«Все мои имена: Между строк и снов»

«Хогвартс: место, где дети учатся летать, падать и строить иллюзии превосходства.»
— Теодор Нотт, человек с реалистичными ожиданиями.

Полмесяца Драко с удовольствием наблюдал за Золотым трио, словно за тремя кроликами, которых кто-то случайно выпустил в волчью стаю. Они ходили нервные, дёрганые, как будто каждый шаг отдавался эхом по всему Хогвартсу, и это забавляло его куда сильнее любых шуток Пивза.

Две недели подряд они таскались к леснику в хижину (конечно, к дракону), а Малфой боролся с соблазном пойти следом. Удача и так уже однажды сыграла на их стороне, не выставив напоказ Вышестоящих прямо на месте преступления. Надеяться на повторное чудо было бы так же глупо, как ждать приличий от гриффиндорцев.

Четырнадцать дней обе стороны, каждая со своим «гениальным штабом», вынашивали коварные планы друг против друга. И всё же, надо признать, это были редкие часы относительной тишины: буря откладывалась, и Драко наслаждался этой зыбкой передышкой.

Его друзья, к слову, держались удивительно дисциплинированно: не заводили разговор о новорожденном драконе, пока он сам не бросал наживку. Вместо прямого названия придумали удобное кодовое слово — «огненный». Слово многозначное: и Хагрид подходит, и Поттер, и даже Филч в минуты вдохновения. Умно. Хотя Драко и доверял своим, мысль о том, что кто-то ненароком ляпнет лишнее, скребла в затылке, как нарастающая заноза.

Когда же удавалось найти пустой кабинет и устроить маленький тайный совет, всё превращалось в фарс с узнаваемыми ролями: Пэнси щурилась, словно уже вкушала на языке будущую сплетню, и без сожалений отшивала новых подружек, спеша за ним; Блейз закусывал губу и потирал ладони, будто собирался пересчитать каждое слово; Винс хихикал, точно услышал детский анекдот; Грег предавался воспоминаниям о сказках, где драконы скорее милые, чем опасные; а Тео... ну, Тео упрямо опускал глаза, фыркал и изображал полное равнодушие. Впрочем, Драко был уверен: именно Нотт больше всех сгорал от любопытства к драконам.

— Ну и какое великое предложение ты озвучишь в этот раз? — мрачно бросал Тео, скрестив руки на груди, и почти тут же выдавал робкую улыбку, словно спохватывался: они ведь не враги друг другу. — Только без тех, где ты герой, а остальные — подставные фигуры.

— Тео, остынь, — каждый раз тянул Блейз, лениво закидывая руки за голову. — Пусть человек почувствует себя следующим Мерлином, пока мы все не утонули в его блистательном плане.

Вся эта игра напоминала шахматы, где очередь наконец дошла до хода Малфоя. Только фигуры были живыми, упрямыми и совершенно не хотели двигаться так, как он задумал. Один ход мог бы обрушить весь лагерь противников, другой — выставить его посмешищем.

В глубине души Драко чувствовал, что это шанс отыграться за целый год обид: за нелепое обожание Поттера, за изуродованное правило мётел в пользу «избранного», за мучительные сны, которые наслала эта чересчур умная Грейнджер, за драку с Роном, после которой он вдруг научился жалеть Невилла и уже не мог не видеть в нём зеркало Тео, а это было хуже наказания в подземельях. За каждую колкость, за каждый украденный миг спокойствия.

И поэтому он медлил, не жалея времени. Не потому что боялся, конечно, а потому что любой уважающий себя Малфой тщательно просчитывает стратегию. По крайней мере, именно так он объяснял свою паузу и друзьям, и самому себе.

Вопрос был только один: кто сидит за другой стороной шахматной доски? Дракон? Хагрид? Поттер с его двумя спутниками? Или, что хуже всего, сам Драко Малфой?

Вновь и вновь перебирал в голове варианты. Северус? Нет, идти к нему означало получить нагоняй только за то, что не пришёл раньше. Закричать на всю школу? Бесполезно — хаос поглотил бы всё, и никто не узнал бы, что именно Малфой разоблачил Поттера. Украсть дракона? Смешно — рискнуть собой, друзьями и школьной репутацией ради тупоумного чудища.

Он не желал дракона — существо милое, но опасное; ему совсем не место в школе. И не завидовал трио, которые, несмотря на подозрительные взгляды в сторону Слизерина, выглядели довольно сплоченными и были явно больше увлечены тем, чтобы их не подожгли, чем тем, чтобы их не раскрыли. И уж точно он не собирался делать из этой тайны вопрос доверия. Тайны — это валюта, и хранить её ради Поттера? Даже звучало оскорбительно.

