«Все мои имена: Между строк и снов»

[Из личных записей: ноябрь 1996г.]

«Некоторые дети рождаются с криком. Другие — с репутацией.»

Нотт первым выскочил из поезда, махнул на прощание, будто вычеркнул всё, что было внутри, скатился в толпу и растворился — как чернильное пятно на мантии, которое ты вроде бы уже стёр, а оно всё ещё видно.

Остальные последовали с Драко к чете Малфоев. Нарцисса и Люциус уже ждали на платформе, будто были приглашены не за ребёнком, а на парад выставочных наследников. О чём-то тихо спорили — скорее всего, о цвете бокалов на предстоящем балу или о том, достаточно ли впечатляющим получился фонтан с огненными павлинами в бальном зале.

Малфой расправил плечи и шагнул вперёд — с тем самым выражением лица, которое, по мнению отца, всегда должно идти впереди имени.

Когда мать заметила Драко, её лицо смягчилось — или приняло одну из заранее подготовленных масок. Она прижала его к себе, утопила в шёлке, запахе жасмина и нескончаемых «мой мальчик, как же ты...».

Он улавливал обрывки: «семья», «скучала», «ужасные слухи», — но они не складывались в осмысленные фразы, только в ощущение того, что его тщательно ощупывают на трещины.

И в этот раз Драко вовсе не стеснялся и даже не думал отталкивать маму. Он скучал. Дом — как бы он его ни маскировал (Хотя и делал вид, что возвращается в стены, а не в чувства) — всё ещё был тем местом, где можно не держать палочку наготове.

Не в рождественские праздники 1991 года.

Он выдохнул в плечо матери, отрешённо наблюдая, как по другую сторону платформы кто-то суетливо подталкивал тележку с клеткой, и поймал взгляд Грейнджер. Она изучала его так, будто искала формулу. Малфой отвернулся в раздражении.

Думал ли он о ней? Конечно, нет. Просто... поймал взгляд. И всё. Но губы скривились не от чудесных духов матери, а от осознания, что он всё же заметил её.

Нарцисса отстранилась с глубоким вздохом и чмокнула Драко в лоб. Пэнси стояла чуть позади, но мама уже протягивала к ней руки — с той же мягкой улыбкой, с какой только что обнимала сына. Он не знал, почему это задело. Наверное, потому что не всё хотелось делить.

Люциус подошёл ближе. Тонкий профиль, выверенное движение. Провёл рукой по волосам сына — быстро, почти невзначай, но это был жест, которого не хватало. Драко прикрыл глаза, глотая это касание как доказательство: всё ещё здесь, всё ещё их, всё ещё Малфой.

— Всё в порядке? — спросил отец. Голос был тихим, но натянутым.

Драко заглянул в ледяные глаза. Что именно имелось в виду? Самочувствие? Успеваемость? Поведение? Или... соответствие фамилии?

— Да, — ответил он. Просто и нейтрально.

Следом мальчик представил Блейза и Винса. Нарцисса включилась моментально. Вопросы посыпались, как на допросе, но с улыбкой: об успехах, любимых предметах, кто сидит рядом за столом, какой у них режим сна и шапки. Особенно — шапки. В общем, засмущала их как могла. Она улыбалась, наклонялась, принимала вид радостной матери, но он знал: то была проверка. Кто достоин быть вблизи Малфоя, кто украшает окружение её сына, а кто нуждается в замене.

Люциус спросил только о родословной. Блейз, как всегда, не дрогнул, ответив полушуткой. Винс промычал нечто утвердительное. И отец, с удовлетворенным «хм», начал искать в толпе их родителей, вглядываясь в толпу так, будто на приёме рассматривал списки жертв.

В какой-то момент, после вежливых покашливаний Гойла и попытки Паркинсон завести разговор о погоде, мама не выдержала:

— А где Тео?

Драко едва заметно дёрнулся. Конечно, она спросила. Конечно, именно сейчас. Он уже почти придумал версию про внезапную простуду, но его опередил Блейз, лениво потягивая воздух с выражением скучающего благородства:

— Устал от нашей болтовни и сбежал к своему отцу.

Сказано было без намёка на драму — с той лёгкой усмешкой, которой обычно сопровождают вежливую ложь или неприятную правду. Была ли фраза шуткой или чистосердечным признанием, осталось загадкой даже для Малфоя.

Нарцисса, услышав это, слегка наклонила голову, как будто прислушалась к чему-то невидимому. На её лице не дрогнул ни один мускул — только глаза, на мгновение, потемнели, словно в них промелькнула мысль, которую она решила не озвучивать.

