«Все мои имена: Между строк и снов»

«У меня был один сын. Но в доме жило трое детей.
Сердце, к счастью, не умеет считать.»
— Произнесено Леди Малфой шёпотом, чтобы не услышали портреты предков.

Когда они были маленькими, Пасха в Мэноре проходила без беготни с корзинками, потому что Люциус считал это магловской глупостью. А значит, и Драко считал магловской глупостью. Хотя в глубине души ему, возможно, и было любопытно, что там за беготня. Но вслух он этого, разумеется, не признавал.

Нарцисса же неизменно настаивала на «правильных» праздниках и устраивала пасхальный приём: с канделябрами, канапе и как минимум пятью чистокровными семействами, чтобы выглядело прилично. Дети на приёмах вели себя в зависимости от воспитания — в основном, слишком натренированные или слишком напуганные — либо как будущие министры, либо как будущие артефакты.

Каждый год леди Малфой устраивала для детей особый «турнир». В её исполнении это звучало «развлечением для младших гостей», но Драко всегда казалось, что всё это ради них троих: ради него, Пэнси и Тео. Ради тех, чьё детство чаще всего терялось где-то между именем и наследством.

На серебряном подносе появлялись три заколдованных яйца. Одно открывалось от правильного ответа на загадку, другое отзывалось на нужное слово, третье срабатывало, если на него посмотреть правильно. Иногда они легкомысленно тыкались пальцами, и это тоже работало. Магия, как выяснилось, ценит намерения и определённую долю наглости.

Суть была в том, чтобы не только получить сладость, а угадать, какое яйцо самое ценное. И главное — понять, с кем можно не делиться. Победитель получал трофей и моральное превосходство на весь день. Особенно в чаепитии.

Люциус сдержанно наблюдал за этими забавами из-за хрустального бокала: он не одобрял показных детских игр, но всегда подливал огневиски тем отцам, чьё раздражение Нарцисса предпочитала не замечать. Зато одобрял, когда Драко побеждал, и даже мог подарить довольную ухмылку сыну. А когда побеждал Тео, делал вид, что пьёт за здоровье Нотта-старшего. В общем, все оставались при масках.

Тогда мальчик сражался всерьёз и не хотел уступать ни Пэнси, ни Тео.

Сейчас всё иначе. Теперь за слизеринским столом сидели все Вышестоящие, и если бы ради их смеха нужно было отобрать у хаффлпаффцев весь праздничный караван, Малфой бы сделал это с удовольствием. Особенно у тех, кто в розовых мантиях и с ушками.

Он искренне и, конечно, молча благодарил Блейза за то, как тот незаметно помог вернуть их круг. Без драм, без разоблачений, как-то по-своему взял и склеил. Почти как заклинанием, разве что тише.

— Если бы ты и дальше дулся, я бы нашла тебе замену, — фыркнула Пэнси, откусывая ухо шоколадному зайцу. — Прямо по анкете: «холодный, язвительный, с незакрытым гештальтом».

— Боюсь, Пэнс, я незаменим, — отозвался Драко, обводя всех взглядом так, словно сейчас вручит ордена за заслуги перед Слизерином.

Они посмеялись. Не из вежливости, а потому что могли. Это было приятно: необязательно, не болезненно, а именно весело.

И всё же он знал: Паркинсон действительно пыталась найти себе спасательный круг. И, в очередное подтверждение его теории, она встала из-за стола и направилась прочь. Мальчики остались на своих местах, с интересом следя за подругой.

Между рядами болтающих с набитыми ртами рейвенкловцев и слизеринцев уже раздавался вой Дафны:

— Лонгботтом, ты мне юбку испортил!

Малфой вскинул бровь. От юбки до катастрофы у старшей Гринграсс обычно было два вдоха.

Невилл что-то бормотал, вероятно, пытаясь извиниться. Драко не обратил бы внимания на очередной эмоциональный всплеск, если бы Пэнси не бросилась туда первой. Она не вмешалась сразу, оценив ситуацию, как и полагается. Девочка с таким острым чутьём не поддаётся истерике, по крайней мере, на людях.

— Пэнси! Пэнси, ты видела?! — Дафна продолжала голосить. — Мама мне лишь на прошлой неделе новую прислала!

