«Все мои имена: Между строк и снов»

[Из личных записей: ноябрь 1996г.]
«Мы не выбирали друг друга, как друзей— мы были вынуждены стать семьёй».

Зима для слизеринцев выдалась действительно холодной. Не столько из-за погоды за стенами Хогвартса, сколько из-за того, что происходило внутри. Однако с приближением весны, казалось, даже глаза Вышестоящих начали оттаивать.

Сложно было не заметить: Пэнси всё чаще оставалась в гостиной, болтая с Забини. Послушать — будто спорили, язвили друг другу, а на деле они явно тренировали какую-то свою версию дипломатии. Взаимной, утомительной и явно не смертельной. Почти как Грейнджер с Поттером.

Иногда он краем уха улавливал, как Тео и Грег вполголоса обсуждали свои творческие натуры. И как же Малфой удивился, когда, подслушав одну из таких бесед, понял, что Гойл ведёт дневник. Не «Чёрный лист» со списками слабых мест и тактиками запугивания, а настоящий, личный, где Грег записывал, как устроен Хогвартс, описывал учеников и... природу. Природу!

Драко бы непременно рассмеялся — вслух, громко, на публике — если бы Грег ему такое поведал. Всё-таки чистокровный волшебник, романтика на пергаменте и сентенции про первый снег — звучит как рецепт общественного самоубийства. К счастью для всех, слушателем Гойл выбрал Нотта.

Винс, к удивлению, вдруг оказался полон гастрономических озарений и при каждом приёме пищи с важным видом рассказывал Блейзу или Грегу, как бы он переделал это и то блюдо, если бы, конечно, был шефом в школьной кухне, а не одиннадцатилетним первокурсником с грязью под ногтями и крошками на мантии.

Впервые за долгое время чувствовалось, как жизнь будто вернулась в слизеринскую гостиную. Словно тень, лёгшая между ними зимой, начала отступать. Малфой не знал, кто был её источником. Может, он сам. А может, стал причиной её отступления.

Даже Пэнси, девочка, которая раньше будто растворялась в их мальчишеской компании, теперь всё чаще задерживалась за столом с Гринграсс или что-то оживлённо обсуждала с Булстроуд. На первый взгляд, вливание в школьную женскую иерархию — всё по учебнику.

Но Драко подмечал: за этой активностью часто стояла нерешительность, несвойственная Паркинсон. Словно она не до конца верила в правильность выбора, но продолжала, как будто боялась чего-то не успеть. Иногда она даже делилась с ним своими сомнениями: шёпотом, вслух, без слоя насмешки.

Именно тогда Пэнси впервые попросила его передать письмо Нарциссе — о «тонкостях общения среди девочек», как она сказала, криво усмехнувшись. В другой раз приложила к письму вырезку из журнала с пометкой: «Такое вообще можно носить на бал?»

Малфой, конечно, посмеивался и не придавал этим девчачьим консультациям большого значения. Но всё же запомнил, как лицо подруги будто разрывалось между энтузиазмом и отвращением, когда она возвращалась после этих попыток «поговорить с подругами».

Сам юноша чувствовал себя... странно. Почти горд их общением, сближением, этим душещипательным братством. Только вот тонкая вуаль самолюбия и ревности, как назойливый плед с чужого плеча, никак не хотела спадать с души. Удовлетворённое одиночество, которое начинало раздражать.

Будто все Вышестоящие были ближе друг к другу, чем к нему. А он выпал, стал призраком на фоне славной компании — чуть скучным, но всё ещё эффектным. Достаточно лишь подуть ледяным презрением в нужную сторону — и вот уже все взгляды обращаются к нему. Приятно всё же быть Малфоем.

И, конечно, не придавал значения ни шагу Пэнси, который всякий раз подстраивался под его, ни ироничным запискам Блейза, которые тот передавал на занятиях, ни положению теперь Тео за столом на обеде (гораздо ближе, чем в начале учебного года), ни взглядам Грега и Винса, когда те искали его одобрения, прежде чем засмеяться над собственной шуткой.

Быть может, он ошибался? Быть может, это не они отдалились, а он просто стоял чуть в стороне, принимал их привязанность как должное, как нечто само собой разумеющееся?

Драко привык к тому, что они смотрели на него, шли за ним, слушали. И не знал, как быть, если переставали оглядываться в его сторону. Почти, как будто он исчезал. Не то чтобы волшебник страдал, конечно, но... любопытно, что за жизнь такая — вне центра внимания.

