. Драко, уловив этот явный признак страха, хоть и праведного, поймал Тео за руку, придерживая от дальнейшего наступления. Чтобы... что? Защитить Грейнджер? Защитить друга от неё? Если бы Малфоя спросили, он бы вряд ли нашёлся с ответом. Нотт бросил на него резкий взгляд, но всё же выпрямился и закончил с той же жёсткой интонацией: — считай, сама напросилась.

Покосился на Всезнайку. Нет, ему было всё равно. Совершенно. Он оценивал её реакцию только за тем, чтобы понять, как Тео воздействует на недругов. Чистый научный интерес: как её глаза расширяются, как она глотает воздух, как пытается снова собрать себя в кучу. Гермиона нахмурилась, качнула головой и выдала с прищуром:

— Тогда расскажите, как всё было по-вашему?

— Не твоё дело! — слишком поспешно сорвалось у Драко, будто язык сам рванулся вперёд, пока мозг ещё думал, стоит ли.

— Нет, моё! — взвилась она, но тут же сбавила тон, словно заметила, что истерика плохо смотрится с аккуратно затянутым галстуком под мантией. — Там был мой друг! И он чуть не погиб, как тот единорог, так что отвечайте!

— Не твоё дело, маглорождённая, — почти пропел Тео, выдавив из слов мелодию издёвки и уже поворачиваясь спиной.

Малфой двинулся за ним, но позволил себе чуть задержать взгляд на гриффиндорке. Что ей движет? Что ей нужно от него? Ну почему она просто не оставит его в покое?! Всё в ней раздражало: голос, осанка, этот дерзкий блеск в глазах и ненавистный аромат духов. Но в каждом её движении было что-то, что мозг не успевал разложить на части. Что-то слишком знакомое. Иррациональное. Сжал челюсть, словно это помогло бы вернуть контроль, и пошёл за другом быстрее, чем требовалось.

Далеко уйти всё равно не удалось. Грейнджер, как настоящий терьер, обогнула их и снова встала поперёк дороги, указав на них пальцем, будто это была волшебная палочка.

— Отвечайте! — прошипела она. Пришла благодарить, а теперь злилась. Это было почти комично. — Вы вообще определитесь, кто вы такие? Знаете, правда ведь сближает. Так что признайтесь хотя бы сами себе!

Драко окинул взглядом этот угрожающий, но до смешного безобидный жест, и театрально закатил глаза, ясно осознавая, что девчонка не отступит.

— Слушай, — лениво повернулся он к Тео, — гриффиндор ведь славится упорством? Или это я путаю с упрямством?

— По-моему, все их «храбренькие» — это верные племянники упрямства, — почти ласково протянул Нотт, глядя на Гермиону так, будто собирался выдать ей похвалу... только наоборот.

— Мы спасали себя, умная твоя шевелюра, — после некоторой паузы наконец обронил Малфой, будто снизошёл до милостыни. — Подумай сама: на кого свалились бы все подозрения, если бы Поттер сгинул, а мы оказались последними, кто видел его живым? Если бы мы просто оставили его там, что было бы с нами? Выгнали из Хогвартса? Заперли под арест? Лишили фамилии? — Он говорил почти искренне, и даже самому себе это казалось сомнительной идеей. Наверное, просто хотелось покончить с этим разговором и стереть её голос из головы. Тем более что все аргументы сам должен разложить по полочкам. — И это ещё самые безобидные варианты, Грейнджер. Так что напряги свои мозги и скажи: на кой нам заботиться о доходяге, ошибочно ставшем кумиром дураков?

Гермиона хмурилась, следя за каждым движением. Злость тенью прошлась по лицу, но она промолчала, закусывая щёку так, будто хотела проглотить собственные слова. Драко уже подумывал, что проще обойти её, чем ждать, когда она переварит новую порцию информации, но та вдруг кивнула резковато, словно ставила точку:

— Ладно, скрытные аристократы. Если вы так цепляетесь за свою маску бессердечности, пусть так и будет. Главное — я сказала, что хотела. Благодарность вы услышали. А теперь можете снова воображать себя напыщенными придурками! — Она развернулась, мотнув гривой, как боевой жеребец, и на прощание Драко уловил её бормотание: — И зачем мне всё это?..

