Глава 16 «Он слышал не её. Он не слышал её»
«Ты не обязан быть сильным всё время. Просто не забывай, кто ты есть».
— Нарцисса Малфой, голос из детства, шепчущий сквозь шторм.
***
Они аппарировали на окраину зимнего леса — в белоснежную тишину, где воздух пах дымом и елью, а мороз кусал лёгкие изнутри. Снежный покров был слишком ярким, слишком хрустящим. Всё вокруг выглядело, как картинка из старинной магловской книги, нарисованной, чтобы напугать чистокровного ребёнка.
Он шёл сквозь сугробы, неловко переваливаясь в чужой, нелепо огромной шубе — не в меру мягкой и чуждо уютной. Явно не магической и сшитой не по меркам благородства. Белизна забивалась в ботинки, в рукава, и каждый шаг вопил: «Ты здесь чужой».
Поначалу Малфой не понял. Просто чувствовал напряжение в позвоночнике и лёгкое отвращение, как если бы оказался в месте, где не должно быть волшебства. Внезапное осознание ударило в грудь: это было не просто затерянное поселение на севере Британии — это был магловский мир, магловская деревня.
Дома перекошенные, как будто не выдержавшие даже лёгкого заклятия стабилизации. Звуки чужие, невидимые, угрожающие, словно скрипела сама реальность. Снега неприлично много, точно природа решила пошутить над тем, кто считал декабрь в Мэноре «суровой зимой».
Зубы сжались плотно. Драко хотел бы остановиться, отвернуться, сделать вид, что перепутал координаты, закрыть глаза, чтобы не видеть совершаемой ошибки, сказать: «Нет, спасибо». Но он упрямо шёл вперёд, к той леденящей душу реальности, и сугробы не спрашивали разрешения хрустеть под его ногами.
Грейнджер, конечно, шла рядом. Щекотала ноздри своими духами с вишней и каким-то детским вареньем — раздражающе мило. Как всегда, непозволительно спокойная. Ни одного движения плеч, ни намёка на тревогу. Можно представить, что они шли не по вражеской территории, а возвращались домой.
Домой? У Малфоя кольнуло в груди что-то странное и неприятное. Она что, правда, считает это своим прибежищем?
В какой-то мере всё складывалось.
Причёска у неё всегда была подозрительно дикой, а характер — как у капризной бестии. Ну и, конечно, магловская деревенька идеально объясняла, почему она так плохо разбирается в приличиях.
А сейчас на ней была похожая шуба: мохнатая, уродливая, с воротником, больше похожим на меховую звериную пасть. Шапка, тоже меховая, практически закрывала её лицо. Варежки — смехотворные, вязаные, но тёплые. И этими варежками она мёртво вцепилась в его руку, будто Драко — точка опоры. Он вздрогнул, возможно, от холода, от этого нежного жеста или оттого, что не мог (или не хотел?) её оттолкнуть.
И тут Малфой заметил странное: маглорождённая была ниже него, почти на голову. Хотя совсем недавно в Хогвартсе они стояли рядом, и разница казалась еле заметной. И... Гермиона выглядела старше. Не одиннадцать, не двенадцать — лет двадцать, может.
Что за чушь?
Скосил на неё взгляд — колючий, быстрый. Или, по крайней мере, надеялся, что он был таковым.
Они говорили. Наверное. Он видел, как шевелятся её губы, как розовеют щёки, как дыхание паром вылетает наружу и клубится между ними. Но не слышал ни слова. Всё заглушал снег: густой, звонкий. Он трещал под ногами, как ледяное стекло под заклятием. Завораживающе красиво и оглушающе громко.
Когда вступили в магловскую деревню, резко донеслись запахи угля и старой древесины. Воздух был такой плотный, вязкий, как тёплое молоко перед сном. И неожиданно, на одной из досок, прибитых к стенду, он заметил что-то вроде расписания. Почерк кривой, слова расплывались от инея.