И пусть он не осознавал этого до конца, но, возможно, всё дело было не в них. Малфой ведь никогда не учился быть рядом. Только — впереди.

Мальчик старался не мешать, не грустить, не чувствовать. Он просто был. Как всегда, поблизости и немного выше — всё с той же нахальной ухмылкой, снисходительными замечаниями и высокомерными речами.

Сидел на уроках истории магии, где профессор Бинс монотонно перечислял прежних преподавателей и директоров Хогвартса, будто вызывал их из могил, а Малфоя передёргивало: то ли от странно отдающих эхом фамилий с перебором согласных, то ли от собственных мыслей.

И однажды, особо ветреным мартовским днём, стал невольным свидетелем той ситуации, в которой горло сжимается, язык прилипает к небу, а дышать становится особенно трудно — слёз друга. Событие, которого он не должен был видеть и не хотел бы никогда.

Каждое воскресенье Драко отправлял сову с письмом для матери. Иногда Паркинсон просила его захватить и собственное. Но в тот день всё было неожиданным откровением.

— Драко, захвати и моё письмо для Нарциссы, — небрежно бросил Тео, сидя в кресле общежития, как будто это был обычный, совершенно рутинный, разумеется, не подлежащий обсуждению ритуал.

Малфой сперва подавился удивлением, потом почти захлебнулся торжеством. Он даже успел почувствовать себя важным, почти как старший брат или министр магии, или, как минимум, король писем.

— Что? — переспросил он, когда до него наконец дошёл весь масштаб происходящего, а ком из горла провалился куда-то в желудок.

Тео взглянул на него настолько невозмутимо, что Драко захотелось поджечь хотя бы один край пергамента. Как будто это он, Нотт, был потомком древнего рода, а Малфой — штатная сова с графиком дежурств.

— Сам отправь. Я тебе не посыльный, — фыркнул он, отклонившись от протянутого письма с выражением абсолютного презрения, и вышел в сторону совятни. Без драмы, без пауз, без обещаний вернуться.

Драко знал, что поступил подло. Нарцисса ждала этого письма. Возможно, даже лично задушила бы сына взглядом, узнай, что он его не отправил, — в лучших традициях семейной педагогики. Он понимал, что для Тео это был шаг. Большой шаг. Шаг в сторону. Шаг навстречу.

И всё равно ушёл, злясь на себя, на него, на воздух. Он не мог точно сказать, почему так поступил. Наверное, ждал... чего-то. Объяснения? Извинения? Или хотя бы это дурацкое, невыносимо необходимое «пожалуйста».

— Драко! — Тео догнал его уже на улице. Выскочил в весеннюю стужу, не потрудившись накинуть мантию. В руках — всё то же письмо, как нечто безмерно важное. Для него, а не для Нарциссы. — Это...это... просто возьми, — бормотал он, задыхаясь и протягивая запечатанный конверт с аккуратно выведенной надписью «Для леди Малфой».

Драко сжал челюсть. Он хотел взять. Правда. Хотел бы отправить, хотел бы увидеть, как этот неприступный слизеринец наконец улыбается хоть уголком рта. Но не смог. Будто к его запястьям, висевшим безвольно вдоль тела, были привязаны утяжеляющие цепи — тяжёлые, ржавые, цепляющиеся за гордость, упрямство, или имя. Почти кандалы.

— Зачем? — нарочито безэмоционально спросил он.

Мальчики уставились друг на друга. Без заклинаний, но почти с дуэльным эффектом. Драко даже впервые всерьёз задумался, не попросить ли у матери уроки легилименции, потому что Нотта невозможно было читать. Совсем.

Друг закусывал щёку, морщил лоб, сжимал письмо пальцами — и всё это, казалось, означало одновременно: «Я сейчас закричу», «Я сейчас убегу» и «Я сейчас что-нибудь сломаю». А может, ничего не означало. Просто дрожали руки на холоде.

Тео не злился — он вжимался в себя. Как будто каждое слово было попыткой дотянуться до него, а он отшатывался, не желая, чтобы кто-то даже касался швов.

— Это ведь не трудно, — сквозь зубы выдохнул наконец Нотт, отводя взгляд и отступая на несколько шагов назад. Рука с письмом бессильно опустилась, будто сам конверт стал вдруг неподъёмным, как свинец. Щёки его раскраснелись от ветра и, возможно, от ярости, или от стыда, или от всего сразу. — Ты просто... опять строишь из себя высшую силу. О, наш великий Малфой!