Драко отвёл взгляд. Он знал: так она смотрела на портреты, за которыми прятались заклятия, и на слуг, которых подозревала в предательстве.

Когда вся эта «официальная часть» с мисс Забини, мистером Гойлом и мистером Крэббом закончилась и формальности были соблюдены, Драко, его родители и Пэнси отправились в Мэнор. Нарцисса договорилась с мистером Паркинсоном, чтобы девочка провела с ними обе недели зимних каникул. Хотя мальчик подозревал, что отец подруги особо не проявлял сопротивления.

— Пэнси будет чувствовать себя как дома, — сказала мама с той интонацией, с которой обычно говорят: «Теперь у тебя есть канарейка. Не забудь кормить».

Малфой не знал, радоваться ли этому. С одной стороны, Пэнси — часть их жизни. С другой — слишком вездесущая часть. Но спорить с решением матери было всё равно что спорить с античным артефактом, который решил, что ты теперь его новый жрец — только подчиняться и надеяться, что тебя не принесут в жертву.

Паркинсон шагала чуть впереди, чопорно и чинно, как будто уже возглавляла праздничный ужин.

Драко поймал себя на мысли, что не может вспомнить, когда в последний раз видел её отца рядом. Кажется, в прошлом году или в позапрошлом? Нарцисса тогда сказала что-то про «трудности у мистера Паркинсона», а потом замолчала так, будто сказала лишнее. Пэнси же не задавала вопросов. Просто продолжала делать вид, что у неё всё под контролем.

«Иногда единственная семья — это та, с кем ты ругаешься за ужином

и прячешься за их спиной на войне»

— Пэнси Паркинсон, знает цену лояльности.

Рождество прошло почти в узком семейном кругу: родители, бабуля Друэлла, сам Драко и Пэнси. Почти камерно, почти душевно. Если считать душевным место, где никто не разговаривает просто так.

Мэнор напоминал лежачего больного в праздничном колпаке и мантии — всё ещё величественный, но усталый. Эльфы, под строгим контролем Нарциссы, изо всех сил пытались вдохнуть в дом настроение: в каждом зале — по ёлке, в каждом углу — по ветке, в каждом движении — выверенность. Игрушки на ёлках двигались и переговаривались друг с другом, обеденный стол сиял идеально выглаженной скатертью, и даже потолочные люстры меняли оттенок в зависимости от времени дня. Всё выглядело дорого, искусно, элегантно и чуть-чуть мёртво.

Без перебора эмоций, которые были присущи украшениям в Хогвартсе перед отъездом учеников. Там кричали, дурачились, гоняли снежки прямо в холле. Здесь — всё было как надо, без глупостей. У Драко даже проскочила мысль, что маглам проще: у них, возможно, вообще не хватает воображения на рождественские праздники.

Паркинсон с утра уже сияла, как будто успела выспаться, нарядиться и выиграть конкурс на лучший взгляд «я ни капли не волнуюсь, правда». Она принесла ему подарок: аккуратную коробку с серебряным бантом и с печеньем в форме змеи внутри.

— Чтобы твоя репутация не голодала, даже если ты сам вдруг на диете, — сказала подруга с видом, будто вручает личный герб, и поцеловала в щёку.

Драко ухмыльнулся, поблагодарил. Мелочь, но с продуманной насмешкой. Типично для Пэнси.

Позже он заметил, как она передаёт Добби свёртки и записки — осторожно, как будто не хотела, чтобы кто-то видел. Он, разумеется, увидел. Но делать вид, что не заметил, было частью воспитания.

Наверное, одна из записок для мистера Паркинсона, который так и не прислал ей даже холодной открытки. Вторая, возможно, для Тео. Она волновалась за него в поезде, и Малфой знал это, но не стал ни успокаивать ложью, ни добавлять ей причин для волнений. Были и ещё какие-то упаковки: одна — розовая, как для Булстроуд или Гринграсс, вторая — со смешной ленточкой, точно для Гойла или Крэбба. Или наоборот, в этом вся Пэнси.

А позже они скооперировались: написали письмо Блейзу вдвоём, полное насмешек, двусмысленных намёков и внутренних шуток. Позднее пришёл ответ — просто пустой лист, который при разворачивании начинал заливисто смеяться. Малфой с Паркинсон тогда катались по полу от смеха, а Топси только вздохнула и сказала:

— Надеюсь, этот Забини хотя бы безобиден.