Булстроуд придерживала подругу за плечо и кидала в Невилла такие взгляды, от которых дезертиры во времена Гриндевальда сами шли на костёр. Паркинсон с сочувствующим участием рассматривала пятно, хмурилась, но в развернувшуюся драму не спешила вступать.

Малфой поймал взгляды друзей: Тео, Грега, Блейза, Винса. Ухмыльнулся каждому. Нотт встал первым, направился в сторону конфликта. Драко тоже было дёрнулся, но Забини проворно зашептал:

— Расслабься, дружище. Здесь же учителя, — он кивнул на преподавательский стол с натянутой улыбкой. — Тео ведь умный.

Умный — да. Взрывоопасный — тоже да. Однако юный волшебник помедлил. Гойл с Крэббом переглянулись, готовые вставать, но Малфой мотнул головой:

— Пока сидим. Наблюдаем.

Сцена тем временем набирала обороты с элегантностью выброшенного под откос поезда.

— Слушай, ты, недоразумение с волшебной палочкой, теперь пойдёшь с эльфами вручную отстирывать весь мой гардероб! — заорала Дафна, потрясая кружевами, точь-в-точь как уликами на суде Визенгамота. — Это стоило дороже всей твоей гриффиндорской гордости, между прочим. Так что приготовь щётку и чувство вины.

— Лонгботтом, ты сейчас на два проклятия от похода в больничное крыло с фингалом, — рявкнула Булстроуд, обрывая мямлящего парня и грохоча голосом, будто была уже в авангарде Гоблинских войн. — Выбирай слова. У мадам Помфри плохое зрение: не заметит, если у тебя под глазом что-то новое образуется.

И в этот момент поднялась Луна. В своей шапке с длинными кроличьими ушами она выглядела в духе подарка от гиперактивного младенца Пасхального Бунни, но странным образом идеально вписывалась в этот балаган.

— Я знаю рецепт чудесного зелья, — сказала она мечтательно. — Оно отмывает даже следы вракчиров с одежды. Правда, пахнет луковыми чешуйками и корнем грязнослова. Хотя, если юбка выдержала гриффиндорца, то и зелье, наверное, переживёт.

Кто такие «вракчиры», уточнять смысла не было. Драко почти жалел, что никто не спросил — всего лишь чтобы проверить, сможет ли она объяснить это с тем же выражением священного откровения.

— Полоумная, засунь свой рецепт... — начала Миллисента, но тут неожиданно вмешался Тео.

— Ой, мне кажется, маленькие леди не должны так выражаться, дражайшая однокурсница, — протянул он с напыщенной вежливостью, которую, очевидно, подслушал у собственного отца за завтраком.

Он встретился взглядом с Невиллом, и тот буквально дёрнулся. Верно, от звука фамилии «Нотт» у него начиналась аллергия. Малфой, наблюдая за всем этим, сначала напрягся, потом выдохнул и всё-таки встал.

— Идём, — коротко бросил он.

Контролировать ситуацию с дистанции, конечно, почётно, но лучше контролировать лично. Позади раздался басовитый вздох Блейза:

— Пасха, говорили они... Мир и шоколад, говорили они...

Какой мир? У Гриффиндора проблемы с равновесием, у Рейвенкло — с реальностью, у Слизерина — с самообладанием. Прекрасный праздник.

Пэнси, уже стоявшая в центре событий, вскинула бровь — и не просто в сторону Лавгуд, а и в сторону них. Чёткий сигнал: «Спасибо, мальчики, но на этот пьедестал я залезу без вашей кавалерийской атаки». Удивительно, сколько достоинства можно вложить в один взгляд, когда на фоне кто-то орёт про юбку.

— Нет, правда, Лавгуд, твои безумные идеи сейчас вообще не к месту, — отрезала она. Окинула рейвенкловку взглядом снизу вверх с оценкой, приправленной лимонным уксусом. — Тебе стоит быть осторожнее: ещё чуть-чуть, и тебя примут за одну из декораций Большого зала.

Прямо в точку. Драко хмыкнул, подходя ближе с Винсом и Грегом на подхвате. Блейз шаркал позади, как ленивый каток из элегантности и скуки. В этот момент Невилл попытался сказать нечто — что конкретно, было непонятно, но его голос звучал не лучше сломанной флейты.