Драко вздрогнул: от слов, от интонации, от того, с какой точностью Тео попадал в цель. В голосе друга проскользнули те самые холодные, колкие нотки, которые Драко запомнил в речах Антиоха Нотта. Только у взрослого они звучали как приговор, а у мальчика — как бунт.

— Я?! — вскинулся Малфой. Брови резко взлетели вверх. В груди запульсировало что-то неприятное от растерянности или от удара по гордости.

— А кто же ещё? Драко Малфой, лорд одиннадцатилетней важности! — Нотт всплеснул руками, верхняя губа его подрагивала. — Такой... требующий! Всё внимание — сюда! Все взгляды — сюда! Не перепутайте! Не приведи Мерлин, обидим Его Превосходительство!

Друг говорил резко, но сам будто отступал назад: шагами, плечами, кожей. Как будто защищал не себя, а тайник, до которого нельзя дотрагиваться.

Драко повёл плечами. Где-то на периферии сознания его что-то предупреждало: «Стоп. Прекрати. Это твой друг». Но он уже сжал кулаки и чувствовал, как уши налились жаром.

— А ты, Нотт, не лучше! Надутый до самой сердцевины палочки! Вспыльчивый, как бомбардир в зельеварении! — рявкнул он, чуть не сорвав голос. Он и не помнил, были ли у них когда-то прежде ссоры. И уж точно не хотел её сейчас. Но острые обращения, издевательские слова вылетали сами собой. — Что, берёшь пример со своего отца?

Тишина. Не звенящая — глухая. Снежинки кружили в воздухе, тихо ложась на плечи, на волосы, на край письма, которое парнишка всё ещё держал, теперь уже смятое, чуть влажное от пальцев. И только равное дыхание резало громкостью по перепонкам.

Тео смотрел на него долго. Опять молча. Почти спокойно. Никакой истерики, никакой злости — все эмоции будто потухли разом. Он просто стоял, кивал своим мыслям, морщил лоб и сжимал конверт так, что пергамент начал рваться у краёв. Потом вдруг заговорил очень тихо, словно потерял все силы. Без обвинений, без нападок, как если бы просто констатировал что-то безнадёжное:

— Думаешь, я не понимаю, чего ты от меня хочешь? — он скривился, когда Малфой не ответил.

Драко не знал, действительно не знал. Или не хотел знать. А может, просто не нашёл слов, которые звучали бы достойно. А когда не находишься с ответом оппоненту, лучше выслушать его предположения. Молчать, чтобы заставить говорить других.

— Думаешь, ты такой важный, потому что ты — Малфой? — юноша щурился, словно пытался поймать в ответ хоть один намёк на понимание. — Думаешь, мне не хватит смелости признаться?..

В чём — он не уточнил. И Драко не спросил. Ждал, нахмурившись, силясь понять смысл хоть одного предложения друга.

Нотт шагнул ближе. Ботинки чуть заскользили по мерзлой гравийной дорожке. Малфой даже вытащил руки из карманов — был уверен, что сейчас пойдёт в ход кулак. Но Тео просто хлестнул его письмом по груди. Пальцы у того дрожали, словно он не знал, бить или удержать. Драко как-то автоматически поймал послание и даже не понял сразу, как оно оказалось у него в руках.

— Да подавись ты своим упрямством! — выдохнул приятель с надрывом, почти сквозь зубы.

И ушёл, ступая через грязные пятна полурастаявшего снега, не оглядываясь назад. Он не просил третий раз. Он сдался. Это было хуже.

Драко не стал смотреть ему вслед. Важно направился в совятню, сжимая в руках смятую бумагу, в которой, казалось, пульсировало что-то большее, чем текст. Что-то, что невозможно было отправить совой.

Он очень давно не злился так на друга. Возможно, с тех пор, как Тео отказался играть в всадников драконов на его седьмом дне рождения. Тогда всё закончилось шоколадной палочкой в лоб и громким: «Я больше с тобой не дружу!». Сейчас всё было... по-взрослому: ужасно серьёзно и совершенно глупо.

Малфой многое мог стерпеть в товарище, мог даже простить кое-что ужасное, вроде невежества в подборе галстуков или внезапного срыва злости на Лонгботтоме. Но пренебрежение собой — нет. Ни за что.

С чего вообще всё началось? Он же видел: друзья могут справляться и без него. Уже понял, что не центр их жизней. Даже почти смирился с этим. Почти. Почему тогда от простого «возьми письмо» всё внутри разразилось так, будто его снова отодвинули, как учебник истории на краю парты?