А слизеринцы, оба застывшие в неверии, остались провожать её спину взглядом.

— Ущипни меня, а то я решу, что сошёл с ума. Или что это сон. Нет, хуже — кошмар, — пробормотал Тео, передёрнув плечами. Малфой ткнул его в бок, получив в ответ сдавленное «ух». — Спасибо. Не сон.

Но сам Драко не был в этом уверен. Весь разговор отдавал его безумными сновидениями: те же нелепые эмоции, та же абсурдная логика. Только на этот раз Штормёна не молчала — благодарила. И это было сродни кошмару — тому, что не отпускает, даже когда просыпаешься.

«Когда Люциус говорил: «Они не твои», — я молчала. Потому что сердце знало иначе»

— Нарцисса Малфой, знает цену невысказанному.

Нотт так ничего и не съел за завтраком. Он озадаченно размазывал джем по тосту методично, как алхимик, который пытается добиться идеальной пропорции света и тьмы, но в итоге всё равно отдал его Винсу.

— Ты ответил отцу? — напомнила Пэнси, потягивая чай с таким достоинством, будто сидела на приёме у самой Королевы, где даже ложке полагалось держать спину прямо.

— Ещё нет, — спокойно отозвался Драко. — Думаю, напишу сегодня: наказание принял, ошибку осознал, но считаю отработку чрезмерной мерой за столь ничтожный проступок. Может, отец натравит на Дамблдора кого-нибудь из Министерства? Пусть проведут проверку таких ценных кадров, как Филч или Хагрид. Было бы... воспитательно.

— И что, обошлось без громкоговорителей даже? — поднял брови Винсент.

— Чтобы Малфои опустились до крика? — фыркнул Грег. — Для этого мир должен перевернуться.

— И Снейп надел бы красный галстук, — подтвердил Драко.

— Слизеринский принц неприкосновенен, — чопорно протянул Блейз тоном, достойным зала суда.

— Кто? Драко? — Пэнси почти захлебнулась смехом. — О, Блейз, не называй его так, а то он поверит.

— Всё не так, — запротестовал Драко, но улыбка всё же прорвалась, как живучий росток сквозь трещину в идеально отполированном мраморе. — Просто отец предпочитает холодную тактику жгучим эмоциям. Тео, подтверди.

Друг поднял глаза от тарелки, моргнул пару раз, будто возвращался издалека.

— Что? А... Да-да, всё так.

Блейз прищурился, но быстро переключился, возвращая внимание к себе:

— О, так вот почему ты всегда такой мистер-меня-не-вывести-из-равновесия-Малфой.

Драко прыснул, поджав губы, но взгляд всё равно тянулся к Нотту, который не был особенно включён в их приятный и слегка язвительный утренний дискурс. Однокурсник, по всей видимости, сидел на дне собственных грёз, куда ни один смех не доносился. Малфой надеялся, что тот просто не выспался. Потому что ещё одного виража на этой капризной карусели, именуемой дружбой, он мог не стерпеть.

Когда, насытившись, Драко растянулся в улыбке, отодвигая тарелку, чтобы магия Хогвартса её забрала, Тео вдруг сказал, спокойно, будто между делом:

— Моя мать оставила мне письмо.

Вилка выскользнула из пальцев Гойла и со звоном упала на тарелку.

— Что? — икнул он, то ли от неожиданности, то ли от переедания.

Все взгляды метнулись к Нотту. Даже Забини перестал крутить в руках бокал. Тео молчал пару секунд, потом добавил — глухо, с паузами, будто через силу:

— Она знала, что не выживет. Я его не читаю. Не хочу знать, что там.