И тут случилось непредвиденное. Луна — всё с той же кроличьей шапкой, подобной короне неформального факультета чудаков — мягко сжала Невиллу руку и спокойно произнесла:

— Спасибо, Паркинсон. Мне приятно, что ты заметила. Ты всегда очень наблюдательна. У тебя острый стиль.

Блейз, не успев остановиться, споткнулся, театрально подняв брови. Тео усмехнулся, как будто лично выиграл у судьбы маленький спор. Драко прищурился: либо Луна вела какую-то свою, исключительно рейвенкловскую игру, либо ей было всё равно. И то, и другое опасно.

Пэнси моргнула один раз, второй. Казалось, она пыталась понять, похвалили её или всё же унизили.

— Острый... стиль? — переспросила она с подозрением. — Это комплимент?

— Конечно! Прямо как иглы дикобраза, — пояснила Луна. — Восхищение с осторожностью. Очень по-слизерински.

Миллисента прыснула. Дафна локтем ткнула её в рёбра, но сама при этом сдавленно фыркнула. Вдруг быть в центре внимания — это не всегда победа?

Пэнси покраснела, но не от стыда — от негодования. Её выставили в неприглядном виде перед подружками, перед мальчиками, перед всеми зрителями. Это уже почти казус.

— Лавгуд, ты только что сравнила меня с дикобразом?! А кто ты тогда? Я бы предположила... надоедающую муху. Не иначе.

— О, это интересное сравнение, — задумчиво сказала Луна. — Никогда не думала о себе в таком ключе. Но если так, то, может, я — зеркальная муха? Или неуловимая? Та, что кружит над шампанским на приёмах. Вечно не там, где её ждут.

Пэнси прикусила губу — не в стиле «обиделась», а в стиле «собирается что-нибудь взорвать». Малфой знал этот взгляд: ледяной, уверенный, самодостаточный. Такой был у Нарциссы в те вечера, когда она не позволяла Люциусу вмешиваться в её дела. Он сжал пальцы. Паркинсон справится. Но если Лавгуд перейдёт черту...

Сзади кто-то негромко хмыкнул — по тону, скорее Тео, чем Грег. Но ни один не рванулся. Подруга велела стоять.

Невилл неожиданно подал голос. Тихо, но без заикания:

— Она не надоедает. Просто... не каждый умеет её слушать.

Ого. Вот это было внезапно.

Булстроуд, должно быть, уже готовилась оттаскивать всех за воротники. А Луна, не замечая накала, повернулась к Невиллу:

— Это было очень доброжелательно. Спасибо. Ты сегодня особенно... ясный.

Ясный? Отлично. Теперь они ещё и сюсюкались, ровно как парочка из гриффиндорской сказки. От этого шоу едва ли ленты с сердечками не хватало. Или арфы. Нет, арфа — это уже слишком.

Пауза зависла, подобно сгущённому заклинанию. Даже Блейз, который обычно умудрялся находить комментарий ко всему — от модных тенденций до смертельных проклятий, — молчал. Прервал тишину голос, которого Драко ждал с тем же энтузиазмом, с каким ждут встречи со сквибом-лекарем:

— Я бы поздравил всех с Пасхой, — протянул Поттер с притворной улыбкой и насторожённым взглядом, — но, кажется, вы здесь явно не подарками обмениваетесь.

Позади него, как всегда, тенью шли Грейнджер и Уизли. Гермиона выглядела так, что можно было подумать, её оторвали от важного философского диспута с шоколадным пирогом, а Рон, обыкновенно, жевал с выражением пострадавшего за правду. Удивительно, как же быстро всё возвращается на круги своя.

— О, Гарри! — озарилась Лавгуд, поворачиваясь к нему так, точно он был воплощением самой Пасхи. — Ты не совсем прав. Невилл как раз вручал мне шоколадное яйцо, когда случилась вся ситуация.

Невилл покраснел. Тео, что удивительно, напрягся так, словно шрамоголовый обязательно сейчас бросится на него. Плечи его были подняты, как у зверя, готового броситься. Видно было, что мышцы напряжены, хотя лицо оставалось спокойным. Забини фыркнул, закашлялся, спрятав смешок в кулак.

