«Все мои имена: Между строк и снов»

[Заметка терапевта, 1997 г.]
{Вы требуете от других присутствия, 
но сами бежите от собственных мыслей.
Не кажется ли вам это... двойными стандартами?}

К ноябрю компании среди первогодок уже окончательно оформились.

Золотое трио — Грейнджер, Уизли и Поттер — излучали самодовольную решимость спасать мир и получать выговоры.

Ловкачи — Финиган и Лонгботтом — взрывали и опрокидывали всё, что попадалось под руку.

Отстающие — Крэбб, Гойл, Эббот — продолжали бороться с гравитацией и текстом.

Умники — Патил, Голдстейн, Макмиллан — ходили с выражением, будто уже претендуют на места в Визенгамоте.

Манерные — Булстроуд и Гринграсс — практиковали скуку как форму аристократического давления.

Остальные — просто уродцы.

«Вышестоящие» тоже относительно сформировались. По крайней мере, Малфой полагал, что перемирие с Забини поставит всё на свои места. Блейз оказался не просто полезным союзником, но и неожиданно тонким собеседником. Он легко поддерживал колкости Драко, с энтузиазмом подключался к язвительности Пэнси и был единственным, кто умудрялся не спровоцировать Нотта на побег при каждом появлении.

Но Драко этого было мало. Слишком мало. Он помнил слова матери, ставшие ему последним напутствием на учебный год: «Ты можешь быть для них примером». И он, конечно, хотел. Хотел быть этим самым примером. Проблема была в том, что вместо примера он чувствовал себя пособием по маглофобии на реабилитации. Ему снилась маглорождённая. Его пытались затмить на каждом шагу Поттер и его клоуны. А Тео... Тео избегал его с точностью шпионской операции.

Нотт делал это профессионально. Или просто забывал, что избегает Малфоя, и изредка прогуливался с ними до зельеварения, прежде чем снова исчезнуть в сумерках библиотеки. И всё же он держался в стороне. Дружить, по-видимому, можно, но только если никто не видит. Похоже, так Тео воспринимал свои четыре месяца в одиночестве: быть рядом с другими — да, но оставаться невидимым. Драко понимал, что Теодор — замкнутый, отстранённый, тревожный и сложный. Но раньше между ними была связь. Они могли сидеть в тишине и всё равно чувствовать, что говорят на одном языке. Это была гармония. Сейчас же — белый шум. Он даже не сидел рядом, не говоря уже о поддержке или их простых беседах.

Письма от Нарциссы приходили регулярно. Иногда с посылками — не только для Драко, но и для Тео, Пэнси и даже однажды для Блейза, Винса и Грега. «Ты — моё солнце», — писала она. «Будь светом».

Свет, как оказалось, плохо работает в условиях эмоционального блэкаута в виде игнора со стороны твоего бывшего лучшего друга, который предпочитает притворяться, что тебя не существует.

Малфой перечитывал то письмо несколько раз, как будто с пятого прочтения должны проявиться тайные строки. Какие-нибудь: «P.S. Сон с маглорождённой не означает апокалипсис» или «P.P.S. Не душись больше этим остролистом, от тебя в комнате пахнет, как в магическом отделе «Сельпо».

Но — увы. Ни одного намёка. Ни капли конкретики. А Драко всё ещё был далёк от мастерства Северуса в искусстве чтения между строк. И однажды, на пике своего психоанализа, он заснул с письмом в руке, как настоящая королева драмы. Или король.

И ему снова приснилась Грейнджер. Книжный червь в чудесной шляпке, потому что даже во снах она не могла быть нормальной. Там, где другие девочки из снов смеялись или сплетничали, она учила «Историю магии» и поправляла перчатки.

Проснулся он, разумеется, в бешенстве. Запах вишни, как назло, будто остался на пергаменте. Малфой чуть не разорвал письмо — от ярости на себя, на маму, на маглорождённую и вообще на весь мир.

На Нарциссу — за её намёки такие тонкие, что теперь он ворочался по ночам и гадал, как по кофейной гуще, где в этом всём хоть одна строчка про него.

На Грейнджер — за то, что всё портит. За то, что влезла в его сны, в голову, в подкорку. И даже в письмо от матери.

На себя — за то, что допустил это.

А потом — ещё один прекрасный день: зельеварение, котёл, слизь, запах варев, вишни и пота.

