«Все мои имена: Между строк и снов»

«Сила в крови, Драко. Не забывай, кем ты родился».
— Люциус Малфой, лектор курса «Генеалогия как религия».

Следуя принятому решению, Малфой сосредоточился на реальных врагах — тех, кто шумел, мешал жить и портил воздух в коридорах, — а не на тех, что приходили по ночам. Конкретно — на Уизли и Поттере.

Если Перси Уизли раздражал, но всё же вызывал опасливое уважение (всё-таки префект), то близнецы чаще заставляли ухмыльнуться. В глубине души Драко даже мог бы похвалить их за изобретательность, если бы они не были такими... ну, Уизли: бедными, шумными, рыжими. Отступниками. Он их презирал, конечно, но иногда завидовал вместе со всеми смеялся с их выходок.

А вот младший Уизли — это была совсем иная история. Рыжий щенок, вечно бегающий за Поттером, виляющий хвостом и тявкающий. Не раздражал — бесил. Особенно своим фанатизмом и отсутствием чувства меры.

Накануне Рождества, когда Большой зал уже утопал в еловых гирляндах и сверкающих чарах, Малфой умудрился вывести его из себя окончательно. Достаточно было пары слов о финансовом состоянии Уизли, и вот уже Рон кидается на него с кулаками, даже не посмотрев, что рядом стоят Крэбб и Гойл. Драко недовольно расправил плечи, когда мантию испачкало Уизливское бешенство: щенки, как известно, не умеют держать дистанцию.

К счастью, рядом оказался Северус — многоуважаемый крёстный. Он незамедлительно сорвал с гриффиндорцев баллы за такое наглое и совершенно магловское нарушение правил школы, как драка. Или её попытка. Поттер, разумеется, молчал. Может, всё же понимал, что своего питомца натренировал плохо? Или это так действует влияние маглорождённой на чистокровных?

Грейнджер? Не вспоминал. Совсем. Даже мельком.

Только видел на занятиях её вечно поднятую руку, но тут же отводил взгляд, будто девочки не существовало вовсе.

Только дышал через стиснутые зубы так часто, словно у него хронический насморк.

Только не мог избавиться от снов, как бы ни старался.

Зачёты были сданы на отлично. Даже Винс с Грегом справились, пусть и тащили герб Слизерина внизу списка. Каникулы наступили почти триумфально.

И всё бы ничего, но на дне сундука Драко нашёл странную записку без подписи. Ровный, аккуратный почерк. Слишком красивый для Булстроуд, слишком опрятный для Пэнси, слишком девчачий, чтобы быть от Тео. Признание. Ни намёка на имя.

Он почему-то подумал о Грейнджер. И тут же мысленно отругал себя.

Во-первых, бред. Она не могла попасть в общежитие Слизерина.

Во-вторых, даже если бы могла, неужели она? И зачем?

Кто это был, так и осталось загадкой. Не то чтобы Малфой сильно старался разгадать.

Он только надеялся, что Мэнор, с его безупречными залами, холодным мрамором и родовой магией, сотрёт из его головы одно конкретное лицо.

Драко скучал по времени, когда сны были безликими. Когда всё было абстрактно, спокойно, почти естественно. Как фоновая музыка. Как детские сказки, про которые никто не спрашивает, веришь ли ты в них. Мягкие, ненавязчивые и неразрушительные. Нормальные.

Теперь же сны имели лицо. И запах. И всё это раздражало, потому что конфликтовало с самой сутью — с тем, кем наследник чистокровного рода должен быть.

Он молчал, но молился, чтобы библиотечный кошмар остался там, в Хогвартсе, а не тянулся за ним в родовое поместье.

«Когда все вокруг теряют головы, 

Малфой сохраняет выражение лица. Главное — лицо.»

— Блейз Забини, эксперт по выдержке и выдержанному сарказму.

В поезде, разумеется, всё пошло не по плану. Драко рассчитывал на тихий путь без нежелательных лиц (Уизли и Поттер ведь остались в школе), без ссор и уж тем более без надоедливых запахов. А получил очередной сюрприз от судьбы в лице Грейнджер.

Он заметил этот аромат сразу: смесь книжной бумаги, чернил и — почему, Мерлин?! — вишни. Она стояла в проходе, прижав к груди сумку с книгами, будто они могли защитить её от холодных слизеринских взглядов. Малфой же предпочёл сыграть в свою любимую игру: «Грейнджер? Не вижу, не слышу, не существую». Он прошёл мимо, не дыша, не глядя, не признавая. Практически медитировал на небытие. Или на спасение.