— Подарки от Лонгботтома, — наигранно заулыбался он. — Так трогательно, аж зубы сводит. — Потом наклонился ближе к Малфою. — Может, кулаки и под запретом, — прошептал он совсем тихо, — но моральные пощёчины всё ещё в школьной программе.

Поттер тем временем перевёл взгляд на Драко, явно ожидая чего-то. Может быть, фейерверка? Слизеринец лениво отмахнулся, наклоняя голову и растягивая слова:

— Вот что я хочу знать, радужный кролик на голове — это признак безумия или новый тренд от Хаффлпаффа?

Он говорил спокойно, но взгляд метнулся к преподавательскому столу. Северус переговаривался с МакГонагалл, но неотрывно следил за ним краем чёрных глаз. Обещание не лезть в драки всё ещё горело в памяти красной заметкой.

Ответа не последовало. Его фразу встретили одни подозрительные взгляды, наподобие того, как если бы Малфой вытащил на свет зловредный артефакт.

— Поттер, — процедила Дафна, сверкая глазами, — твой дружок испортил мне праздничный наряд.

Гарри оглядел сначала её, потом Невилла — тот всё также держал в руках опустевший стакан и выглядел так, будто готов был извиняться всю жизнь.

— Он вроде как уже сказал «прости», — пожал плечами Гарри. — Так что, вероятно, пора перестать рыдать над юбкой и отнести её эльфу?

Грейнджер резко дёрнула Невилла за руку:

— Гарри прав. Не устраивай сцену, а элементарно вымой свои одежды. Пятна от сока — ещё не основание для сбора суда присяжных, Гринграсс.

Обращение было к Дафне, но взгляд коснулся слизеринцев: Драко или Тео? Этот взгляд был слишком внимательным, слишком оценивающим, словно она взвешивала не только слова.

Рон фыркнул, закатывая глаза:

— Ну да, конечно. Дафна и работа руками? — Но быстро стушевался под взглядом взбешённой ведьмы. — Ещё скажите, что Малфой теперь за доброту отвечает. Прям весь из себя заботливый и взрослый.

Он отвернулся, но Дафна всё ещё смотрела, будто решала, испепелить его или проигнорировать.

Уизли бросил на Драко такой взгляд, словно проверял, нет ли у него где-то таблички с надписью: «Я теперь хороший, правда!» или «Извиняю и сочувствую по субботам».

Приятно, конечно, когда тебя записывают в добряки. Особенно без спроса. Но что за чертовщина?!

У Драко внутри всё сжалось. Так значит, они знали. Он бросил взгляд на Лонгботтома — тот, конечно же, виновато пялился в пол, видно, пытался имитировать ковер в Малфой-мэноре. Прекрасно. Длинноглаз и слил их беседу в больничном крыле. Идиот.

А теперь Грейнджер ходит и смотрит, якобы рентген у неё в глазах. Чудесно. Просто идеально. Получалось, теперь Малфой — тот, кого нужно разоблачать. Забавно. Он выпрямился, как перед дуэлью. Раз уж репутация всё равно катится в бездну, он хотя бы не даст утопить её молча.

— Всё ещё веришь, что в споре побеждает логика? — оскалился он в сторону своего постоянного триггера. — По тебе этого не скажешь.

— От тебя я логики и не жду, — отрезала Гермиона и чуть крепче сжала руку Невилла.

Их противостояние взглядами длилась недолго. Пэнси вдруг выразительно цокнула языком:

— Не знала, что у гриффиндорцев теперь такие стандарты: логика, жалость и... юбки в пятнах. Волнующий, должно быть, набор.

Гринграсс и Булстроуд захихикали, как будто Пэнси отточенно ткнула шпилькой туда, где у оппонентов было мягко.

— Ха! — фыркнул Рон. — А у вас, слизеринцев, стандарт один — высокомерие на пустом месте. Ещё и с привкусом плесени. — Он покосился на Поттера и пробурчал, вытирая руки о мантию: — Мерлин, и всё это из-за какой-то юбки. Неужели эти змеёныши вообще кому-то нужны?

— Почему же твои братья не купили тебе нормальную мантию? — вскинулся Драко, чувствуя, что раздражение выстреливает из горла прямо в язык. — Неужели ты им даже не нужен?

Рон взвился мгновенно, как и положено чистокровной ракете из секонд-хэнда. Тео шагнул вперёд, Гарри схватил друга за рукав, а Гермиона и Пэнси в унисон вскрикнули, верно дирижируя этим цирком.