Нотт буквально отдал приказ! Он не имел права! Разве Драко похож на сову?! На патронуса?! Разве не Малфои отдают приказы?! Разве он должен был слушаться? Должен был относить это письмо? Это он должен распоряжаться, кому, куда и сколько писем отправлять! А тут — «возьми». Без «пожалуйста», без «прости». Без элементарной вежливости!

Особенно бесило, что Тео, по сути, был прав. А ещё больше — что он, Драко, сам не мог объяснить, почему так зол.

И тем не менее, добравшись до башни сов, Малфой легким мановением палочки привязал оба письма к лапке филина. С самым скучающим выражением лица, на какое был способен. Будто это не имело для него никакого значения. Абсолютно. Ни малейшего. Он просто был великодушен, как и подобает наследнику благородного рода. Только пальцы слегка подрагивали, когда гладили мягкое оперение посыльного.

Перед тем как выпустить птицу, Драко ещё раз посмотрел на второй конверт — тот самый, слегка помятый от их спора. Почерк Нотта был аккуратный, выверенный, почти жеманно-правильный.

Что вообще было в этом письме? Конечно, всё, что касалось семьи Малфоев, имело для Тео особую значимость в последнее время. Но зачем именно вместе с его письмом? Это попытка признания? Просьба о посредничестве? Очередной намек на сближение? Это как-то... слишком.

Он обвёл взглядом помещение, пытаясь отыскать птицу Ноттов, но, как назло, пернатых было слишком много: всех цветов, размеров, родословных.

Почему он не задал эти вопросы прямо? Почему раздражение прорвалось, как трещина в стекле, и мгновенно всё испортило? Что имел в виду Тео? Можно ли просто... вскрыть конверт и узнать всё из строчек образцового, как у библиотекаря, почерка однокурсника?

Драко не стал.

Прежде чем успел натворить очередную глупость, Малфой отпустил пернатого друга и вышел из совятни, не оборачиваясь.

«Они не звали меня матерью и не звали по имени.

Зато всегда приходили ко мне первыми».

— Нарцисса Малфой, женщина, к которой шли за утешением, не называя его по имени.

Март, как и положено, не радовал ни яркостью красок, ни теплом, ни снежной эстетикой. Был он мокрым, тягучим и ветреным, как рассерженная гувернантка в поместье Паркинсон. И всё же пели птицы: громко, невпопад, почти назло — особенно раздражающе на фоне серого неба и луж, в которых отражались кривые башни замка.

Во внутреннем дворе Драко вдруг застыл. На отдалении стояли двое.

Пэнси аккуратно завязывала шарф Тео так, как это делала Нарцисса. Щебетала что-то, скорее всего, несущественное, но ободряющее. Как будто пыталась заговорить паузу, в которой могли бы раздаваться всхлипы. Нотт стоял как-то неловко: втянув голову в плечи, будто не знал, как держать себя в теле, глаза опущены, руки по швам. Слизеринцы выглядели растерянно, дрожали от холода или от чего-то другого, спрятанного глубже.

А потом Тео резко отвернулся — быстро, как будто от ветра. Или чтобы спрятать слёзы. А может, хотя бы не дать им упасть при свидетелях.

Это было... невыносимо неприятно. Больно. Почти физически.

Блейз появился из ниоткуда: подошел со спины тихо, будто крался специально. Как призрак, только гораздо язвительнее. Оценив всю ситуацию, нахмурился, но быстро вернул нейтральное выражение лица.

— Ты отказался? — спросил он, будто речь шла не о чувствах друга, а о втором десерте.

Из Драко рывком вышел весь воздух, как из проколотого пузыря. Похоже, Забини знал.

— Да, — буркнул он, перехватив взгляд собеседника. Потом зачем-то добавил, как будто это что-то меняло: — Но всё равно отправил.

Блейз кивнул без осуждения или злорадства. Будто так и должно было быть. Словно знал, как всё закончится. И от этого Малфою захотелось ударить — фразой, жестом, чем угодно, потому что это значило, что он — проиграл.

— С чего он вообще решил, что я должен был? — спросил Драко слишком резко, как будто на него вдруг закричали. — Его мать умерла, вот он и примостился к моей. Думает, мы теперь связаны навсегда? Мы ведь не... братья.

Слова соскользнули с губ, как лёд с крыши, и ударили глухо.

Он замолк. Кулаки сами собой сжались до боли в костяшках, а лицо перекосило, будто в него швырнули ледяной ком.