— Это... то письмо, — осторожно спросила Пэнси, поёрзав на стуле, — которое тебе прислала миссис Малфой?

Драко был безумно благодарен подруге: вопрос прозвучал вслух за всех, кто не решился. А сам вдруг понял, что перестал дышать, бездумно открывая рот в попытке выдавить хоть что-то.

— Да. Я думал, что готов прочесть, но не смог тогда.

— Ты не знаешь, что там? — закивал Забини, как если бы точно понимал, что беспокоило друга. — Инструкции? Заметки? Тайны? Коды? Или что-то личное?

— Нет, не знаю, — Тео заламывал пальцы, потом натянуто улыбнулся, снова посерьезнел, словно не знал, какую маску использовать. — Вернее, я знаю: то послание от Нарциссы оказалось просто её собственным письмом. Не моей матери.

— Подожди, — нахмурился Грег. — Так Нарцисса просто... заменила? Она не могла... Как?

Нотт отстранённо покачивался на скамье, будто пытался убаюкать самого себя, заглушая внутренний галдёж. Уголки его губ едва заметно приподнялись, когда он сфокусировался взглядом на какой-то точке — далёкой, ненастоящей, которую только он и видел.

— На моём десятилетии Нарцисса призналась, что у неё хранятся письма от матери. — Голос звучал ровно, но пальцы барабанили по столу, выдавая напряжение. — Я так обрадовался... точно она воскресила её. Но потом уточнила, что, по её мнению, мне ещё слишком рано отдавать их. Мы много говорили об этом. В итоге решили, что я снова подумаю о прочтении, когда поступлю в Хогвартс.

Он бросил короткий взгляд на Малфоя. И Драко ощутил, как в горле сжимается ком, глухой, тяжёлый. В груди жгла не вина даже — стыд, неловкость, будто он сам лично украл у Тео письма миссис Нотт.

— Всего год, — закусила губу Паркинсон, ­— не так долго.

Тео подождал, пока за их спинами прошла группа шумных второкурсников, и только тогда продолжил, чуть тише:

— И я так подумал. А потом всё стало сложнее. Отец всё реже разрешал мне бывать в Малфой-Мэноре. Словно... догадывался о чём-то. Потом вовсе запретил... — Он осёкся, закусив щёку, будто выбирал, что именно способен произнести вслух. — Ну, Драко знает.

Подруга удивлённо метнула на Малфоя быстрый взгляд — острый, как у того, кто вдруг осознал, что есть тайны, в которых она не замешана.

— Что... знает? — робко уточнил Винс, верно, боялся спугнуть доверие.

Слизеринец глубоко вдохнул, решаясь на что-то неприятное, и выдохнул коротко, рывком:

— Ладно. Вы тоже имеете право знать. Отец дал мне наставление прошлым летом — длинную лекцию о том, что меня ждёт в школе, как держать планку, кто достоин внимания, кто — порицания... Но главным был запрет на общение с Драко. И я... — Тео сдулся, как шарик, глядя прямо на Малфоя. Молчание сгустилось, словно вязкая паутина. — Драко, прости. Я так и не извинился.

— Ты и не должен, — отрезал Малфой, и сам удивился, сколько в этом было не раздражения, а боли. Челюсти свело, пальцы вцепились в край скамьи. Тупая боль снова пронзила солнечное сплетение, будто вскрылась рана, только успевшая затянуться. Очень хотелось написать отцу, заставить его высказать всё Антиоху, выбить из него хоть слово объяснения. Но Тео просил не делать этого. И Драко держал слово.

— В общем, я сторонился Драко. Я правда не хотел рушить нашу дружбу, но решил, что мы можем... не знаю, забыть всё? — Нотт горько усмехнулся, словно глотнул густой, застоявшийся воздух, который застрял где-то между лёгкими и сердцем. — Это, конечно, было глупостью. Драко тот ещё надоедливый тип.

— Точно, — хмыкнул Блейз, но тут же осёкся, заметив, что Тео даже не усмехнулся. — Извини.