— Я каждый раз говорю вам, что этот аристократичный болван не может быть лучше, чем кажется! — взревел Рон, откидывая со лба челку по прототипу настоящего героя без страха и ума.

— Поосторожнее с тушей, Уизли, — хмыкнул Грег, — а то распугаешь всех девочек в радиусе Большого зала.

Драко кивнул, точно бы ставил галочку в ведомости остроумия.

— О, поверь, Уизли, если Драко — болван, то ты, очевидно, моль, — лениво бросил Нотт, пряча руки в карманы. По правде говоря, Малфой знал: в одном из них уже сжималась палочка. Такие вот меры предосторожности. Внутри друга что-то бурлило, и этот шторм ещё не стих.

— Успокойся, Тео, — протянул Драко. — Если бы он сказал хоть подобие вменяемого, я бы сам удивился. — Он скривился на рыжего, которому уже нашептывала Грейнджер, вероятно, аргументы в пользу душевного равновесия. — Хотя, к твоему сведению, Уизел, у тебя практически получился комплимент. Стоит только опустить неуместное в мою сторону «болван». Это больше по твоей части.

— Так, стоп! — возмутился Гарри, вновь сдерживая Рона. — В чём конкретно ваша проблема?

— Наша проблема? — переспросила Дафна, нервно вскидывая руки.

— Проблема скорее ваша, — отрезонировала Пэнси. — В этом доходяге и... — Она резко повернулась, собираясь эффектно ткнуть пальцем в Лавгуд, но та исчезла. — А где она вообще?

Пэнси моргнула, будто сбилась с заранее отрепетированной реплики. Все начали озираться, словно рейвенкловка должна была объяснить весь смысл произошедшего. Иногда именно странные исчезновения выбивают из равновесия лучше любых проклятий.

— Уже уходит, — Блейз кивнул на Луну, спокойно беседующую с Падмой и направляющуюся к выходу. — Пожалуй, нам стоит поучиться у неё избеганию конфликтов, — философски изрёк он.

Поттер вздохнул:

— Ладно. Невилл извинился, Луна ушла, юбка подлежит восстановлению. Официально считаю конфликт закрытым.

— Поттер теперь у нас ещё и судья? — фыркнул Драко.

— Учусь у тебя подводить итоги стычкам, — бросил Гарри через плечо.

Малфой едва заметно прищурился. Наглец! Хоть бы один раз этот очкастый тип не вставил шпильку. Но, к его собственному удивлению, хотелось не ответить, а сохранить лицо. Потому что вдруг показалось, что у Поттера тоже есть стиль.

Невилл остановился на миг и посмотрел на Малфоя: взгляд был виноватым, но честным.

— Лонгботтом, ты ещё здесь? — с ленивым презрением бросил Драко.

Поймал ещё один странный взгляд Грейнджер. В этот раз не рентген. Скорее микроскоп. Холодный, цепкий. Он почти слышал, как она внутри себя скрипит зачарованным пером.

— Пойдём, Рон, Невилл, — сказала она устало. — У нас, в отличие от некоторых, есть дела. И мозги.

И они ушли. Почти комично. Почти проигрышно. А Драко впервые не определился, на чьей стороне остался: проигравших или победителей?

После «комплимента» Луны и её фееричного исчезновения Пэнси раздражённо наблюдала, пока та удалялась. Потом повернулась к Дафне:

— Я всё равно не верю, что она настоящая.

— Почему? — рассмеялась Гринграсс.

— Потому что у неё всё слишком по-настоящему. — И откусила шоколадному зайцу голову. Хладнокровно, как профессионал.

— Как она там себя назвала? Неуловимая? — усмехнулся Блейз, всё ещё глядя в сторону дверей.

— Муха, — буркнула Миллисента, сложив руки на груди.

— Вечно не там, где её ждут, — добавил Тео задумчиво, но уже с тем оттенком иронии, с каким говорят про жизнь в целом.

— Она точно с Орла? — пробормотал Винс. — Ускользнула, как настоящая змеюка.

— Ага, хотя сама и стала начальной точкой конфликта, — согласился Драко.