Да, Малфой прекрасно знал, как правильно. Но знал также: в первом серьёзном ходе нельзя промахнуться, иначе партия закончится быстрее, чем успеешь щёлкнуть пальцами. Поэтому он выжидал, наблюдал. Тянул время, словно за шахматной доской, где каменные фигурки уже сами нервно постукивают копытцами по клеткам и шепчутся: «Ну, решайся же».

Поттер выглядел уставшим, точно его мучил какой-то выбор мирового масштаба. Хотя Драко подозревал, что это просто хроническая маглокровная тупость и недосып. У Уизли всё было проще: он краснел всякий раз, как попадался на глаза, словно жаба, которую кто-то сварил наполовину.

И вот, что странно, Грейнджер была взвинчена как никогда. Казалось, она даже больше нервничала, чем Рон и Гарри вместе взятые. Губы вечно поджаты, гнездо на голове стало больше, точно там роились миллионы мыслей одновременно, создавая центрифугу; круги от недосыпа под глазами и вечные острые взгляды и замечания — даже учителям.

Как-то на перемене Драко стал свидетелем того, как Гермиона увлечённо спорила с профессором Флитвиком о теории чар. Она уверенно поправляла взрослого мага. Сумасшедшая!

— Профессор, но в трактате «История первых чар» сказано: ни одно заклинание бессмертия не создавалось без применения тёмных искусств!

Малфой закатил глаза, но с раздражением подметил, что она права.

— Да, но я говорил о возможности синтеза, мисс Грейнджер, — терпеливо объяснял Флитвик, — о том, как можно использовать стандартные чары и эксперименты с рунами, магическими артефактами и легендами.

— Но, профессор, мне казалось, легенды — всего лишь сказки. Вы так не считаете?

— Не все сказки — легенды, — улыбнулся чудаковатый эльф, поправляя очки. — И не все легенды — сказки. Иногда именно невозможное открывает путь к невероятному.

Мальчик не стал вслушиваться. Штормёны и сказок в его жизни и без того хватало. К тому же, дать себя поймать на подслушивании — это уже слишком для Малфоя. А Грейнджер наверняка обвинила бы его даже в том, что он случайно дышал рядом.

И еще не понятно, что больше её выводило из себя: предстоящие экзамены и замедление в подготовке к ним из-за новообразовавшейся проблемы, внезапный «драконий секрет», рушащий все законы и правила, или же стычки со слизеринцами.

А слизеринцы не упускали возможность поглумиться над разъярённой всезнайкой.

— Кто-нибудь, напомните ей, что ум и волосы можно расчесывать одновременно, — сладко протянула Пэнси, коварно переглядываясь с Дафной.

Малфой ухмыльнулся. Сначала глаза скользнули по волосам Грейнджер, а потом, почти невольно, взгляд зацепился за свиток перед ней. Гриффиндорка и с пером управлялась не лучше, чем с расчёской: почерк действительно корявый, перо рвало пергамент, оставляло кляксы, строчки плясали, будто она только начинала овладевать письмом.

— Их там, в магловской школе, не учат писать? — лениво бросил он, кривя губу. Громче, чем следовало, если он хотел остаться незамеченным. Драко не хотел.

Гермиона, конечно же, услышала, резко выпрямилась, перехватила перо крепче, но не обернулась.

— О, Драко, — протянул Блейз с ленивой усмешкой. — Только не говори, что ты не знал: маглы перья не используют.

Малфой вскинул бровь. Не знал. Но как, спрашивается, это знал Забини? Тот бросил взгляд на Грейнджер:

— У них нет такой тяги к прекрасному, как у нас. Они пишут карандашами и... этими, автоматическими ручками. Не спрашивай, как они называются, я всё равно не запоминал.

— Шариковые, — наконец обернулась Грейнджер, сверкая глазами. Конечно, оскорбление можно было бы проглотить. Но не поправить ошибку? Это выше её сил. — Автоматические ручки называются шариковыми. И, к слову, Забини, они куда сподручнее и удобнее перьев.

— Удобнее, — с сухой насмешкой повторил Тео, прокручивая палочку между пальцев. — Значит, ты просто из вредности мучаешься с пером? Или пытаешься доказать, что «вписалась»?