— А на зимних каникулах отец узнал обо всём и... Он разозлился. — Тео сжал кулак, впиваясь ногтями в собственную кожу так, будто хотел втиснуть весь страх и обиду внутрь, превратить их в твёрдый, осязаемый камень. Глаза Крэбба округлились, но чувство самосохранения, наверное, дало ему сигнал промолчать. — После праздников я видел вас ещё там, на платформе. И Нарцисса меня заметила. Она послала мне обеспокоенный патронус с просьбой писать ей, если вдруг захочется поговорить.

— Это в её духе, — тихо заметила Пэнси, опуская глаза, словно боясь, что их свет ослепит кого-то своим теплом.

Драко помнил: у его матери патронус — крохотный колибри, лёгкий и быстрый, словно маленький лучик света, который должен был осветить тёмный путь. Прекрасная миниатюрная птичка, с которой он игрался будучи совсем малышом. И был правда рад, что этот свет затронул и друзей.

— И тогда я вспомнил о нашем разговоре и письмах матери. Сначала даже подумал, что мне всё приснилось... — Тео сложил руки на краю столешницы, глаза скользнули по поверхности, как по зыбкой глади воды. — Это какое-то время гложило меня, но я должен был знать правду. Понимаете? Должен. Мне так хотелось просто... Какой бы чудесной Нарцисса ни была, она всё же не моя мама, понимаете?

Они закивали. Грег тихо шепнул что-то положительное, поджимая губы, словно проглатывая тяжёлое, горькое слово поддержки. Драко до боли прикусил язык. Это была правда Тео. И его долг — принять её без вопросов, без споров, несмотря на то, как тяжело это было слышать.

— Это нормально, дружище, — неожиданно серьёзно произнёс Блейз, упираясь взглядом в салатницу, будто пытался разглядеть там не отражение свечи, а то, что прячется внутри Тео. — Хотеть узнать своего родителя. Нормально.

Иногда Забини поражал: с каким пугающим мастерством он умел попадать в самые потаённые места души. И в такие моменты, когда он не пытался казаться шутом, это попадание ощущалось почти как заклинание: без наигранной лёгкости, без привычной усмешки, резкое и непреодолимое. Его слова не ранили, но отзывались дрожью, как будто касались старого шрама, который не болит, но помнит боль.

Постепенно пропадала уверенность, что Нотт действительно разговаривал с ними. Тот метался взглядом по пространству зала, не задерживаясь ни на ком, и говорил быстро, запинаясь на вдохах, будто боялся, что молчание задушит его раньше, чем он успеет всё выговорить. За каждым откровением, ещё не успевшим осесть, уже рождалось новое. Казалось, Тео просто выискивал этой минуты — возможности наконец раскрыться, распахнуть грудь настежь, пусть даже сквозь швы и прутья клеток.

— Я сначала отнекивался от этой идеи. Думал, мне уже это не нужно: ни Нарцисса, ни мать. А потом не заметил, как написал письмо. Держал его у себя, будто талисман, перечитывал до дыр, менял слова, возвращал прежние, пока не выучил его наизусть. И всё же отправил самый первый вариант — тот, что, как мне казалось, хотела бы услышать Нарцисса: не официальную просьбу, а живое признание. — Он выдохнул, как после долгого бега. — Проблема была даже не в тексте, а в том, что отец отслеживал мою сову. Так что, когда Нарцисса получила письмо вместе с твоим, Драко, и увидела, что внутри... — Нотт опустил взгляд. — Наверное, сделала неверные выводы. И прислала мне не письма матери, а только свой ответ.

Он вытащил из кармана сложенный пергамент, смятый, как будто прошедший через сотню сомнений, и бросил его на стол с нарочитой небрежностью. Бумага скользнула по столешнице и застыла — тонкий прямоугольник, в котором, казалось, билась тишина.