Приподнял бровь и взглянул на свою спутницу. Драко хотел спросить, зачем они здесь, но в этот момент девушка шагнула ближе. Не резко, не театрально — просто подхватила его под руку, прижалась, словно так было всегда.
Варежки коснулись его запястья. Жар от них пронзил через рукав, как обжигающее заклинание. Он даже дыхание задержал — перехватило горло от такой наглости. Не потому, что приятно, а потому, что непонятно.
В её глазах отражалась белая земля и что-то ещё — странное, человеческое.
Ответил... чем? Полуулыбкой? Это вышло само. Малфой не хотел.
Они шли по селению медленно. Драко ощущал, как две половины его существа дерутся между собой. Одна злится, шепчет, что это ловушка, ошибка, что маглорождённой нельзя верить. Вторая греется сквозь ткань, мороз, ароматы и мысли.
Сунул руку в карман и нащупал какие-то бумаги. В рукаве — палочка. Выдохнул. Волшебная палочка была с ним. Значит, он — всё ещё волшебник, чистокровный, Малфой. Это немного успокаивало. Но общее напряжение всё равно не исчезло, просто ушло глубже, как корень в мёрзлую почву.
А деревня была... сказкой. Но не светлой и приторной, а настоящей: потрепанной, пыльной, с горелыми краями.
Фонарики заключены в стеклянных банках, церковь скрипела, как старая дверь в библиотеке, песни плавали между печками и ёлками, как пар от картофельного пюре. И нечто ещё ощущалось вместе с зимней стужей — жирное, сытное, пугающе насыщенное.
Холод щипал за всё, что не прикрыто: за мочки ушей, за запястья, за кончик носа. Солнце било в глаза, отражаясь от снежного наста с такой яростью, точно пыталось выжечь ему зрачки. А хлопья под ногами потрескивали особенно важно: «Не торопись, мальчик. Здесь всё иначе».
Всё было слишком красочным, сочным, полным жизни. Чересчур.
Тревога нарастала. Она поднималась внутри, как котёл с зельем, который закипает, а ты не можешь его снять с огня. Всё кричало: «Нет. Нет! ФАЛЬШ!».
Но... красивая.
Дети носились с оглушительным визгом в странных, смешных, но тёплых ботинках, в бумажных масках: чёртики, ангелы, домовые. У кого-то вместо рогов — сосульки. Дедушки в меховых тулупах, как маленькие короли, плавно раскачивались на санках и не выглядели так, будто когда-либо собирались с них слезать. Женщины, одетые в цветастые платки, пели песни, и их мелодии плыли, как туман.
Мир был абсурдно живым. Таким, каким в Мэноре, пожалуй, не был никто и никогда.
Эта реальность принимала Драко. И это было страшнее всего.
Малфой догадывался, что внутри появлялось что-то... опасное. Словно открыл дверь, а за ней — тепло, свет, жизнь. Только ты туда не должен идти.
Ему нельзя здесь быть. Ему не положено это испытывать.
И от этого хотелось не убежать, а сломать всё — прежде чем сломает его.
Он шёл осторожно, как будто в любой момент на него может накинуться магл. Смотрел на сельскую местность, как человек, который долго верил, что таких мест не бывает, и вдруг оказалось: бывают.
И, что ужасней всего, Малфою это нравилось. Больше, чем он готов признать. Больше, чем позволительно.
Перевёл взгляд: Гермиона стояла, запрокинув голову, разглядывая облупленную вывеску на здании. Буквы плыли в снежинках. На щеке у неё застыла пара таких зимних узоров. Ресницы слиплись, нос стал абсолютно магловски розовым, дыхание вырывалось рвано. Казалось, она вот-вот превратится в сосульку. Драко, поджав губы, отметил, что, скорее всего, сам уже выглядит как снежная статуя — только менее уверенная в себе.