Письмо Пэнси приклеила к стене в своей комнате — той самой, которую мама держала для неё с шестилетнего возраста. Драко иногда задавался вопросом, кто тут на самом деле наследник. Но вслух, разумеется, не говорил.

От остальных ответы так и не пришли. Ни от Тео, ни от кого-либо ещё. Пэнси старалась не показывать, что переживает. Однако в её «всё в порядке» было слишком много старания.

Когда вечером из камина с яркой вспышкой вынырнула бабуля Друэлла, Драко невольно напрягся. Он уже не был тем мальчиком, который слетал с кресла и бросался ей навстречу с криком «Бабушка!». Сейчас он знал: преждевременные проявления чувств в этой семье могли быть восприняты как слабость. Или хуже, как неуместная демонстрация.

Она была всё той же: строгой, высокой, как мраморная статуя из семейного склепа, с лицом, будто выточенным из клинка. Пронзительный взгляд скользнул по присутствующим: оценила Нарциссу (и осталась довольна), задержалась на Люциусе (что-то поджала в губах), отметила Пэнси (уголком глаза — как старший смотрит на птенца чужого гнезда, случайно выкормленного вместе с родными) и только потом подошла к Драко.

Ему на миг почудилось, что сейчас она вытащит палочку и...

Но вместо этого Друэлла молча сжала его плечо — крепко, как будто проверяя, не развалился ли он за первый семестр. А потом уголки её губ дрогнули, почти как одобрительная улыбка. От неё всё ещё пахло терпкими духами и старыми пергаментами. И мальчик, сам не замечая, чуть выдохнул, расслабляясь от этого знакомого запаха, — как после экзамена, который прошёл лучше, чем ожидалось.

Ужин выдался шумнее, чем он надеялся. То есть — всё было по протоколу: сервировка с золотыми узорами, блюда сменялись с хореографической точностью, вино наливалось с нужного угла. Но за столом чувствовалась внутренняя вибрация, как будто за каждым тостом что-то скрывалось.

На десерт принесли пирог с яркой вишнёвой начинкой. Драко мельком посмотрел на блюдо, но не взял ни кусочка — его мысли были заняты далеко не сладким вкусом праздника.

Темами разговора, разумеется, стали школа и «гнусный упадок нравов» в лице Поттера, Уизли и хаффлпаффцев — отдельно, в сдержанном презрении. И ещё — загадочная упрямость рейвенкловцев, не желающих признавать очевидное величие чистокровной магии. Нарцисса поморщилась, когда Драко, в духе хогвартской искренности, признался, что Поттер теперь в списке его врагов. Но ничего не сказала — просто коснулась бокала, будто сдерживая тост за так и не случившуюся дружбу.

Он не стал упоминать Грейнджер. Не потому что боялся — хотя, может, и поэтому. А потому что ждал. Вдруг мама или отец сами скажут, словно они тоже видят эти сны. Но стол молчал. Даже когда они говорили, всё вокруг звучало как пауза между строк.

— Интересно, что изменилось сильнее — школа или ты? — между делом спросила бабушка, и Драко пожал плечами, тоже задаваясь этим вопросом.

Пэнси, вся в зелёном и с напудренной серьёзностью на лице, слушала маму с тем вниманием, которое Малфой-младший помнил только по себе. Когда-то, совсем маленькая, она и правда звала Нарциссу «мамой» — всерьёз, без игры. Сейчас так уже не делала.

Но когда Нарцисса поправляла ей воротник, укутывала в плед или спрашивала, не простудилась ли она, у Драко что-то сжималось внутри. Не из ревности — из какого-то недосказанного чувства, как если бы тебя чуть-чуть отодвинули в сторону, чтобы повесить новый портрет рядом с тобой. Он был старшим и знал, что должен делиться вниманием. Просто не всегда хотел.

— Ты теперь не только мальчик из рода Малфоев, — произнесла Друэлла, откусывая пряник с такой грацией, будто казнила его, — но и представитель крови Блэков.

Она всё время вспоминала деда Сигнуса — ныне покойного, но, по её словам, «всегда наблюдающего». Наследник представлял его как полупрозрачную тень с прищуром, висящую в углу у камина. Иногда он даже проверял.

А отец за игрой в шахматы, в которой, как обычно, не давал сыну возможности выиграть, попытался больше узнать о Поттере:

— Гарри Поттер, — проговорил он, не отрывая взгляда от доски. — Каков он на самом деле?

Драко пожал плечами:

— Не как мы. Не как вы. Ни на кого не похож.