Прежде чем кто-то решился протянуть руку, Драко резко поднялся; скамья скрипнула, будто возмущаясь этим внезапным движением. Пальцы сжались, схватили конверт почти жадно. То самое письмо. То самое, из-за которого весной пролегла пропасть между ними. Тот чёртов ответ матери, который жёг его сознание несколько месяцев, как заноза под кожей, как шёпот, не дающий заснуть. Заметив резкость своих движений и недоумённые взгляды, Малфой прокашлялся, будто возвращая себе контроль, и, стиснув челюсть, произнёс глухо:

— Я прочту первым. Оно всё же от моей матери.

Возражать никто не осмелился, и он вскрыл конверт. Пергамент развернулся с тихим шелестом, как будто вздохнул: устало, нежно, верно, и сам знал, что в нём спрятано нечто, способное изменить дыхание комнаты.

«Дорогой Теодор,

Ты просил, и я отвечаю. Но не так, как ты, возможно, надеялся.

У твоей матери действительно остались письма. Не одно — много. Они у меня. Я храню их все, так же, как храню память о ней. Но я не могу отдать их тебе сейчас. Понимаю, мне не дано решать, каким должен быть твой путь, но всё же прошу: подумай ещё раз.

Вместо этого я отправляю тебе данное письмо, чтобы ты знал: правда есть. Она ждёт тебя, и она останется с тобой в тот момент, когда ты сам осмелишься её принять.

Запомни, Тео: эти письма не принесут облегчения. Они — не прощание, а память, и память может ранить. Когда придет время, ты сам попросишь их у меня снова. Тогда я отдам. Обещаю. 

Пойми, ты не обязан нести этот груз в одиночестве. Я уверена, что ты найдешь людей, которые смогут быть рядом, чтобы поддержать.

Ты — умный мальчик. Умнее, чем тебе кажется. Я верю, что ты поймешь, почему я поступаю именно так.

С теплом, Нарцисса Малфой»

Прочитав, Драко опустошённо осел, облокачиваясь локтями на пустеющий стол. Воздух вокруг стал гуще, тяжелее, и даже пыльные солнечные полосы, скользившие по дереву, будто замерли, прислушиваясь.

Он не хотел выпускать письмо — держал его так, словно в этих тонких листах таилась не просто чужая история, а последний осколок чего-то своего: памяти, права знать, семейных тайн, которые теперь переставали принадлежать ему одному. Пальцы застыли, как будто удерживали не бумагу, а собственную нерешительность.

Ребята, настороженные и любопытные, тянулись ближе. В их взглядах читалось и напряжение, и то детское желание узнать, что скрыто под чужой печатью. Драко понимал: это письмо не его. Оно пришло из другого мира, из другой боли, и он был в этой истории лишь звеном между ними. Аккуратно сложил пергамент, будто боялся задеть что-то хрупкое, и без лишних слов передал конверт первому, кто протянул руку. Письмо пошло по кругу, задерживаясь у каждого, словно проверяя, кто готов услышать правду.

Взгляд застрял на узоре столешницы, где волокна дерева вдруг показались похожими на чьи-то прожилки — пульсирующие, живые, тянущиеся сквозь толщу времени. Он глотал воздух коротко, как если бы боялся, что вместе с ним проглотит ком, застрявший в горле. Мысли вязли, превращаясь в тяжёлую, неподатливую массу.

Сдержанная отстранённость матери в письме к ребёнку, которого она фактически взрастила, разбавлялась тонкими, почти неслышными нотами нежности. Но общий смысл был ясен: Нарцисса — связующий ключ к иной стороне Тео. К тому мальчику, что остался в детской кроватке при занавешенных зеркалах и остановленных часах. Она стояла на границе между Антиохом и его женой, между Тео и Малфоями, между счастьем и знанием, между неведением и болью. И это было невыносимо. Чертовски невыносимо. Особенно, что непосредственный наследник даже не предполагал о существовании каких-то писем. Почему-то Драко почувствовал себя слегка преданным матерью, которая никогда не упоминала хотя бы дружбы с мисс Нотт.