— Да, носишь карандаш за ухом, а не эту, свою шариковую, — подхватила Пэнси, чуть наклонившись в сторону гриффиндорки, словно давала оценку ее образу для модного журнала. — Выглядит, кстати, отвратительно.

Паркинсон скользнула взглядом к Малфою, и он позволил уголку губ дрогнуть: обоюдное согласие было достигнуто без слов.

— Потому что я теперь часть волшебного мира, как бы вы, снобы, ни противились этому, — вспыхнула девочка и отвернулась.

Слизеринцы лишь тихо усмехнулись друг другу и вернулись к своим занятиям.

Но Драко отметил: карандаш за ухом Штормёны не исчез. Более того, она, верно, из принципа и упёртости, убрала волосы, чтобы его было видно лучше. Как прямой маркер её маглорождённости, как знак чужака. Возможно, немой вызов всему Хогвартсу. И, как ни странно, символ того, что она не собиралась прятаться.

«Мир держится на лестницах. Главное — никогда не забывать, кто на ступеньке выше».

— Люциус Малфой, архитектор иерархий.

Это было забавно — насмехаться над неуверенными гриффиндорцами, когда на руках у тебя все тузы, и никто даже не подозревает, что их партии уже решены.

Но в четверг второй недели Драко заметил, что у Рона повреждена рука: опухшая, словно воздушный шарик, в два-три раза больше обычного, и явно не от перенасыщения сладкими пончиками за завтраком; с зелёным оттенком, как будто какой-то иллюзорный грибок поселился на коже. Перевязка была сделана коряво — видимо, сила рук друзей превышала их медицинские способности. Было несложно догадаться: рыжего дракон цапнул.

В этот момент все шутки и забавы испарились, словно дым от потухшего камина. Больше не оставалось времени на раздумья, на хитроумные планы или театральные паузы. Потому что вдруг стало ясно как день, что дракон — настоящий, не игрушка, он опасен. Даже если эти чудики верили в обратное, Драко обязан был вмешаться.

Особенно ради Пэнси, которая с особым интересом изучала рану Уизли, будто рассматривала редкий минерал, а не страдание однокурсника. Складывалось впечатление, что она восхищалась этой гримасой боли на лице Уизли при его упорном молчании — каменная тупость в чистом виде.

Поймав Паркинсон за локоть на перемене, Малфой предупредил:

— Не вздумай лезть в эту историю. Я всё сам решу.

Подруга нахмурилась, недовольно надула губы, как малютка, которую поймали за воровством конфет с праздничного стола, но послушно кивнула.

А вот Тео сжимал челюсти так, словно Драко прижал его к стенке. Вечно недовольный друг — роскошная головная боль, но выяснять причинно-следственные связи уже было некогда: Рон отсутствовал на следующем занятии, так как был отправлен в медкрыло. Или помер — в глазах Малфоя ситуация была почти равноценна.

Для начала слизеринец решил наведаться к больному, ослабшему и отделённому от стаи. Предлог придумался мгновенно:

— Мадам Помфри, я только хочу забрать одну из его книг, что он по случайности прихватил у меня.

Помфри, как он уже успел заметить, была добра и наивна, с пропорцией проницательности примерно один к десяти, поэтому пропустила без вопросов, лишь напомнив: «Не тревожь больного».

Младший из Уизли лежал на койке, почти лишившись сил, но с лицом, как будто сам Салазар снизошёл к нему с укором — нахмуренно и озабоченно. На секунду Драко даже ощутил лёгкую жалость: мальчик тяжело дышал, непривычно побледнел до оттенка просроченного пергамента и еле шевелил конечностями. Но это чувство длилось ровно до того момента, пока гриффиндорец не нашёл в себе силы заговорить:

— Чего тебе, Малфой? — выплюнул он, словно пытаясь выбросить боль вместе с речью.

— О, Уизли, — протянул Драко, оскалившись, — как недружелюбно. Всего лишь хотел поинтересоваться твоим состоянием.

Рон прикрыл глаза и слегка отвернул голову, то ли из-за действия лекарств, то ли от естественного отвращения к слизеринцу. Цивилизованного разговора не предвиделось. Значит, придётся действовать по-старинке: выводить на эмоции.

— А ещё поинтересоваться, — продолжил Драко голосом шипящего кота, — насколько же вы идиоты, раз продолжаете нянчиться с этим чудищем? Ты действительно допустишь, чтобы твоего обожаемого избранного и маглорождённую постигла та же участь на больничной койке, если не в похоронной процессии?