— Странно, что Малфой на неё не наорал, — прошептала Падма Патил за соседним столом. Не ему. Но Драко услышал. Конечно, услышал. — Обычно он её сжигает взглядом.

Простая реплика. Обычная фраза из толпы. Но попала, как заклинание без защиты. Он резко поднял взгляд и бросил в сторону однокурсницы холодное:

— Извини, Патил, не заметил, что в нашей школе читают мысли. Или ты теперь — инспектор по взглядам?

Падма растерялась. Рон фыркнул. Гермиона даже не повернулась.

А Драко отвернулся к котлу и сделал вид, что занят. Он не был. Он был в бешенстве. Потому что ему не нужна была Грейнджер. Не нужна. У него и так полный комплект: сны, письма, зачёты, тревожность, и друг, который снова исчез, как будто в него встроен портключ.

Малфой дал Нотту время. Время привыкнуть к школе, к постоянной близости — и днём на уроках, и ночью в одном общежитии, найти друзей, показать себя, привыкнуть к перемирию с Блейзом. Дал время быть. И дождался того, что Тео начал избегать уже не только его, но и всех Вышестоящих. Лишь Пэнси он отвечал чуть более осмысленно, чем «ага» и «не сейчас».

К середине ноября Драко сдался.

Это была суббота. Он с героическим терпением помогал Крэббу и Гойлу освоить элементарные заклинания, чтобы те не завалили зачёт и не уронили рейтинг факультета.

Тео вошёл в библиотеку, бросил на них взгляд и прошёл мимо, словно Драко был частью мебели. Сел в дальнем углу.

Малфой взбесился:

— Всё, — процедил он. — Я больше не табурет.

Отправив Винса и Грега за новыми учебниками (сделав вид, что это добровольно), сам направился к Нотту.

Тео вздрогнул, когда Малфой позвал его по имени, будто не ожидал, что его выбьют из привычной тишины. Потом выпрямился, сцепил пальцы и постарался выглядеть равнодушным. Но Драко заметил, как слишком уж резко тот отдёрнул плечо, когда рядом прошёл студент из Хаффлпаффа.

— Ты отдаляешься. Опять, — произнёс он без злобы, просто констатируя, как погодные условия.

Тео поднял взгляд. Тот самый взрослый, опасливо-спокойный взгляд, который обычно сопровождается молчанием. И Нотт молчал. Поджимал губы. Силился найти способы отступления в окружающих предметах. Перо в кулаке опасно скрипело. И когда Драко решил, что друг не заговорит вовсе, и развернулся со вздохом, чтобы уйти, услышал:

— Мой отец просил... держаться подальше. От тебя.

Что? Малфой замер. На секунду показалось, что он ослышался. Потом почти рассмеялся, но, посмотрев на лицо собеседника, понял, что тот не шутит.

— Я, по-твоему, заразен? — тихо, почти усмехаясь, спросил Драко

Тео покачал головой:

— Я пытался сохранить... баланс. Между нашим былым общением и тем, что он от меня требует. Но недавно пришло письмо с...

— Инструкциями, — догадался Драко. Естественно, с инструкциями. Возможно, ещё и с угрозами. Он помнил, как это бывает.

Нотт кивнул:

— Да. Отец очень чётко обозначил... свою позицию. Говорит, ты слишком... под влиянием Нарциссы. — Тео говорил медленно, оступался, сбивался, хватал воздух ртом, точно задыхался, и делал паузы. Будто подбирая слова. Будто заменяя строгие строчки письма на приемлемую для дружеской беседы речь. Будто всё ещё боялся задеть Малфоя. — Говорит, что ты... хочешь, чтобы я стал таким же. И... что твой отец... превозносил Поттера над Сам-Знаешь-Кем. А теперь ты... ты якобы делаешь всё, чтобы привлечь внимание Мальчика-Который-Выжил.

ЧТО?

Драко злился. Или был сбит с толку. Или то и другое сразу. В груди вспыхнуло горячо, в голове — пусто. Он даже не сразу понял, что готовился ответить.

— Антиох Нотт ревнует меня к Гарри Поттеру? — мальчик прищурился. — Это даже по меркам слизеринских драматургов свежо.

— Он считает, что ты играешь в его сторону. Привлекаешь внимание. И что это... может плохо закончиться.

Малфой уставился в пол, обдумывая услышанное. Потом облокотился на стол так, чтобы не смотреть на Тео, и буркнул:

— Люциус может поговорить с твоим отцом, хочешь?