Он рассказал о попытке дружбы, о том, как Поттер выбрал Уизли. Не драматизируя, но и не сглаживая. Люциус двигал фигуры с той лёгкой снисходительностью, с какой пожимают руки младшим партнёрам в делах, где ставка — вся компания. Отец выслушал молча, даже не глядя на мальчика.

— Война окончена, — произнёс он наконец, словно комментировал партию. — А значит, теперь нас судят не за верность, а за манеры.

Драко уловил: это был приказ — сдерживаться, улыбаться, проглатывать. А ещё понял, что отец говорил не с ним, а сам с собой. С памятью о том, кем он был до падения Лорда.

Он поставил короля под удар. И не спас.

Когда пришло время открывать подарки, Драко с мягкой, почти шутливой галантностью предложил Пэнси быть первой.

— Леди — вперёд. У нас тут не Хаффлпафф, но традиции чтят, — кивнул он с театральной серьёзностью.

Друэлла хмыкнула одобрительно, будто он сдал первый экзамен в жизни взрослого мужчины: все Блэки — джентльмены, даже если иногда хочется швырнуть галантность в огонь.

Подарок был выбран заранее и тщательно: небольшая коробочка с зачарованной заколкой-змеёй, чувствительной к настроению. На ней не было ни лишних завитков, ни жемчужных слёз — просто металл, зелёный камень и немного магии. То, что должно было сказать: «Ты — моя армия, даже если прячешься за локонами».

Пэнси, конечно, пустила слезу. Люциус закатил глаза, но повернулся к окну — демонстративно, как будто интересовался погодой, а не пытался не видеть, как у его сына вдруг включился характер. Нарцисса молча подошла, поправила заколку в волосах девочки, и взгляд её в этот момент был мягким, как кружево на салфетке.

— Спасибо, ма... миссис Малфой, — прошептала Пэнси едва слышно, почти на автомате.

Драко вздрогнул. Фраза прозвучала слишком... естественно. Как будто была не случайной оговоркой, а привычкой. Как будто то, что он считал своим, уже давно поделили.

Родители вручили ему подарок позже — карманные магические шахматы. Элегантный дорожный набор в футляре, фигурки переделаны: чёрные — змеи, белые — гриффоноподобные существа. Всё выглядело солидно, достойно, по-малфоевски. На крышке выгравировано: «Хороший ход начинается с расчёта, ошибка — с эмоций.»

Драко усмехнулся. Подарок, казалось, был выбран не для него, а для мальчика, которого хотели вырастить. И всё же он был не против, а просто принял. Как принял бы меч, который тебе полагается по статусу, даже если ты предпочёл бы метлу.

А вот его подарок был другим, личным. Он сделал его сам — последние ночи, упрямо не ложась спать, лишь бы не видеть Грейнджер. Волшебная карта любимых мест в Мэноре, на старом пергаменте, с лёгкими заклинаниями: при касании всплывали короткие фразы, почти воспоминания.

«Здесь я нашёл свою первую змею».
«Тут мама показала мне лунный свет в зеркале».
«Отец сказал, что шляпа — не повод для гордости, если она чужая».

Это был его способ сказать: «Я помню. Я благодарен. Я с вами, даже когда не рядом. Я — Малфой.»

Нарцисса долго сидела рядом на софе, поглаживая его волосы. Расспрашивала, как он зачаровал пергамент, как выбирал места, смеясь, особенно над «змеёй».

— Ты как будто немного потерянный. Всё в порядке, Драко? — спросила она, но мальчик ушёл от ответа, показывая новое воспоминание. Потому что если мама начнёт спрашивать, он боялся, что всё расскажет.

А Люциус... поблагодарил. Сухо, сдержанно, со вздохом, будто сын вручил ему чертёж старого дома, который он когда-то любил, но теперь считает непрактичным.

Ближе к концу вечера бабушка вручила свой подарок — том с родословной Блэков, обитый кожей, с геральдикой и названиями, звучащими как проклятия. Она развернула его на коленях, гордо демонстрируя детям великих волшебников и волшебниц рода.

— Вот, — указала она тонким пальцем. — Троюродная тётка Драко, Эвантра, обладала даром сновидения. Её предсказания до сих пор хранятся в архиве Отдела Тайн.

У Малфоя пересохло во рту. Он попытался сдержать выражение лица, но губы скривились сами.

— Я это уже слышал, — бросил он и ушёл, будто рассматривать свой подарок, а на самом деле — спрятаться от внимательного взгляда бабушки и от своих мыслей.

В какой-то момент он услышал, как за его спиной нарастают голоса. Друэлла и Люциус спорили. Негромко, но отчётливо: сдержанная ярость, перемежающаяся с глухими репликами о семейной силе, о влиянии, о правильных союзах.