Девушка прижалась щекой к его плечу и улыбнулась уголком губ. Он хмыкнул, не доверяя себе на большее. Где-то ближе заиграла та же странная мелодия — неумелая, но притягательная, как щенок на уроке трансфигурации. Это приятное бренчание заглушало их разговор.
Спутница посмотрела на него снизу вверх — и в этом взгляде не было ни вызова, ни игры. Только искорка света. Драко хотел бы отстраниться, сказать что-нибудь язвительное, как умел, зацепить её, как раньше. Напомнить: он — Малфой, она — Грейнджер. Так не принято. Так не бывает.
Но... не смог. Потому что ощущение «нормальности» оказалось слишком сильным. Потому что этот взгляд, эта улица, этот воздух с дымом и мандаринами — были правильными.
Как если бы это место было его. Как если бы Грейнджер была своей.
И это терроризировало куда больше, чем сугробы или маглы.
Из одного жилища вдруг донёсся нарочито театральный хохот. Дверь распахнулась, и на улицу вывалился старик в красной шубе с белой бородой, хлопающей по груди. За ним — дети, визжащие, метающие снежками, яркие, неуправляемые, несдержанные.
Он инстинктивно вздрогнул. Драко ожидал услышать чёткую, членораздельную речь, запретное «Молли!» или «Джон!» — что-нибудь, что разрушит, разоблачит. Но ничего. Старик только подмигнул ему и под весёлый скрежет снега исчез за поворотом.
Маглорождённая, похоже, потешалась: губы дрогнули, глаза засветились, плечи затряслись. Малфой поймал себя на том, что смотрит. Засмотрелся.
И вдруг понял: он слышал не её. Он не слышал её. Ни смеха, ни слов, ни дыхания — только звон колокольчиков и ржание лошадей из ниоткуда.
Сон.
Но сущий, проклято осязаемый.
Драко знал это, точно знал. И всё же ничего не поменялось: не исчезло ощущение нормальности, они не стали вновь детьми, слова не выходили из его рта, и магловская деревня не растворилась.
Гермиона фыркнула, небось снова собиралась доказать ему, что он неправ и нарушил школьный устав, священный свиток и здравый смысл заодно. Он что-то прошептал, даже не разобрав что. И, прежде чем успел подумать, что делает, поцеловал её в шапку, туда, где прятался висок.
Сквозь мех. Сквозь мороз. Сквозь себя.
Она улыбнулась.
Драко застыл.
Что это было?! Кто это сделал? Он? Почему?! Зачем?!
Волшебник гадал, кто в этот момент управлял его телом. Однако точно понимал: сам бы не решился.
Хотелось заорать, оттолкнуть, стереть прикосновение. Но руки были слишком тяжелые, действовали словно по инерции, по чьей-то указке. Он ощущал себя пассажиром, гостем в собственном сне, в собственной голове.
И в груди было удивительно спокойно, а тошнота не подступала к горлу.
Вот это было... странно.
И так, чёрт возьми, естественно, что хотелось завыть.
Малфой сдался, подчинился.
Вдвоём пошли дальше, рука в руке, якобы так и должно быть. И снег под ногами уже не скрипел угрожающе — он тихо, приятно похрустывал. Детский хохот не раздражал, успокаивал. Воздух стал почти съедобным: ломким, мятно-сосновым, как леденец из детства. Всё вокруг искрилось.
А мысль: «Это всего лишь бредовый сон» — успокаивала всю нервозность. И почти — разум.
Он затащил Грейнджер на ледяную горку. Драко вдруг подумалось, что там будет лучшее место погребения для кудрявой бестии: столкнуть её с этой невысокой ледяной скалы и задушить в снежном насте! Чтобы не чувствовать! Чтобы стереть это наваждение! Но не стал.
Катались на санках: неэстетично, весело, точно всегда умели. Гермиона сначала фыркала, отнекивалась, поджимала губы, вздрагивала от холода. А после неожиданно сама — с насмешкой, с дерзким взглядом — толкнула его и скатилась. Оглянулась с тем самым выражением, в котором жили непослушные дети и лучшие шутки жизни. Он догнал, захихикал.