— Не надо! — резко отозвался Нотт, схватив его за рукав. Отпустил сразу, будто обжёгся. Отряхнул, сел. — Просто... Просто сделай вид, что нашей жизни вне Хогвартса не существует. Пожалуйста, Драко.

Малфой сглотнул, заглянув в глаза друга. Пожалуй, это была самая длинная их беседа за последние полгода.

— Ну, ты хоть признаёшь, что она у нас была. Прогресс, — невесело усмехнулся он, резко разворачиваясь на каблуках.

Тео не ответил. Только опустил глаза. И всё.

Драко же весь вечер не мог перестать думать об этом диалоге. Руки тряслись, а нога отбивала неизвестный ритм под столом, пока он не сорвался на Крэбба и Гойла и не прекратил занятие. Вечное присутствие Грейнджер и отсутствие Нотта, почти доконали его.

Но вечером, за ужином, Тео сел ближе. Не рядом и не напротив. Просто на несколько соседей ближе, чем обычно. И этого Драко хватило, чтобы не наорать на Винса за то, что тот опять залил мантию тыквенным соком.

Это, в конце концов, тоже был прогресс.

[Из личных записей: апрель 2003 г.]

«Если правда делает тебя врагом, значит, ложь делает другом?»

Ноябрь сжалился над Хогвартсом и наконец перевалился в декабрь, дворы завалило снегом, а Чёрное озеро покрылось льдом — настолько толстым, что даже самый отчаянный гриффиндорец не рискнул бы проверить его на прочность.

А вот Гермиона Грейнджер, кажется, нашла способ обойти законы физики: она не просто чаще появлялась в библиотеке — она, похоже, вообще оттуда не выходила. Хотя, если быть честным, это Драко Малфой стал чаще там появляться. Не из интереса к маглорождённым, а исключительно ради подготовки к зачётам. Разгром от Снейпа он бы не пережил.

Грейнджер не обращала на него ни малейшего внимания. Ни взгляда, ни кивка, ни капли раздражения. И это бы должно радовать... Но, увы: его стратегия великого игнора проваливалась каждый раз, когда он засыпал, потому что она всё равно появлялась во сне. Намеренно, неуместно, с выражением лица, как будто у него есть ответы на все вопросы. А в те ночи, когда её не было, Драко только сильнее напрягался, будто ждал подвоха: вдруг она из-за угла вынырнет с нравоучением и книжкой в руках?

Круглосуточный кошмар.

Он начал ложиться позже, вставать раньше — лишь бы меньше видеть снов. Всё это вылилось в комбо: мешки под глазами, рассеянность, неуёмное количество ненависти ко всему и всем. И особенно к тем, кто говорил «спокойной ночи». Потому что какая, простите, ночь? И вечное раздражение. Хотя ещё вопрос, в чём заключалось его причина: в отсутствии сна или в его навязчивом присутствии.

Блейз в своей обычной манере озвучивать всё, что видит и думает, как-то бросил:

— Ты выглядишь так, будто тебя выжали и забыли на солнце.

Драко тогда только закатил глаза. Пэнси посоветовала сходить в больничное крыло. И он закатил глаза ещё раз.

Однажды, снова заметив маглорождённую в библиотеке, юноша так взбесился, что почти пошёл на преступление — в смысле, собрался поговорить с ней.

Малфой решительно поднялся, направился в сторону своего личного триггера и... где-то на полпути внезапно осознал ужасное: он совершенно не знает, что сказать.

Что вообще можно предъявить человеку за присутствие в собственных снах?

«Перестань существовать»?

«Прекрати пользоваться вишнёвым шампунем»?

«Можешь хотя бы во сне вести себя как человек»?

«У тебя слишком громкая аура»?

Это ведь даже не спор. Это клиника.

Он замер между рядами с книгами, кипя от раздражения и собственного идиотизма.

Потому что, во-первых, у него был план — игнорировать.

Во-вторых, Салазар, она опять смотрела в книгу! И выглядела так, как будто ни при чём.

Как будто это Драко врывается в её голову, а не наоборот.

А в-третьих, Грейнджер вдруг медленно подняла голову. Не прямо на него, но почти.

И он, не дожидаясь взгляда, развернулся на каблуках и сбежал.

С достоинством. Настолько, насколько вообще возможно сбежать с достоинством, если ты Малфой, а объект твоего раздражения даже не знает, что её существование тебя триггерит.