Очевидно, Лавгуд запомнилась не радужными кроличьими ушами, даже не странностями, а тем, как умудрилась разложить всех по местам, не дотронувшись ни до одного.

Булстроуд и Гринграсс поспешили уйти чинить свои наряды. Гойл кивнул Паркинсон с легкой насмешкой:

— Пережила?

— Едва ли. Спасибо, что не вмешались. Мне нужно было самой.

Тео усмехнулся, когда все вернулись к своим местам за столом:

— Турнир Трёх Яиц был куда безопаснее.

Это был их первый слаженный командный момент. Они снова вместе. Не потому что извинились, а потому что молчание закончилось. А ещё потому что в этой истории никто до конца не понял, что вообще произошло.

«Сны — это мозг без фильтра. Как гриффиндорцы, но ночью.»
— Пэнси Паркинсон, коллекционер метких сравнений 

***

Нервозность ощущалась во всём: в постукивании ноги, в беспокойных взглядах на уже знакомые, но всё так же безымянные лица спутников, в том, что Драко до сих пор не снял перчатку. Та вспотела, пальцы внутри, вероятно, закипали. Что-то тревожило его, но угрозы не было ни в обрывках разговоров, ни в мерцании пейзажа за окном. Всё представлялось подозрительно нормальным.

Когда карета наконец замерла, дверцу распахнул эльф — древний, словно манускрипт, и такой же мрачный. Именно тогда Малфой понял: причина его волнения ждёт снаружи.

Темноволосый мужчина вышел первым — прямой, как и его трость. Женщина следовала за ним плавно и грациозно. Мальчик, естественно, заупрямился: всё внутри сопротивлялось. Тогда спутница наклонила к нему голову, зашептала, бросив короткий взгляд на мрачный особняк позади. Казалось, голос сорвался — он прохрипел в ответ.

Здание выглядело неизвестным, но неправильно знакомым. В окне на втором этаже за тюлем стоял силуэт. Холод пробежал по его затылку. Тот не скромно наблюдал за прибывшими, а оценивал. Примерно как профессор во время экзамена, где на кону не оценка, а твоя участь.

Он бросил последний умоляющий взгляд взрослым: может, ошиблись особняком? Но брови мужчины сдвинулись так, что выбора не осталось. Пришлось выйти из повозки.

Солнце било в лицо, воротник натирал шею, костюм сидел так, будто его шил враг. Он шагал между двумя взрослыми, точно между сторожевыми псами, стараясь не косить глазами на фасад дома, который явно был недоволен их визитом.

Некомфортно. Зябко. Нервно.

Эльф проводил их в гостиную. Там всё кричало о дороговизне, отчуждённости и странном узнавании: антикварная мебель, угрюмые картины, ковры с узором «никогда сюда не проливай чай». Время здесь тикало как-то недоверчиво: несомненно, каждую секунду нужно было сдавать на оценку. Драко не слышал разговоров, зато ловил собственный пульс, гулкий, подобно барабану.

Когда вошли хозяева, он вскочил и чуть не уронил стул. Кивнул. Странный жар взлетел в лицо: Малфой вдруг почувствовал себя не гостем, а обвиняемым. Он мял пиджак, искал, куда деть руки, и в итоге сложил их за спиной, наравне с провинившимся студентом.

Взрослые обменивались репликами — бессмысленный шум на фоне скрипа паркета. Женщина поправляла шляпку, мужчина изображал оживление. Пожалуй, они могли обсуждать хоть погоду: важнее было не сказать ничего лишнего.

И Грейнджер! Гермиона Грейнджер, совсем маленькая, в нелепо пышном голубом платье с бантом, в котором она выглядела словно праздничный десерт. Удручающе мило. Кудрявые волосы, уложенные в прическу, напоминали попытку превратить бурю в симфонию. Он рассмотрел странный герб на корсете — смесь Гринграссов, Лавгудов и магловского креатива. Волшебная геральдика для бедных.

Она была той ошеломляющей тенью в окне. А теперь просто-напросто девочка, стоящая с такой непоколебимой уверенностью, как будто её семья владеет этим миром, а она — одна из старейшин, призванная утвердить реальность. Изучала его слишком пристально из-за спин... кого? Неужто её магловские родители?! Нет, быть не может, чтобы у маглов были такие особняки!