Потом снежки полетели в них отовсюду. Местная малышня напала с визгом. Они упали в сугроб, задыхаясь от оглушительной радости, как будто это была самая яркая дуэль в жизни волшебника. Так, как не разрешают себе в «приличных» кругах. Так, как не смеются в Мэноре.
Малфой боролся с этим чувством изо всех сил. И тем не менее он не мог перестать смеяться. Сердце скакало, отбивая о рёбра какой-то особенный танец.
И в какой-то момент забыл, что притворялся.
Где-то в глубине дёрнулся вопрос: когда всё это стало реальным? Изменила ли их поведение вымышленная ситуация? Или они сами вписались в роли слишком органично? Но неожиданно понял: притворство вдруг сделало их доподлинно живыми, тёплыми, пахнущими, уютными.
В эти минуты Драко не воспринимал себя чистокровным, наследником, Малфоем. Грейнджер не была маглорождённой. Были просто он и она — смеющиеся, пыхтящие, счастливые до обмороженных кончиков пальцев.
Малфой вроде как отпустил себя. Позволил.
Не ей — себе.
Драко не думал о родословной, о проклятиях, о том, как выглядит со стороны. Просто... был. Заснеженный, краснощёкий, смешной. Полноценный.
Когда пальцы стали деревянными, а нос казался живым индикатором температуры, став чувствительнее заклинаний, они сбежали в какой-то амбар — старый, покосившийся, но удивительно согревающий. Внутри пахло воском, жаром от печки и, к сожалению, капустой. Иной раз Малфой бы пожаловался, но сегодня вдохнул поглубже, потому что запах был... гостеприимным.
На импровизированной сцене дети ставили что-то, что вряд ли одобрил бы профессор Бинс или хоть какой-нибудь теолог: пастухи в тулупах, чёрт в гетрах и, очевидно, с реальным хвостом, ведьма с крючковатым носом и метлой спорила с архангелом. Царь в финале с гиканьем улетел в печку под бурные аплодисменты. Дети визжали, кто-то хлопал, кто-то падал с табуретки.
Но это было... фоном, потому что всё его внимание занимала Грейнджер.
Как она смотрела! Не просто — наблюдала, а смотрела, словно шестилетка на фейерверк. Казалось, каждый костюм был для неё чудом, а каждый ребёнок — открытием. В душе он ругал её за наивность, а глаз не мог отвести от детской радости, словно она тоже наконец расслабилась и разрешила себе быть. Она подпрыгивала от восторга, пыталась, наверное, подпевать, краснела от своей же фальши и выглядела бестолково. Глупо. Совершенно по-магловски.
Разве таким можно удивить чистокровного волшебника? Разве Малфоя?
И всё же он следил за ней, точно за зверюшкой на выставке. И даже улыбался. Как будто смотрел не на девчонку из-за спины Поттера, а на кого-то... знакомого, живого, домашнего.
Это вселяло страх.
Дом.
Мысль всплыла, как осколок льда из глубины.
Драко подумал: если где-то и существует дом, то он, возможно, мог бы быть вот таким, как сама эта деревня: без тени над головой, без портретов и вечно наблюдающих эльфов, а наполненным принятием, завораживающим, парадоксально смешным. Может быть, даже с привкусом капусты и дуновением дыма, с голосами, от которых щекотно, с руками, в которых можно забыться. Надёжным. Домом, в котором никто не напоминает, кто ты, где можно испытывать чувства, где не надо подбирать слов. Местом, где не нужно ничего доказывать.
Даже если всё это неправда. Даже если сон. Плевать. В этом сне он был дома.
И от этой мысли внутри всё осветилось, верно весь Мэнор вдруг вспыхнул огнями. Не декоративными, не световыми ловушками, а теплом. И это тепло разлилось по груди, по рукам, в самые подмёрзшие части души.