— Только не надо лживых, праведных речей под видом заботы! — вспыхнул Уизли, и в глазах его мелькнуло что-то, что заставило ком застрять в горле.

— Заботы? О ком? О вас, идиотах гриффиндорских? — фыркнул Малфой, подступая к тумбочке, где собеседник оставил книги. — Салазар, упаси! Ты правда настолько наивен или умело изображаешь дурачка?

Он схватил одну из книг, скривился от её потрёпанного вида и заменил на более подходящую под легенду. Рон оскалился и дёрнулся, чтобы ударить, но тут же застонал в унисон с накатившей болью. Драко сжал губы в попытках сдержать лицо.

— Оставь мои вещи, — прокряхтел мальчик. — И признай уже, что завидуешь Гарри. — Он тут же усмехнулся, будто мысль перебила боль. — Ты не любимец публики, Малфой. Пора смириться. И Гермионе ты завидуешь, потому что она умнее. — Открыл глаза, нашёл взгляд Драко, ошарашенного дерзостью. — Но ко мне что прицепился? Вечно за отцом прячешься! Продолжаешь его политику? Это твой путь? Быть продолжателем скошенной дорожки Люциуса? Все помнят, на чьей стороне был твой папаша, Малфой!

Казалось, Рон тянул слова прямо из чужих уст — наверное, у братьев подслушал, да так и не понял, как ими пользоваться.

Нет, ну это уже слишком. Каким бы терпением ни обладал Драко, каким бы жалким и страдающим ни выглядел Рон, он не смел так отзываться о его семье!

Малфой подскочил к лежащему молниеносно. Заклинание даже не возникло в мыслях, а палочка уже оказалась у лица Уизли, словно решила взять инициативу на себя. Позорно теперь убирать её назад, потому пусть служит устрашающим сегментом:

— Уизли, пойми наконец, — процедил сквозь зубы Драко, голос шипел, как змея, — вы для высшего круга аристократов как помойная яма. В отличие от тебя и твоей жалкой семейки, Малфои стоят на горе и управляют всей этой мышиной вознёй. — Слова сами срывались с языка, острые и холодные, будто их заранее отточили за него. Драко даже не всегда понимал, откуда помнил эти мысли. — Ты думаешь, что твоя семья хоть что-то значит для настоящих магов? Ты — грязь для нас, Уизли! Так что, если не хочешь сгореть в адском пламени гнева священных двадцати восьми, советую фильтровать слова о моей семье!

Вот теперь Малфой дышал тяжело через рот, выпуская чуть ли не облачка пара от закипевшего внутри негодования. А Рон, к общему бешенству ситуации и до ужаса неправильному восхищению, не дёрнулся. Он переводил взгляд с палочки у носа на слизеринца и обратно, но упорно молчал, только челюсти чуть крепче сжал и убрал глупую усмешку с лица.

— А сам-то? Священные двадцать восемь? К твоему сведению, мы, Уизли, тоже чистокровные волшебники, — наконец произнес Рон спокойно, почти равнодушно. Словно шепот ветра сквозь занавеску. Так, что даже палочку, угрожающе потрескивающую эмоциональным накалом, захотелось убрать. — Да что ты знаешь о моей семье не из уст своего почитаемого отца? Что ты знаешь о своем отце не из его собственных рассказов?

— Заткнись, Уизли! — взревел Малфой и вдруг ощутил, что его пальцы дрожат.

Что? Лицо прошибла нервная ухмылка. О чём говорил этот дурень? Драко, конечно же, знал своего родителя. Он понимал своё место в мире, выучил наизусть всю свою родословную. Превосходство — не просто слово, а естественный порядок вещей. Так было всегда. Так будет всегда. Так и должно быть.

Так о чём судачил этот больной? Может яд дракона уже проник в его мозг? Неужели он верил, что Драко к своим одиннадцати с половиной годам не знал об участии Малфоев в магической войне? Абсолютно точно знал — отец любил вспоминать то время. Он многое рассказывал... Лорд Малфой рассказывал... Люциус рассказывал...

В голове сразу роем всплыли обрывки фраз отца, который, как дирижёр, управляющий своей личной историей власти, повторял: «Я был в гуще событий», «Наш род всегда был в первых рядах», «Я видел слабости министров», «Мы всегда знали, на чьей стороне будущее», «Мы выше остальных», «Я знаю цену предательству».

И как мать регулярно напоминала: «Твоя задача — быть достойным, а не знать все грязные подробности», ловко выводя тему в сторону или вовсе вытаскивая мальчика из комнаты.