Отец сжимал трость так, как будто в любой момент мог разбить ею мрамор пола. Бабушка поднимала бровь всё выше, словно собиралась улететь. Нарцисса металась между ними, как дирижёр без партитуры, всё время напоминая, что в комнате дети. И наконец:

— Дети, идите наверх. Пора отдыхать, — сказала она.

Так Рождественский семейный ужин закончился. Не хлопушками, не песнями, не смехом, а тихим уходом вверх по лестнице с подарками в руках и странным ощущением, что в доме что-то сдвинулось. Незаметно, но необратимо.

Когда они остались вдвоём, Пэнси немедленно заняла позицию у зеркала: то поправляла волосы, то ловила свет на заколке, будто репетировала будущую презентацию себя миру.

— Думаешь, Нарцисса разрешит надеть это и на бал? — прищурилась она к своему отражению.

— Думаю, мама позволит тебе возглавить бал, если попросишь правильно, — лениво отозвался Драко, устроившись в кресле с ногами, как в осадной башне.

Пэнси засмеялась звонко, но не фальшиво. Она всегда умела чувствовать, когда можно. Необъяснимо, но метко.

— Просто хочу, чтобы всё было идеально, — сказала она уже тише, сжав пальцы на ткани. — Чтобы они все думали: «Вот она, мисс Паркинсон. Вот как надо».

Он пожал плечами, устало, почти по-взрослому:

— Они всё равно так подумают. Потому что ты уже решила, как им думать.

Пэнси улыбнулась. Потом вдруг замерла и уставилась на него, будто пыталась разгадать тайну, которой он сам не знал.

— А ты?

— А я просто должен быть, — ответил он. — Это, вроде как... не обсуждается.

Повисло молчание. Тихое, привычное. И в этой тишине была вся разница между ними.

Пэнси старалась понравиться, искренне и страстно, чтобы доказать, что она достойна. А Драко просто старался не испортить фасад, чтобы не оказаться ниже ожиданий. Он хотел бы её лёгкость или уверенность. Вместо этого — фамилия, стыд за сны и шахматы, в которых проигрывать нельзя.

Перед сном Паркинсон забежала к нему ещё раз — обнять, поблагодарить за подарок и вечер, сказать: «Ты самый лучший». Она прижималась крепко, уткнувшись носом в его рубашку. Драко стоял, не шевелясь, чувствуя в груди что-то тёплое и странное. Когда Топси заглянула в комнату, она всплеснула руками:

— Мисс Пэнси! Это слишком поздно для игр! Спать давно пора! И господину надо отдыхать!

Паркинсон надулась, но послушно побрела в коридор. Драко заметил, как она шмыгнула носом. Эльфийка покачала головой и прошептала ему:

— Девочки тоже тоскуют, господин.

Топси, пожалуй, радовалась возвращению наследника больше, чем все Малфои вместе. Она приносила ему тайком вкусности с кухни, без конца шептала: «Всё будет хорошо» и гладила по руке, когда он просыпался среди ночи от очередных кошмаров. Кошмаров, в которых снова и снова всплывало лицо Грейнджер в главной роли. Иногда в огне, иногда в снегу, всегда слишком ясно.

Порой Нарцисса, заходя в комнату, заставала их с эльфийкой за чаем и тихими разговорами и смотрела дольше, чем нужно. Не строго, не зло, просто так, будто вспоминала, что часть детства сына прошла мимо неё.

— Спасибо, Топси. Я дальше сама, — говорила она с идеальной улыбкой, которая, тем не менее, не оставляла слуге права на сомнение.

Отец, как водится, не вмешивался. Хотя и поглядывал на эльфийку с тем выражением, которое оставляло мало сомнений: настоящий домовой эльф не ластится к детям, он служит.

Новый год обещал быть масштабным, как всегда. Нарцисса Малфой не устраивала просто вечеринки — только такие, которые потом обсуждали весь сезон до самого следующего её пиршества. Каждый раз что-то незабываемое: иллюзорные двойники гостей, портретные маскарады, ожившие сады или ритуалы на удачу, которые заставляли стариков из рода Флинтов хвататься за сердце.

И встреча 1992 года готовилась с особым размахом: сотни гостей, тонны сплетен, маски из улыбок, невообразимые украшения... И, возможно, очередной сюрприз от хозяйки Мэнора.

Драко уже знал, какое желание тихо прошепчет в полночь.

Больше никогда не видеть снов.