Малфой испугался. Он не хотел этого чувства, не верил ему. Но отогнать не мог.
Стало больно. Потому что тепло уже просочилось. Потому что теперь придётся либо остаться, либо проснуться. А Драко не хотел ни того, ни другого.
В общем ритме хоровода, когда все вновь вышли на улицу, он уловил движение — еле заметное, но неправильное. В толпе, среди платков, масок, тулупов, кто-то следил. Не как прохожий, не как зевака, случайно задержавший взор на паре чужаков. Этот взгляд был слишком пристальным, слишком сосредоточенным, как у надзирателя, который знал: кто они, откуда, что делают посреди этого кричащего веселья, и куда в конце концов направляются. В этом взгляде было что-то чужое, слишком осознанное, как будто не человек стоял, а напоминание.
Обрывок реальности, пробившийся в иллюзию.
Малфоя обдало волной мурашек, словно кто-то незримо провёл пальцем вдоль позвоночника — медленно, намеренно, с неприятной лаской. Мороз, ещё минуту назад уютный, свежий, вдруг превратился в жестокую хватку, как если бы весь воздух вокруг сжался в тугую, невидимую петлю, которая затягивалась вокруг горла, давила тихо, но неумолимо. Ужас не вспыхнул, а вполз под кожу: холодный, липкий, настырный.
Он застыл, верно кто-то зафиксировал его внутри проклятья. Не дышал — точнее, пытался, но каждый вдох резал горло, а кислорода становилось только меньше. Плечи напряглись, точно поднимались сами собой. Сердце билось где-то не в груди, а ближе к гортани, пульс отбивал сигналы тревоги, звенел в висках.
Наклонился к Гермионе — близко, почти вплотную — и что-то прошептал. Не слова, нет, а чувство — тонкое и тревожное.
Она, отзываясь на его незримое заклинание, тоже напряглась, чуть вздрогнула. Но почти сразу лицо её снова стало спокойным, даже беззаботным, как у актрисы, уже привыкшей играть на публику. Драко и сам давно научился так делать. И повторил это снова.
С видом заинтересованного туриста он разглядывал деревянные украшения на фасадах, но шаг за шагом приближался к фигуре. Двигался тяжело, заторможено, будто пробирался сквозь вязкую среду. Грудь сжалось от ледяного веяния, но внутри было жарко. Мир сводился к одной фигуре — старику в отдалении.
Что-то внутри кричало: «Нельзя! Нельзя подходить. Нельзя смотреть». Но ноги двигались сами.
Малфою вдруг стало зябко. Не от снега, а от ощущения, что кто-то сейчас сорвёт с него кожу. Что всё, что он чувствовал, окажется чужим, вшитым, ложным.
И тогда время остановилось.
Сначала звук стал вязким, как патока. Затем замерли дети, костёр застыл в искрах, музыка оборвалась. Даже дыхание больше не вырывалось изо рта. Снежинки замедлились, зависли в воздухе, медленно закружились и пошли вверх, к небу, как в сломанной перемотке. Цвета гасли, словно бы закончилась краска в той самой книге. Даже яркие платки женщин поблекли.
Всё вокруг начало отматываться назад: шаги, смех, прохожие люди, хоровод вокруг ёлки, повозки с лошадьми. Вселенная обернулась вспять, как перевёрнутая бутылка зелья, — только заклинание обратного действия не было в его власти. Дети выпрыгивали из сугробов, снежки летели обратно в руки, воск на свечах восстанавливался. Гермиона, веселясь, отходила, пятилась, растворялась в этом нелепом обратном танце времени, примыкая к мужскому силуэту. Не к Малфою.
А он стоял — один, забытый, как сорванная пуговица.
И незнакомец не исчез. Остался.
Только они, двое, замерли в этой кривой воронке времени, как две застрявшие детали проклятого механизма.