— Что ты несёшь? — голос сорвался на шёпот, глаза прищурены, палочка уже опущена.

— Так мне говорить или заткнуться? — нахмурился Рон, победно приподняв уголок губ.

Ну уж нет. Малфой не проиграет Уизли. Ни за что. Сейчас всё это неважно. Придётся поставить себе ещё одну задачу в список: подумать над неоднозначными провокациями этого рыжего недоноска.

Драко глубоко вдохнул, выпрямил плечи. Лицо снова приобрело нейтрально-ехидное выражение, но глаза блестели холодной игрой — взгляд, который мог прострелить насквозь, если бы только Рон позволил. Лёгкий скрип каблуков по холодному полу, лёгкое покачивание книги. Как будто Малфой давал понять: «Я здесь, и всё под контролем».

— Хватит играть, Уизли. Что ты сказал мадам Помфри об укусе? — голос тихий, но каждый слог резал воздух. — В жизни не поверю, что она согласилась прикрывать вашу бандитскую шайку.

— А ты, выходит, прикрываешь?

Рон покосился на книгу, всё ещё сжатую в руках слизеринца, глаза бегали, как мыши в лабиринте. Драко отметил каждый едва заметный нервный тик: губа дернулась, пальцы сжались, дыхание сбилось. Надо будет сжечь эту книгу, чтобы жизнь медом не казалась.

— Отвечай, иначе я сам пойду уточню. Ещё и во всех подробностях. — Малфой улыбнулся, вплетая в это действие весь яд, словно способный парализовать.

Уизли долго хмурился, глаза метались по комнате, но наконец тихо произнёс:

— Я сказал, что это был укус Клыка.

— Кого? Клыка? — переспросил Драко, поднимая бровь и чуть усмехаясь.

— Пёс Хагрида, — цокнул рыжий, едва заметно стиснув челюсти.

— Весьма неожиданное прикрытие для чудовищного, ядовитого укуса. — Слизеринец бросил взгляд на столик с лекарствами: запах настоек и трав бил в нос, заставляя вздрагивать. — Неужто целительница поверила в это?

— Не твоё дело, — отмахнулся Рон, но пальцы на здоровой руке всё ещё сжимали простынь.

— Ладно, — выдохнул Малфой, добавляя тонкий лёд в собственный голос. — И что вы собираетесь делать с этим полыхающим, миленьким существом, опасным для жизни? Когда Хагрид избавится от него?

— Это. Не твоё. Дело, — скрипел челюстями Рон, в глазах мелькнула искра раздражения, смешанная с беспомощностью.

— Не хочешь говорить, значит? Хорошо. Посмотрим, будет ли Дамблдор так же благосклонен к Поттеру, когда узнает о столь вольном нарушении закона магического мира! — зашипел Драко, и, сунув книгу под мышку, развернулся на каблуках.

— Ты не смеешь, Малфой! Отдай книгу! Это не твоё дело! — услышал он в спину. Кровать под гриффиндорцем противно заскрипела, словно поддерживая звук испуга.

— Уже моё, — спокойно ответил Драко, останавливаясь на пороге, — потому что я, судя по всему, лучше всех понимаю, чем это может кончиться.

Пусть воспринимает, как хочет: как угрозу или как обещание. Он не позволит друзьям вляпаться в эту историю, пострадать физически или репутационно из-за того, что сам изначально поддался непонятному, неправильному потоку эмоций.

На выходе столкнулся с Невиллом, который снова прибежал жаловаться на синяк. Слизеринец помахал мадам Помфри книгой, и из неё, словно по злой прихоти, выпало письмо прямо к ногам Лонгботтома.

— Мистер Малфой, — спохватилась женщина, не глядя, забирая письмо у удивлённого гриффиндорца, — это, кажется, ваше, дорогой.

Драко скривился в лёгкой ехидной улыбке, беря сложенную бумагу. Любовные записки? Просьбы о деньгах? Нет. Чистая, холодная стратегия: в конверте была четкая инструкция по поимке контрабанды дракона уже в эту субботу — письмо от некоего Чарли, вероятно, одного из братьев Рона.

Отлично. Он и сам хотел доказать себе, что способен управлять партией. Если всё пойдёт по плану, Малфой убьёт сразу несколько зайцев: избавится от дракона, обезопасит друзей, испортит репутацию всей семейки Уизли, заслужит похвалу от отца, выгонит Золотое трио из школы и напомнит всем, кто тут настоящие хозяева.

Пора брать всё в свои руки. Как всегда.