Глава 21: «А теперь смотрим сюда».
«Когда ты не знаешь, что делать, — делай то, что приказал бы я».
— Люциус Малфой, великий и ужасный внутренний голос.
Ни Тео, ни кто-либо из ребят не сторонились Драко. Это он сторонился их.
Не потому что боялся, нет. Просто он не представлял, как теперь жить с новым раскладом ролей — без сценария и с потухшими прожекторами. Как продолжать обычные дни, будто бы ничего не изменилось? А изменилось всё. Только никто не сказал, как именно.
Естественно, Малфой по-прежнему командовал Грегом и Винсом, отпускал колкости в адрес Золотого трио, хмыкал в сторону Квиррелла и его внезапной популярности. Он по-прежнему носил на лице выражение надменного короля, пусть и сдвинутого с табурета. Но ему срочно нужно было напомнить всем — и себе — что он всё ещё может влиять на других, что он не потерял хватку.
В те дни Драко даже не особо вникал в диалоги, которые сам же и начинал. Просто отвлекался ими от общих гнетущих мыслей.
— Думаешь, в следующий раз заика и вовсе на пол упадёт? — фыркнул он как-то после занятия по защите от тёмных искусств, чуть не задев Квиррелла плечом, когда тот поспешно проползал мимо, прижимая чемодан к груди.
— Уже почти упал в понедельник, — поддержал Крэбб.
— Если бы у меня так тряслись руки, я бы ими не размахивал, — лениво добавил Малфой, даже не оглядываясь. Где-то позади должны были выплывать из класса и другие слизеринцы, а если точнее — Вышестоящие.
— Он, наверное, боится и собственного отражения, — хрюкнул Гойл, и оба прыснули от собственного остроумия.
— Может, если бы вы хоть раз слушали, чему он пытается учить, — вмешалась Гермиона, появляясь из-за спины. Конечно. И, разумеется, не одна: Трио вырастали из-за плеч друг друга, как грибы. Малфой обернулся плавно, глубоко втягивая грудью воздух с привкусом зловредной вишни. — Вы бы поняли, что у него намного больше храбрости, чем у вас, — закончила она, упрямо глядя в глаза.
— Серьёзно? — Драко сложил руки на груди и приподнял бровь.
Отлично. То, что медик прописал: бессмысленный, но яркий спор с недругами. И, к счастью, не по его инициативе — обещание крестному формально оставалось в силе. Вот и шанс показать им всем, что он ещё тот самый Малфой. Что даже сломанный механизм может лязгать зубами.
— Ты называешь храбростью то, что он заикается от каждого хлопка двери?
Гермиона поджала губы, колеблясь между разумом и упрямством. Гарри шагнул вперёд:
— Я не знаю, может, он просто хочет выжить. Не каждый может быть героем, — сказал он тихо и спокойно, как будто неожиданно решил открыть великую тайну или собственную душу врагу. Драко даже опешил, почти рот открыл от удивления. Но Избранный тут же нахмурился, опомнившись, и продолжил: — Он, по крайней мере, не тратит время на издёвки.
— А, точно, Поттер, ты ведь его маленький фанат, — сощурился Малфой. Он не мог понять причину этого свежевозникшего восхищения откровенным уродством. Даже Лонгботтом испускал больше храбрости. — Может, попросишь автограф на подушечку?
— Лучше просить автограф у профессора, чем смеяться над ним за спиной, — сказал Рон, уже слегка покраснев. У Малфоя чуть не сорвалась колкость насчёт финансовой выгоды такой принципиальности, но он вовремя себя остановил: нельзя. Сморщенный в презрении нос слизеринца, Уизли, по всей видимости, посчитал своей победой. — Он заслуживает уважения.
— Он заслуживает увольнения, — отрезал Драко почти снисходительным тоном. Может, эти трое и правда поверили, что этот фрик в тюрбане защищает школу? От кого, интересно? От Снейпа? Смешно. — Поверь, если его вышвырнут, «спасибо» скажем не только мы.
— Тебе бы сказали «спасибо», если бы ты хоть раз заткнулся, — рявкнул Рон, моментально вскипая.
Поттер сжимал челюсти, Уизли краснел, а Грейнджер выглядела так, будто только что сделала вычет в равенстве. Всё у неё сводится к уравнениям! Даже чужие эмоции. Верно, она пыталась раскодировать то, что не укладывается в её логическую картину мира. Драко почти наслаждался этим зрелищем, пока Гермиона не протянула руку между ними, словно отталкивая воздух:
— Не стоит. Он просто ищет повод, — хмыкнула она, поднимая подбородок выше.