Он перевёл взгляд на, возможно, её мать: такие же кудри, единственное, собранные в тугой пучок. Женщина выглядела одновременно как директор, актриса и фея со злыми намерениями. Цвет её платья менялся при свете, точно зелье, которое вот-вот испортится. Волшебное? Что за фокусы?! Святая Грейнджер протащила волшебное платье в мир маглов?!

Женщина поймала его взгляд и сощурилась, должно полагать, читала его мысли. Или знала о ненависти Малфоя к её дочери.

Он поспешно отвёл глаза на мужчину рядом: сдержанный, ухоженный, в мантии странного зелёного оттенка. От него веяло уверенностью и усталой властью. Хозяин поместья даже воздух вокруг себя делал важнее. Совсем не похож на необузданных маглов. На Драко тот не посмотрел. Наверное, и правильно.

Миссис Грейнджер обратила на себя внимание, указывая на дочь. Девочка шагнула вперёд и сделала идеальный реверанс. Удивительные знания для маглорождённой!

Драко приготовился к холодному взгляду, колкости, фырканью. Но она смотрела прямо в глаза: без вражды, без страха. И сказала что-то — губы двигались, звука не было. Он хотел ответить с насмешкой и привычной ноткой превосходства, но вышло нечто между шёпотом, икотой и жалобой. Сам не понял, что пробормотал. Кивнул, посмотрел в пол и притворился, что изучает ковёр.

Женщина рядом с ним положила руки ему на плечи, верно представляла экспонат. Стало тошно. Драко чувствовал, что раскраснелся. Он — не её. Он — Малфой. И вообще, он здесь случайно.

Беседа взрослых продолжилась. По интонации она напоминала не обсуждение деловых предложений, а «приём пищи в порядке субординации». Гермиона всё ещё смотрела. Не злобно, не смущённо, а скорее озадаченно, никак пыталась вычислить, кто он такой на самом деле.

И Драко вдруг понял, что сам этого не знал.

Обед стал отдельной пыткой.

Их, по какой-то неведомой Малфою причине, посадили отдельно от взрослых. Скорее всего, никого больше не поразили эти дискредитирующие детей указы. В комнате с нарочито изысканной сервировкой, за слишком большим столом, он сидел напротив Грейнджер и пытался вести себя как обычно, но ощущал себя жертвой научного эксперимента.

Пот на ладонях — почти физическое доказательство дискомфорта. Каждый столовый прибор казался литым из чугуна. Он, разумеется, уронил ложку: удар о керамику отозвался в ушах, как судебный приговор. Настолько громко, что это, вероятно, автоматически считалось признанием в слабости.

Он пытался держаться с достоинством. Если, впрочем, это вообще было возможно, сидя под надзором еще одной странной мисс и эльфа, напротив девочки, которую терпеть не мог.

Женщина у окна контролировала обстановку с полуулыбкой. Наверное, дети — её особая магическая дисциплина. Драко не мог объяснить, почему напрягся: вроде бы женщина ничего не делала, кроме как наблюдала. Но был какой-то отблеск в её взгляде или в лёгкой усмешке, как если бы он уже проиграл, а она заранее об этом знала.

Неловкость в воздухе была густой, оседала в суп, прилипала к губам и пряталась в паузах. Зачем он здесь?

Грейнджер двигала губами, возможно, интересуясь жизнью безупречного аристократа. Он отвечал неразборчивым бормотанием, сочиняя на ходу, как бы ответил, если бы действительно захотел.

Видимо, разочаровавшись, она метнула взгляд на гувернантку и... на эльфа?! Потрясающе! Он, Драко Малфой, проиграл в рейтинге собеседников домовику. Великолепно. Нет, он бы не стал говорить с ней, и всё же... Почему она выбрала роболепствующего эльфа, а не добивалась его расположения?

На её лице была та самая раздражающе уверенная полуулыбка, с которой Драко обычно щеголял сам. Какое-то внутреннее равновесие, будто она уже победила, в то время как он опоздал на сражение.

Малфой раздражался с каждой секундой всё сильнее. Что она себе позволяет?! Кто дал ей право так смотреть?!

Он стиснул зубы, вытянул спину, выдавил из себя нечто язвительное — по губам чувствовалось, что сказал кое-что вполне достойное. Даже демонстративно бросил вилку в тарелку, и та лязгнула с предательским грохотом. Аж полегчало. Ненадолго.