Пэнси, конечно же, не разделяла его дзен.

— Осторожно, Грейнджер, не урони свою родословную. Всё равно подбирать нечего, — бросила она в спину. Драко ухмыльнулся колкости подруги.

Грейнджер резко обернулась. Обычно она делала вид, что не слышит, но не сегодня. Видимо, у кого-то нервы сдали раньше времени. Или каникулы на горизонте.

— Лучше быть без родословной, чем без мозгов, — бросила кудрявая с вызовом.

— Сказала девочка, читающая учебник по трансфигурации в коридоре, — фыркнула Пэнси. — Хочешь, зачитаем надпись на обложке вслух? Или тебе шпаргалку передать?

— Зачитайте, что у вас в голове. Хотя там, боюсь, пусто.

Блейз, наблюдавший всю сцену с ленивым интересом, хмыкнул:

— Надо будет попросить приготовить попкорн. Это явно будет затяжное шоу.

Грег подмигнул Винсу и с театральной серьёзностью шепнул:

— Я ставлю на заучку. У неё больше артефактов в руках.

Винс рассмеялся глухо, но быстро замолк, получив от Пэнси осуждающий взгляд.

В этот момент в разговор вмешался Тео. Он вышел из купе, словно тень: тихо, но с хищной точностью, будто давно подслушивал.

— Вы хотя бы не шумите. Кто-то же пытается заснуть от скуки, — сказал он, смотря не на Гермиону, а на Паркинсон. — Или ты всё ещё думаешь, что ехать домой — это праздник?

— Тео... — Пэнси нахмурилась. — Не начинай.

Он ничего не ответил, только опустил глаза и прошёл мимо, будто не слышал. Но Драко мельком отметил: пальцы Нотта всё ещё сжимали манжету, как будто в ней было что-то важное. Это движение — привычка, будто кто-то мог отобрать у него то, что он прятал.

Грейнджер наблюдала за ним с опаской и интересом. Остановившись вполоборота возле неё, Тео спросил:

— Интересно, ты считаешь себя храброй или просто наивной?

— А ты кто? Очередной хороводный призрак в мантии? — ответила Гермиона вопросом на вопрос с явным раздражением.

Нотт помедлил, рассматривая маглорождённую, будто ожидал от неё ответа.

— А ты, похоже, правда веришь, что кто-то в этом поезде ждёт твоего мнения, — бросил Тео, продолжая путь. И голос у него был почти ледяной. Слишком ровным, чтобы быть безопасным. И это, пожалуй, тревожило.

Драко всё это время стоял, как всегда — сдержанно, чуть поодаль, молча наблюдая. Он хотел пройти мимо, слиться с обивкой стен. Но внутри поднимался тот самый гул, как перед бурей. Малфой чувствовал, как между ним и Гермионой натянута нить — та, что тянулась из снов. И с каждым словом она пульсировала, намереваясь прорваться в реальность.

А ещё Драко боялся, что Грейнджер вдруг обернётся и скажет вслух, что эта проклятая нить между ними — настоящая, что она тоже чувствует её. Что знает про сны, про него, про всё. Она ведь всезнайка. И весь этот тщательно выстроенный фасад хрустнет, как зелье в перегретом котле.

Было благословением, что она молчала во снах.

— Гораздо лучше, чем пустая наследственность и полная голова мусора, — распрямив плечи, подытожила Гермиона. — Какой смысл быть чистокровной, если не можешь даже логически мыслить?

Блейз вяло аплодировал.

— О, началась часть с цитатами. Подайте кто-нибудь чай, я жду театральной сцены!

Драко хотелось вставить что-то — что угодно: колкость, угрожающее «заткнись» или хотя бы: «Ты меня бесишь, прекрати быть в моей голове». Но язык словно прилип к небу. Это была не просто сцена. Это было наваждение: туманное, знакомое, слишком личное.

— Прекратите, — сказал он наконец. Тихо, но твёрдо. — Она не стоит потери баллов. Оставьте её в покое.

Грейнджер бросила на него нахмуренный взгляд, который Малфой отказывался как-либо интерпретировать. Он не хотел спасать её от гнёта друзей. Он просто хотел, чтобы они дальше делали вид, что не существуют друг для друга.