Малфой бросил на неё насмешливый взгляд. Надеялся, что тот был больше высокомерным, чем уязвлённым. Стало противно, потому что она была права. Потому что Квиррелл, каким бы жалким он ни был, действительно лишь повод зацепиться за реальность, за привычную позицию. Он скривил губы и на миг прикрыл глаза, возвращаясь в свой дзен ненависти.
И в голосе Грейнджер звучала эта особенная интонация — будто его реакция будет записана в блокнот. Как в прошлом месяце она смотрела на маковое зелье, пузырившееся на плите: брезгливо, но с интересом. Эта её вечная дотошность с прищуром. Он чувствовал, словно она его чистила пинцетом. Это и злило.
— Ты, как всегда, знаешь всё. Даже, когда тебя не спрашивают, — прошипел он сквозь зубы.
Маглорождённая даже во снах не переставала тыкать его в учебники и поучать всему подряд: от катания на коньках до правильного ведения конспектов.
— А ты, как всегда, не знаешь ничего, но всё равно лезешь, — парировала она.
Он замер на полсекунды, сузив глаза, будто хотел всё ей высказать. И не сказал ни слова. Фраза попала слишком точно. Или вовсе мимо. Он так и не понял. Только махнул рукой:
— Идём, — бросил Грегу и Винсу. — Здесь снова запахло добродетелью.
И совсем тихо позади услышал:
— Странно. А я думала, тут пахнет страхом.
Драко резко обернулся и тут же налетел на Винсента. Даже не извинился. Виноватым казалось всё вокруг, кроме него. И последнее слово за собой оставить не удалось: Золотая троица уже направлялась дальше по коридору.
Буря разошлась так же быстро, как началась. И снова пауза. Как будто весь смысл спора был не в словах, а в тишине после.
На самом деле, здесь витал аромат вишни — сладкий, липкий, как чужая показная правота. И, возможно, да, страх. Может, от Квиррелла?
Нотт, Забини и Паркинсон, как оказалось, наблюдали за стычкой издали и, вероятно, обсуждали именно её. Свою критику Малфою, однако, не поведали, но и прежнего одобрения он не услышал. Тео кивнул слишком формально, как будто между ними теперь был дресс-код. Пэнси как-то горько ухмыльнулась, словно хотела бы прокомментировать, но не стала. А Блейза взгляд Драко не распознал.
Вот только до следующего класса они дошли все вместе.
«Твоё молчание не делает тебя умнее. Только осторожнее».
— Северус Снейп, профессор, в чьих паузах чаще всего прячется приговор.
Очевидно, Блейз — будь он неладен, гремучая смесь язвительности и любопытства — всё-таки раскрыл Тео, что Драко отправил письмо. Ответ от Нарциссы пришёл через четыре дня после вылета филина из башни сов в Хогвартсе. Видимо, матушке тоже потребовалось время, чтобы не залить пергамент слезами облегчения. Или, что куда вероятнее, чтобы как следует обдумать ту самую проблему, о которой просил её Нотт-младший. Насколько наследник знал, мальчик был ей не менее дорог, чем Пэнси.
Тео слегка дрожал, когда брал ответное письмо в руки: от предвкушения или от волнения — непонятно. Читать в Большом зале он не стал. Просто поймал взгляд Драко и кивнул. На миг показалось, что он даже почти улыбнулся. Наверное, показалось.
Потом Нотт сослался на плохое самочувствие, спрятался за балдахином и не издавал ни звука. Даже когда Забини запускал в него словесные шуточки на грани оскорбления, а иногда, честно говоря, далеко за гранью.
— Впечатляет. Ни одного слова за последние шесть часов. Ты тренируешься быть загадкой или просто боишься ответа? — тянул Блейз лениво, свернувшись у себя на койке с каким-то итальянским журналом. Диалога, разумеется, снова не случилось. — Если ты собрался говорить только с письмами, скажи, где подписаться. Или мне тоже ждать ответа неделю?
— Оставь его, — пробурчал Малфой, лежа на кровати.
Не приказом, нет. Скорее, как кто-то, кто давно привык нести за них ответственность, как за младших, шумных, непредсказуемых. Но сейчас всё было иначе: не просто контроль над шумной стаей. А чувство, что он отвечает за тишину, за боль, которую никто не озвучивал.