Старик поднял голову и словно вырос в размерах. Хотя нет, это Драко превращался вновь в себя — в одиннадцатилетнего ребёнка. И в следующий миг он почувствовал: варежки великоваты, пальцы не достают до дна рукавов, шея тоньше воротника.
Перед ним возвышался дед Абраксас Малфой в своей обычной жуткой статности. Глаза, гнетущие и мёрзлые, вцепились в него взглядом, от которого не отмыться. Казалось, мужчина ни разу даже не моргнул, не отмахнулся ни от единой снежинки в этой метели.
Не живой, но и не мёртвый.
Это был не просто дед. Это был весь род. Вся его ледяная суть. Будто даже в его зрачках отражался герб Малфоев.
— И этого ты хочешь? — голос звучал, возможно, изнутри черепа, потому что губы старика были сомкнуты в кривую, недовольную гримасу. Только звук, плотный, как земля над гробом. — Быть изгнанным из рода?
Мальчик пошатнулся и полетел назад — не в сугробы, а в пустоту. В бездну. Хлопья впивались в шею. Шуба исчезла. Он был уже в зелёной домашней пижаме.
Ребёнок уменьшался, Абраксас рос. Взлетал, как башня, как статуя из страха. И казалось, скоро раздавит букашку-внука своим чистокровным каблуком.
А вокруг всё так же в обратном направлении двигались люди, за которыми он наблюдал, судя по всему, не один час, с которыми играл в снежки, катался с горки, смотрел спектакль. Он видел Гермиону, с которой ходил рука об руку, с которой смеялся в снегу, коченел на холоде и грелся в её объятиях.
Но теперь она уходила, исчезала, шла прочь, растворяясь во времени.
А внутри Драко всё протестовало: «Нет. Нет! НЕТ».
Что именно хотел удержать, оставалось за пределами сознания. Но он был уверен, что уже терял.
***
[Заметка терапевта, 1997 г.]
{Чувство вины — это не покаяние. Это контроль}
Малфой очнулся в Мэноре, в своей кровати, в холодном поту. От собственного крика.
Горло саднило, как если бы он вопил всю ночь. Простыни смяты, словно после погони.
Всё выглядело по-прежнему: плакат Слизерина, метла в углу, стол с книгами. Всё как надо.
Но в темноте мерещилась иная тень — не Сигнуса, о котором недавно упомянула Друэлла, не та, к чьему взгляду юноша почти привык. Эта была тяжелее, суше, как затхлый запах старого табака и перегара лечебных зелий. Абраксас. Он никогда не применял к внуку физического наказания, но одно его мнение о «мягкотелом Люциусе» годами висело в воздухе, как кнут, который не ударил, — и всё равно больно.
Драко проснулся, а голос деда звучал то ли отголоском сна, то ли из тени под кроватью, то ли где-то глубоко внутри него самого. Пульс совпадал с тем тоном, каким старик сказал: «Быть изгнанным из рода».
— Нет... — выдохнул Драко и качнул головой, словно бы мог вытряхнуть мираж ночи. — Нет. Нет!
Снег. Сон. Грейнджер. Стыд. Дед. Боль. Ярость. Всё спуталось.
Глянул на свои руки — снова маленькие, без глупых вязаных варежек — и не узнал их сразу. Как будто не своё тело, не та кожа, не те пальцы.
А капли слёз упали прямо на них. Или это след растаявшей снежинки с его волос? Малфой заметил, как кисти дрожали, вероятно, помнили что-то, что мозг старался забыть. Он в ужасе зажал лицо в ладонях и уткнулся в подушку.
Она пахла домом: не дымом, не хвоей, не вишней, а каким-то цветочным ароматом, потом и Мэнором.
Его выбросило из того места, как с поломанной метлы в буре.
Он не должен был чувствовать. Это было предательство. Против крови, имени, рода. Против дедушки, отца и себя.
Грейнджер. Это всё она! Конечно, виновата она. Кто же ещё?! Гермиона Грейнджер — разрушительница снов, враг рода Малфоев и, видимо, специалист по проникновению в подсознание. Эта проклятая, мерзкая, вкрадчивая выскочка! Пробралась в его голову, как вирус. А дед... дед просто пытался защитить.