— Ну конечно. Спаситель заучек и котят, — усмехнулась Пэнси.

Компания бы могла припомнить ему, что они уже не в Хогвартсе и баллы никто не снимает, но в этот момент в коридоре появилась Луна Лавгуд — воплощённое вмешательство судьбы. В своём платке с бахромой, с брошью в виде радужной зюзюки и с лицом полной луны — в прямом и переносном смысле.

— Привет, Гермиона, — сказала она со странной, беззаботной улыбкой, хотя ничего весёлого явно не происходило. — Не хочешь пересесть ко мне? У папы вышел новый номер «Придиры». Там есть рецепт торта, вызывающего воспоминания о прошлых жизнях.

Повисла тишина. Даже поезд будто поехал тише. Гермиона потерянно моргнула.

— Ну, здравствуй, Луна, — с усмешкой сказал Блейз. — Рад, что ты пришла. Ты, как всегда, кстати.

— Э... ладно. Звучит, — Грейнджер последний раз посмотрела на слизеринцев. — По крайней мере, лучше, чем это.

И ушла вместе с Луной, оставив после себя напряжённую пустоту, запах книжной бумаги и вишни. Только перед тем, как скрыться за дверью ещё раз нахмурилась, окинув взором Малфоя. В её взгляде не было ни вызова, ни злости. Только вопрос или, может, благодарность. Драко отвернулся раньше, чем успел это осознать, раньше, чем она смогла что-то сказать. А может, она уже всё сказала этим взглядом. К несчастью.

Пэнси закатила глаза, Тео фыркнул, Грег с Винсом переглянулись, словно ждали аплодисментов.

— Что ж, конфликт исчерпан, — объявил Блейз. — Луна спасла день. Пойду отмечу. Кто со мной?

Все постепенно разошлись: кто-то — в раздражение, кто-то — в показное безразличие, кто-то — в тихую зависть, презрение или усталость.

Драко остался с Ноттом. Тот стоял у окна, вертел в руках перо, будто не знал, зачем оно ему, и бубнил себе под нос:

— Сумасшедшая заучка, носится тут, будто кто-то снова жабу потерял. Хотя... кто-то ведь действительно потерял. Навсегда.

Драко слышал, подумал даже, что это сказано для него. Но в тот раз не понял, о чём речь. О Грейнджер? О жабе? О Нотте? Он хотел спросить, но промолчал. Тео говорил загадками, и разгадка его не радовала. Неуверенно шагнул ближе:

— Всё в порядке?

Друг пожал плечами и чуть насмешливо произнес:

— А разве когда-то было? — Он повернулся к нему, и в голосе звучало нечто острое. Почти как у отца. — Всё равно дома об этом никто не узнает. Ты же молчать умеешь? Или ты только на уроках слушаешь?

— Умею, — тихо сказал Драко. Возможно, молчал даже о большем, чем сам Нотт.

Тео посмотрел на него долгим, тёмным взглядом. Ни улыбки, ни благодарности, только тень на лице.

— Пожалуйста, — сказал он, и голос стал сухим, едва слышен. Почти шершавым, как пергамент под ногтями. Словно просил не только хранить тайну, а спрятать улики его самой тёмной части. Ту, которую не видела даже Пэнси.

Драко не ответил, просто кивнул. Он не знал, как провернуть всё это, как соврать матери, как не выдать друга, как сохранить этот чёртов баланс. Но кивнул, потому что не согласиться было бы предательством.

После возвращения в купе Малфой долго молчал, силясь понять не то, что Нотт говорил — а то, что он держал в себе.

А впереди был Мэнор. Дом, где не снились кошмары. Где всё, казалось, имело своё место: картины — на стенах, фамильные портреты — в галерее, тайны — в подвалах.

Мальчик надеялся, что стены подскажут, как правильно себя вести. Что мать не почувствует, как он меняется. Что отец не заметит, как путается в собственных мыслях.

Что Тео не замкнётся навсегда.

Что Грейнджер — просто случайность.

Что сны — не болезнь.

Он слишком много думал. А всего-то хотел, чтобы кто-нибудь расставил всё по местам.

Пусть даже — дом.

«Ты возвращаешься не туда, где тебе рады,

а туда, где тебя ждут. Это не всегда одно и то же.»

— Тео Нотт. Пакует чемодан в ад по старому адресу.