Пэнси, судя по всему, еле сдержалась, чтобы не влететь в мужское общежитие, не задушить Нотта объятиями и не устроить драму на весь факультет. Малфой был уверен: сейчас приятелю не до нежностей.
Паркинсон не встала ни на чью сторону, но что-то промелькнуло: взгляд, пол-оборота, задержка дыхания. И всё же ничего. Только отмахивалась:
— Мне всё равно. Пусть сидит со своими книгами. Если ему нормально, мне тем более.
Пэнси как-то неловко улыбалась Булстроуд, но тут же отводила взгляд, будто запоздало вспоминала, что злиться теперь полагается на всех сразу. Или хотя бы притворяться, что ты за тех, кто не устраивает сцен.
И от этого было ещё хуже. Контроль не стоил ничего, если за твоей спиной люди рушились молча.
Что именно было в письме Тео, Драко не знал. Как и не ведал, что конкретно ответила ему леди Малфой. В послании сыну она об этом не обмолвилась. Или обмолвилась, а он, как идиот, снова не распознал её тонких, излюбленных намёков.
«Солнце моё!
Я рада, что ты в порядке. Профессор Снейп написал, что ты хорошо справляешься с учебой. Слушайся его, если не хочешь, чтобы нам с отцом приходилось.
Я получила второе письмо. И, думаю, поняла, почему оно пришло не напрямую. Порой боль говорит чужими руками. Если тебе довелось вмешаться, я надеюсь, ты поступил элегантно.
Время от времени достаточно одного жеста, чтобы остаться в памяти. Даже если никто не будет знать, чей он был. В таких делах важнее не содержание, а мотив. Я ценю твою осторожность.
То, что между вами, всё ещё живо, даже если об этом не говорят. Просто не спугни.Иногда молчание — лучший способ остаться честным. И добрым.
Мне бы очень не хотелось, чтобы ты вмешивался больше, чем нужно.Ты умный мальчик, солнце. Прекрасно знаешь, когда достаточно просто передать письмо.
И, будь добр, Драко, не делай из чужих слов пророчества. Всё, что сказано, весит ровно столько, сколько ты решишь ему придать.
Тишина друга — это не всегда знак отдаления или предательства. Бывает, это его способ попросить о присутствии без допроса и услышать без слов.
Береги себя. Не торопись всё понимать. Неуверенность — не слабость. Это роскошь, которую могут себе позволить только сильные.
Твоя мама, Нарцисса Малфой.»
Он хмыкнул, слишком усталый, чтобы злиться на себя снова. А может, и правда, не всё нужно понимать сразу?
В любом случае, на следующее утро Нотт был почти как обычно. Или притворялся, что был. Это, в общем-то, одно и то же. Как и положено слизеринцам, они просто замолчали ситуацию. Сделали вид, будто её и не было. Насколько известно, это их высшая форма сочувствия.
Но Малфоя всё равно грызли сомнения. Он замечал, с какой странной тревогой на него смотрит Паркинсон, даже если через секунду та уже сияет фальшивой улыбкой. Видел, как Грег и Винс слегка притихли, словно усохли — не по росту, а по влиянию. Инстинкт у них звериный, всё чувствуют. Улавливал задумчивый, долгий взгляд Тео и гадал, связан ли тот с загадочным письмом, с ним или с чем-то ещё.
Ну почему он не прочитал это проклятое письмо, когда была такая возможность?! Почти данное разрешение, почти просьба! Но если бы он сделал это, назад бы пути не было.
А теперь уже поздно: ни мать, ни друзья, ни сам Нотт не спешили что-то объяснять. Это выводило Малфоя из себя. И даже не потому, что он хотел знать, а потому, что он уже понимал, что не узнает.
На перемене Пэнси теперь чаще стояла рядом с Дафной и Миллисент, но молчала, перекладывая учебники из одной руки в другую. Увидев Драко, чуть приподнимала брови — не то в приветствии, не то в вопросе, — но не делала ни шага. Один раз Дафна что-то ей сказала, и Пэнси быстро кивнула, словно поймала что-то реальное и верное.
Паркинсон всё ещё иногда сидела с ними за столом. Но каждый раз чуть с краю. И каждый раз с выражением, будто проверяет, правильно ли выбрала. Как будто ей не говорили, что девочкам, как и мальчикам, нельзя нравиться обоим сразу, когда те в ссоре.