Брови Гермионы взметнулись так высоко, что ей, возможно, потребуется заклинание, чтобы вернуть их на место. Эльфийка вздрогнула. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки и воззрился в потолок с выражением «я вас всех переживу». Странное ощущение закрутилось в груди от вида растерянности и даже доли отвратительного страха в глазах девочки, но отступать было поздно.

Грейнджер метнула взгляд к эльфу, потом — к женщине у окна. Та вздохнула и, ни на секунду не нарушив идеальной осанки, шагнула вперёд. Снисходительно, как взрослая, обречённая на работу с неразумными существами. Начала говорить, мягко улыбаясь. Пожалуй, противно, но странно успокаивающе. Звон посуды, которую убирала эльфийка, заглушал все слова.

Женщина обратила свой взгляд на девочку, из которого исчезло покровительство и осталась лишь педагогическая строгость. И та, похоже, засмущалась, теребя салфетку, пролепетала... извинения? Гермиона извинилась перед Драко? Здесь свет должен сойтись клином! Или, как минимум, Мерлин восстать из могилы.

Глаза бегали по лицу Грейнджер в поисках подтверждения своих домыслов. Но в ответ не более чем открытое и растерянное... что? Примирение? Просьба? Молчаливое «давай не будем»? Малфой ведь остался в выигрышном положении в итоге их очередной словесно-молчаливой дуэли. И ожидал услышать привычное внутреннее ликование, радость, усмешку, гордое: «Да! Так тебе!». Но он чувствовал только странную горечь в гортани.

Если бы в этот момент потолок рухнул, это выглядело бы вполне логично. Он чуть подался вперёд. Внутри защемило. Настоящее чувство вины — редкий, неприятный гость. Наверное, это за невежество собеседницы. Может, за свою вспыльчивость. Или за то, как это выглядело со стороны. Драко перегнул. И выглядел глупо.

Отец бы, увидев такую сцену, отрёкся бы от него на месте: за слабость, за попытку понять, за всё это скопом.

Он сжал руки в кулаки под столом, глубоко вдохнул и, вероятно, принял извинения. Пусть всего лишь внутри. Пусть с надеждой, что никто и никогда об этом не узнает.

Она улыбнулась немного неловко, но с каким-то своим внутренним достоинством: не демонстративным, а тихим; не по-золототройски, без высокомерия и без самодовольства.

Это неправильно. Так не должно быть. Они не друзья. Они вообще не должны были оказаться за одним длинным столом под видом политических переговоров.

Грейнджер — маглорождённая, пропитанная до корней волос своими убогими правилами. Малфой — чистокровный волшебник, наследник рода, на нём ответственность, которую она никогда не поймёт. Их места в мире выстроены заранее.

Он выдыхал слова, не слыша их, но чувствуя: челюсть упала, плечи расслабились, дыхание стало ровнее. Они исчезали, словно пар на стекле, но всё равно оставляли след, проступали внутренним узором. Всё то, что накопилось за без малого год знакомства, вытекало почти честно, без защиты, без выкрутасов: накипевшее, наболевшее, настоявшееся.

И чем больше говорил, тем слабее становилось это внутреннее напряжение — извечный малфоевский контроль. Однако осталась одна тонкая жила тревоги: а вдруг она использует это? А вдруг засмеётся? Вдруг сейчас побежит к родителям, крича: «Уберите это убожество от меня!»? Скажет, что он жалок? Вдруг она раскритикует его слабость?

Но Гермиона не засмеялась, не сбежала, не закатила глаза, не вздыхала, подобно взрослым. Она слушала, искренне стараясь понять. И в её глазах была не жалость, а сочувствие. Без унижения.

После они говорили долго о чём-то совсем незначительном. Не спорили, не бились за правду, а откровенно раскрывали части себя. Он даже — Салазар, прости — посмеялся. Сам.

Это была капитуляция.

По всей видимости, он только что, совершенно непреднамеренно, сдружился с Грейнджер. С той, кого изначально записал в идеальные враги и должен был придерживаться этого и дальше. С той самой, которую должен был ненавидеть.

*** 

[Из личных записей: апрель 1997г.]

«Она смеялась во сне. Неужели в этом что-то настоящее?»