— Ты злишься? — настороженно спросил он, голос дрогнул.

Тео уже ждал его реакции и непонимающе вздёрнул бровь:

— На кого?

— Не знаю... На Нарциссу, что не прислала оригинальные письма, на свою мать... по многим причинам, — Драко неопределённо качнулся, чувствуя странную тяжесть. Наверное, всё же много съел на завтрак. — Или на меня?

— Нет, — друг мотал головой, словно даже не задумывался об этом, и Драко с облегчением выдохнул, закусывая губу. — В этом нет никакого смысла. Я всё ещё не готов.

Однако почему-то верилось не до конца. Когда Нотт отвёл взгляд, где-то под рёбрами всё равно что-то сжалось: не из-за сомнений, а из-за понимания, как много ещё между ними молчания.

Вопросы метались в голове, словно шальные совы в пустом зале. Возможно ли, что Тео будет продолжать общение с Драко ради благосклонности Нарциссы, чтобы иметь доступ к письмам родной матери? Или это просто доброжелательная привычка, которой не нужны никакие скрытые мотивы? Было ли на Миссис Малфой обязательство присматривать за младшим Ноттом, или это исключительно её желание? И что тогда насчёт Пэнси? Была ли девочка тоже частью какой-то договорённости Нарциссы? Отец всегда говорил, что нужно оберегать мать, но как это делать, если Драко, оказалось, по сути, ничего о ней не знает?

Рваный выдох Паркинсон, когда она прочла письмо, сорвал его с петель собственных размышлений, словно вихрь пробился сквозь глухие стены сознания.

— Ты не хочешь хранить их у себя? — голос Блейза всплыл почти из ниоткуда. — Сможешь прочесть, когда будешь готов.

— Как ты себе это представляешь? — горько усмехнулся Тео, взмахнув рукой. — «Хэй, отец, мне тут передали письма матери, так что пусть полежат, пока я не решусь их прочесть. Но ни в коем случае не лезь!» Да он бы их сжёг в тот же миг. Антиох считает мать слабачкой, которая бросила нас. Так что пусть Нарцисса и дальше их хранит.

— Тео, — осторожно подал голос Винсент, ловя взгляд друга. — Мои соболезнования.

Тео кивнул, тихо и благодарно. Грег, почесав нос или вспомнив что-то, переглянулся с Паркинсон. Она нервно постучала ложкой по чашке, как будто пыталась преломить тишину и всё же не могла озвучить свои мысли.

— Прости, друг, — голос Гойла звучал глухо, будто исходил из самой диафрагмы. — Я не знаю, как тебе помочь.

— Всё нормально, — отозвался Нотт, снова кивая. — Я... Мне ничего не нужно. Только не пиши в своих дневниках обо мне! Просто решил последовать совету Нарциссы. К тому же кое-кто сказал, что правда сближает.

Драко нахмурился, точно зная, откуда эта цитата. Блейз, кажется, только что вернув себе силы говорить, фыркнул и подал Тео пирожок:

— Могу поспорить, что ты общался с гриффиндорцами, — он вздёрнул бровь и почти тыкнул угощением в лицо друга. У того не осталось выбора, кроме как схватить протянутое, если он не хотел быть измазанным. — На. Он с яблоком. Лучше, чем письмо.

Драко не мог больше сидеть. Ему срочно нужно было... пробежать марафон, не меньше. Вставая, произнёс тише, чем обычно:

— Если когда-нибудь решишься — дай знать.

Нотт улыбался. Без улыбки, конечно же, но взглядом. Это такое странное чувство, когда на лице собеседника не меняется ни один мускул, но ты уверен: он улыбается, потому что глаза светлеют, а на душе становится спокойно.

И впервые за долгие месяцы Драко ощутил, что Тео тянется к нему. Не полностью, не окончательно, но достаточно, чтобы понять: не всё потеряно.

[Заметка терапевта, март 1997г.]

{Ты всё ещё думаешь, что быть нужным — это слабость? }