Как-то на уроке Флитвика Пэнси уселась рядом с Малфоем, будто случайно. Положила учебник так, чтобы почти задеть его локоть.
— Я думала, ты будешь с Тео, — сказала она, не глядя.
— Я тоже так думал, — коротко бросил Драко.
— Это всё из-за письма?
Он чуть повернул голову, и в его взгляде было что-то такое, что она поспешно опустила глаза:
— Прости. Я, наверное, не должна...
— Наверное, — отрезал он.
Подруга больше не заговорила.
А ещё был Блейз — с вечно оценивающим взглядом и сияющей улыбкой, будто в любой момент Скиттер выскочит из-за угла и скажет: «А теперь смотрим сюда». Эта персона, казалось, не замолкала ни на минуту.
— Нет, вы просто проявите воображение! — увлечённо говорил он. — Скажите мне, каким будет Хогвартс через сто лет? Слизерин всё ещё будет лучшим факультетом? А какие блюда будут подавать в Большом зале?
Он обращался то к одному, то к другому, то ко всем сразу. Не задавал вопросов, не копался, не требовал объяснений. Обходил острые темы, как будто они были не табу, а просто дурным вкусом. Только и делал, что возвращал им фон — привычные ритмы, в которых можно было дышать. Разговаривал обо всём, кроме главного. И этим, как ни странно, охранял их молчание.
В понимании Малфоя это рвение совершенно не вписывалось в реальное положение дел. Как бы Забини ни хотелось, чтобы они стали такими же «друзьяшками», как золотое трио, — не получится. У них не тот сценарий и не те роли.
И всё же это срабатывало. Даже Пэнси переставала щёлкать замки на своей сумке, а Тео впервые за час поднимал глаза, выходя из очередной эмоциональной изоляции.
Как-то Драко заметил Паркинсон, идущую рядом с Гринграсс, когда мимо прошёл Тео. Она не смотрела на него, но будто подалась чуть в сторону, как если бы боялась зацепить чужое настроение. Улыбка на её лице держалась слишком долго — на ту долю секунды, когда уже неестественно. Как у человека, который боится, что его разоблачат.
Вечером того же дня Миллисент поймала Паркинсон в общей гостиной и заметила, что она не пришла на чтение «Ведьминого круга» в спальне.
— Ой, я... — начала было Пэнси, нащупывая оправдание, но затем махнула рукой. — Просто не успела. Всё это...
Она не договорила. И никто не стал уточнять, что именно «всё это». Драко решил не слушать их болтовню, ушёл в общежитие и долго лежал на кровати, спрятавшись за балдахинами.
Фраза Блейза: «Ты мог спросить» — всё ещё зудела у Драко в голове, как назойливая мошка в три часа ночи. Особенно в те моменты, когда он ловил себя на том, что перебирал в памяти голоса, взгляды, движения друзей и, что хуже всего, сожалел.
Ты мог спросить. Мог. Ведь стоял рядом, смотрел, дышал. Всё — кроме одного. Теперь это звенело между ними громче крика. А мог ли всё ещё?
Он не рушил этих смешных попыток Блейза реставрировать нормальность. Не останавливал, не издевался. Хотя это точно мог бы. Наверное, потому что внутри тоже хотел хоть немного, хоть иногда, чтобы это сработало.
И, странное дело, иногда казалось, будто именно Блейз держит их всех вместе, не своей громкостью, а устойчивостью. Как тепло от камина, которое не замечаешь, пока не отойдёшь.
Стильный подход. Почти раздражающе завидный.
И хотя Драко ни за что бы не сказал это вслух, порой проскальзывала мысль, будто Блейз старше их всех. Даже его.
Если не получается возглавить — контролируй изнутри. Он всё ещё Малфой: по крови, по роду, по стилю жизни.
Но жизнь, как Драко уже понял, — это вечный конкурс на худший поворот событий. И он, похоже, в финале.
[Заметка терапевта, 1997г.]
{Иногда ты — не тот, кто говорит, а тот, кто проглатывает.
Вопрос в том, сколько раз ты успеешь, до того, как тебя начнёт тошнить.}
Когда голова занята сновидениями, чужими письмами, анализом взглядов друзей и стратегией по удержанию своей собственной репутации, преподаватели начинают звучать как белый шум. Сначала Гарри попался на крючок Снейпа. Теперь — Драко у Макгонагалл.