Забини не ответил. Его облик словно помутнел, как колдографии в газете, из которых вдруг ушла вся анимация. Он не побледнел, не вспыхнул, просто стал другим. Точно, это был не Блейз, а его тень — неуверенная и пустая.

Он открыл рот, но не сказал ничего, снова сомкнул губы. Глаза метались по лицу Драко, будто он пытался найти хоть что-то, за что можно зацепиться. И не находил. А потом посмотрел в сторону. Медленно, будто поворачивал не голову, а целый мир.

Там, где сидели Пэнси и Тео, что-то было неправильно. Девочка обнимала слизеринца за плечи крепко, точно хотела собрать из осколков. Она вязла в чужих эмоциях, как в грязи, и всё равно не отходила. Нотт не шевелился. У него был вид... куклы. Как у человека, который понял что-то слишком рано. Он стоял так, будто боялся, что если выпрямится, то треснет пополам. Паркинсон, казалось, расплачется первой.

Они не заметили невольных свидетелей их момента. И Малфой не знал, чувствовать ли облегчение от этого.

Драко стало тошно от самого себя. От того, как легко сказанное вышло. Как будто он специально хотел ударить туда, где будет больнее. Но он не хотел. Не в этот раз. Он просто... просто...

Обжигающие слова застряли в горле и не давали возможности даже оправдаться. Что-то противно защекотало в носу. Наверное, остатки зимнего мороза. Он прочистил горло, медленно расслабил пальцы. Произнес почти шёпотом:

— Ты знаешь, что было в его письме?

Блейз помедлил. Смотрел, как будто снова что-то выискивал на его лице. Но голос у него был нарочито будничным.

— Не-а, — лениво протянул он и вдруг ухмыльнулся, быстро, будто только для себя. Как человек, который очень хотел быть выше драмы, но уже слишком вовлечён. — Но переписывал он его раз пятнадцать. Всё твердил: «Она же поймёт? Правда ведь, поймёт? Он же согласится?». В какой-то момент я даже начал подозревать, что он влюблён в Поттера. Или, что хуже, в Лонгботтома. — Он надтреснуто рассмеялся, но Драко даже бровью не повёл. А потом перевёл взгляд на компаньона, и улыбка Забини тут же испарилась, оставив на лице лишь её слабое эхо. — Я предполагал, что речь о нашей главенствующей змейке, но убедился только, когда он решился спросить тебя сегодня утром. — Драко просто кивнул. — И ты, я решусь предположить, тоже не знаешь, о чём Тео переписывается с твоей матерью?

— Нет, — нахмурился Малфой. — Я понятия не имею. Я же не провидец.

— Но ты мог спросить.

Реплика зазвенела в сознании, но не находила там места.

— Не мог, — выдохнул он, сжав зубы. — Хотел. До дрожи. Но... не мог. — Он покачал головой, как будто пытался распихать все мысли по своим местам.

— Ну конечно, наш Слизеринский принц не мог снизойти до расспросов, — протянул Блейз с лёгкой насмешкой, но в голосе его, как ни странно, не было злобы. — Хотя ты трясся над ним, как Грейнджер над своими эссе.

От сравнения Драко передернуло. Он огрызнулся:

— Когда он последний раз вообще говорил о личном?!

— Дай подумать... — однокурсник театрально поднял палец. — Никогда!

Малфой закатил глаза, но согласился, выставив челюсть вперед:

— Вот именно, Забини. Слизеринцы не умеют открывать душу.

— А ты уверен? — он кивнул в сторону Пэнси и Тео, которые уже о чем-то робко улыбались. — Может, это просто ты не готов?

Драко фыркнул. Настолько натурально, насколько позволяло самообладание. Но сердце упрямо забилось громче и, возможно, чуть реже, будто каждый раз перескакивало какую-то преграду. Он не стал ничего отвечать или ждать продолжения разговора, сразу засунул руки в карманы и пошёл прочь.

Малфой чувствовал себя как памятник в парке, вокруг которого перестали водить экскурсии. Он был на пьедестале, но пьедестал остался, а поклонников становилось всё меньше. Он давал Вышестоящим повод быть гордыми, но они стали находить причины гордиться и друг другом.

Все это было уже чересчур.

Если его команда больше не нуждалась ни в командах, ни в командире, то, вероятно, командный вид спорта — не для Малфоя. Если это была команда, то он теперь — болельщик.

[Заметка терапевта, 1998г.]
{Ты ведь не злился на них за то, что они близки.
Ты злился, потому что ты — рядом, но не с ними.
Как будто ты в стеклянной клетке. Сам построил, сам не можешь выйти.}