Да и почему Абраксас вообще появился? Что он там делал?! Глупый сон! Абсурдный!
Просто проделки воображения. Но почему же так больно?
Что он делал в этом сне? Почему не отпрянул? Почему не отбросил её руку? Почему ему было весело? Почему поцеловал её в шапку?
Взревев, он отшвырнул подушку. Сел, вскочил. Ледяной пол на секунду показался снежным настом, он отдёрнул ноги, но тут же разозлился на себя за иррациональные мысли. Не было никакого снега и хруста под ногами! То был лишь сон!
Подбежал к сундуку. Сунул руки внутрь, желая найти что-то, что успокоило бы его так же, как раньше, но лишь стал выкидывать всё подряд: рыцаря, снитч, фигурку волшебника от Тео, дудку Пэнси, глупую сову, дурацкого гиппогрифа, нелепую игрушечную карету...
Всё не то! Он даже сам не особо понимал, что хочет отыскать. Как будто среди всей этой дряни прячется волшебная кнопка, которая отключила бы сновидения. Или хотя бы выкинула Грейнджер из его сознания.
Хлопнул крышкой, пнул сундук. Тот не шелохнулся, а нога заболела. Драко озверел, ударил ещё раз. Потом пошёл к столу и смахнул книги, чернильницу, перья.
— Глупая, чёртова маглорождённая! — ругался он сквозь стиснутые зубы. — Что ты мне показала?! Что это было?! Зачем?!
Казалось, дед в углу усмехался. Или это просто темнота.
Он остановился. Стоял в центре комнаты — маленький, пижамный, злой. И очень, очень одинокий.
Малфой уже тянулся к метле, готовый выдрать из неё каждый ворс — лишь бы избавиться от наваждения, как вдруг: ХЛОП!
Появилась Топси. Он встрепыхнулся, метнулся и случайно стукнул её метлой. Настолько сильно, что эльфийка свалилась на пол.
— Ой! Простите, хозяин, простите Топси! — запищала она с заспанным взглядом, с тревогой в голосе.
— Топси! — Драко упал рядом, всё ещё плача. — Прости! Прости, я... Я. я не хотел...
Он снова задохнулся в рыданиях, прикрывая лицо локтём и всхлипывая.
— Нет-нет! — затороторила эльфийка. — Это Топси плохая! Это Топси испугала господина! Лучше накажите Топси! Вот, вот — книжкой можно!
Она суетливо протянула увесистый том.
Драко не выдержал, обнял её, прижал к себе и заплакал ещё сильнее. Слуга немного растерялась, но, расслабившись, видимо, поняв, что господин не злится на неё и не собирается наказывать, быстро опомнилась и осторожно, чуть поглаживая его по голове, зашептала:
— Всё хорошо, господин. Это просто дурной сон. Топси сейчас чай принесёт. Господин хочет имбирный? С мёдом?
А Малфой не хотел чая. Он желал покоя. И внутри гудела только одна мысль:
Я ненавижу Гермиону Грейнджер. Ненавижу. Ненавижу!
Повторял снова и снова. Как будто может этим словом стереть, вырезать из памяти чужие прикосновения, взгляды, улыбки. Как будто слово — нож.
Эльфийка его укачивала в объятиях своих крошечных конечностей, словно её господин снова стал младенцем. Блаженная тишина между её шёпотом и его всхлипываниями наполнялась повторяющейся мыслью о жгучей ненависти.
Но внутри что-то всё равно сопротивлялось. Тепло. Воспоминание, которого он не хотел.
Сон застрял в горле, как рыбья кость. Не проглотить, не вырвать — только жить с ней.
Даже если сам он не до конца верит в это чувство, Малфой будет повторять себе эту простую истину, как молитву, как заклинание, которое однажды, он уверен, сработает.