Профессор не была злой или несправедливой. Что хуже — она как раз была умной, безупречной в трансфигурации и совершенно бесстрастной в раздаче выговоров. Жёсткая, как оставленный на подоконнике холодный чай: с виду спокойно, но достаточно глотка, чтобы вспомнить, почему его оставили.
Так что ему стоило быть внимательнее. А он не был. И за это был публично отчитан.
Задание было элементарное: мышь трансфигурировать в чашку. Но у Малфоя в голове, как назло, снова вспыхивали воспоминания: старуха-Грейнджер, гуляющая с ним под руку по набережной; Тео с Пэнси, смотрящие друг на друга, как будто у них был свой невидимый язык; Грег, у которого снова всё валится из рук...
Мышь упрямо отказывалась становиться чашкой. То выходила кружка с усами, то блюдце с шерстью. Потом — чашка с лапками. В конце концов, в порыве раздражения, Драко запустил в неё «Бамбарду», и та с облегчением разлетелась по столу осколками мелкой керамики, как будто сама была не прочь закончить эту пытку.
Словно мышь сказала: «Без меня, ребят». И Драко её понимал, потому что к концу этой проклятой недели он сам едва держался.
Однокурсники застонали, друзья переглянулись. Макгонагалл подошла, сверкая очками, которые точно могли стрелять непростительным.
— Мистер Малфой, если вы не в состоянии превратить мышь в чашку, не стоит делать вид, что мышь виновата. — процедила она, поправляя очки и записывая что-то на пергаменте.
С задних парт раздался смех. Хаффлпаффцы хихикали украдкой, даже свои, Слизеринцы, охрабревшие от внезапной коллективной неловкости, позволили себе пару ехидных смешков.
Рефлекторно Драко выпрямился, поднял подбородок и мысленно собрался выдержать всё с гордо скрещёнными руками. Хотел парировать, уже втянул воздух, но слова не пришли. Он смотрел на чашку, а видел письмо, друзей, слёзы и пыль.
— Профессор, — вмешался Блейз, лениво протягивая слова с фирменной расстановкой, — просто он тренирует альтернативную школу магии.
Драко так и застыл. МакГонагалл приподняла бровь. Видимо, заинтересовалась.
— Там мышь превращается не в чашку, а в повод для обсуждения за ужином, — добавил однокурсник с невозмутимым лицом.
Класс заулыбался. Смех стал не злым, а почти дружелюбным. И Драко, к своему удивлению, тоже слегка усмехнулся.
— Ваша забота о друге похвальна, мистер Забини, — произнесла профессор, едва заметно прочищая горло. Её губы стянулись в тонкую линию, словно она сама сдерживала улыбку. — Тем не менее, обоим — дополнительная практика после уроков.
Малфой глянул на Блейза. Ответа всё равно не нашлось.Только после занятий, когда класс опустел, а МакГонагалл зарылась в пергаментах, он тихо произнёс:
— Не думал, что ты вмешаешься. Обычно ты — наблюдатель, а не участник.
— Не подумай, это не ради тебя, — пожал плечами Забини, без обычной улыбки, без позы. — Ты опять не спросил, но я отвечу, — вздохнул он с видом человека, объясняющего основы арифмантики неразумному кролику. — Просто я ненавижу, когда мыши выигрывают.
Драко хмыкнул. Кивнул. Не поблагодарил, потому что, наверное, не должен был. Наверное.
Он уже не был уверен ни в чужих действиях, ни в своих. И эта нерешительность раздражала даже больше, чем оценка профессора.
Раньше Блейз был частью Тео и Пэнси, кем-то внешним, дополнением. Но теперь... теперь Малфой впервые увидел его отдельно, самого по себе, и не смог не признать: Забини — это не просто нейтрал, это стабильность. Тот, кто видел, но не судил, кто вмешивался, когда надо, и отходил, когда можно.
И Драко позволил себе подумать: а если он и правда часть команды? Что если Блейз Забини, тот кого Малфой просто принял, на самом деле видит в нём друга? Не выгодного приятеля, не жалкого однокурсника, не мост между для Тео и Пэнси, а своего друга? Что-то неожиданно тёплое шевельнулось в груди. Блейз защитил его. Не потому что надо было, не из расчёта — просто потому что они друзья. Настоящие друзья. И Малфой впервые не знал, достоин ли он этого.
Он не знал, что делать дальше, но ему захотелось попробовать, потому что Блейз остался.
Может, болельщики тоже важны? Главное, чтобы болели за твою сторону. Особенно, если в самый паршивый день они всё ещё болеют за тебя.