Каждый раз, когда он заходил в читальню, начинал дышать сквозь зубы. То ли от злости, то ли от страха, что тот самый вишнёвый аромат переберётся через всё помещение прямиком в его нос. Этот запах, кстати, Драко уже мог учуять за ползала. Хотя, может, это была просто галлюцинация. Или проклятие.

Всё время ходил, как шпион на территории врага. Скручивался где-нибудь в углу, делал вид, что усердно учит трансфигурацию, но взгляд постоянно цеплялся за заучку, а мысли упорно возвращались к анализу снов.

Записывать их означало признать, что они есть. А Малфой не собирался. Какое ещё «сознание»? Это всё... случайности.

А ещё любое упоминание Грейнджер — это компромат. На него.

Драко бесился, чиркал на пергаменте, не замечая, что лист вот-вот порвётся от его усердия, но сидел, хоть и с каменным лицом и сжатыми кулаками.

В таком положении его нашли друзья. Пэнси гордо вышагивала, вертя «Чёрным листом» напоказ. Блейз со своей вечной усмешкой брёл следом, перекинув руку через плечо Тео, который выглядел так, будто его волокли на казнь или тащили в кабинет Снейпа с пустым котлом. Что было почти равноценно.

— Угадай, кто принёс тебе сладенькое! — запела Паркинсон, плюхаясь напротив Драко.

— Лучше угадай, кто виновен в потере пяти баллов у Слизерина, — буркнул Нотт, присаживаясь рядом с ней в позе недовольного ребёнка: нога на ногу, руки сомкнуты на груди, полуоборот к собеседникам, как будто в любой момент сорвется и побежит.

— Ты бы видел, что она вытворила ради этого! — усмехнулся Блейз, явно наслаждаясь хаосом. — Шпионаж, драма, немного театр! Я почти заплакал.

— Неважно! Главное — я достала наше сокровище, — отмахнулась Пэнси, ловко раскрывая блокнот.

— Неважно?! — Тео повернулся к ней, возмущённо подвинувшись ближе. — Она залезла в общежитие хаффлпаффцев!

— Без разрешения, без сопровождения и без здравого смысла, — Блейз гордо усмехнулся. — Ещё пара таких походов, и тебя начнёт уважать даже Макгонагалл.

Пэнси хихикнула:

— Я потеряла Чёрный лист — я его и вернула!

У Драко округлились глаза:

— Ты была... в их общежитии?

— Драко, ты бы только видел это ущербное зрелище! — Паркинсон зажмурилась с видом эстетки на помойке. — Декор будто выбирали гномы в депрессии. Мебель в цветочек. Подушки с цитатами. Запах — как если бы булочку уронили в компот и забыли достать.

— Я видел, — буркнул он. Хотя видел он это во сне, и вообще-то в кошмаре. Осознание произнесённого застало его слишком поздно.

— Что? Когда? Ты тоже проникал туда? — заинтересовалась подруга.

— Э... нет, — протянул Малфой. Хотя ответ был "да". Но он никогда не признается в этом. — Тут куча литературы про Хогвартс. Видел картинку, — солгал Драко и тут же перевёл тему, видя не убеждённых друзей. — Неважно. Лучше расскажи, как ты туда пробралась.

— Она — шпионка мирового масштаба! — провозгласил Блейз с искусственным пафосом.

— Она украла мантию Хаффлпаффа, — сухо уточнил Тео.

— Нет!

— Местами даже симпатичная. Особенно в чужой мантии. — не забыл подметить Забини.

— Блейз, ты ревнуешь, что не тебя выбрали в герои дня? — лениво отозвалась Пэнси.

— Я просто реалист, Пэнс. Я знаю, что герой дня — это обычно тот, кто выжил, а не тот, кто влез в спальню к врагам, перепутав их с друзьями.

— Я не перепутала! — обиделась она. — Они просто... туговаты на сообразительность. Недалёкие. Кто-то оставил мантию на перилах. Я же воспользовалась ситуацией. Накинула — и пошла за группкой: Ханна, Сьюзен, Джастин. Туповаты, но милые. Если бы не запах прелого пирога и обои в цветочек — могла бы остаться.

— Ты ещё и имена запомнила? — Драко не смело усмехнулся.

— Врагов надо знать в лицо! — парировала она. — Я выяснила, что дневник в последний раз был у хаффлпаффцев. Всё просто: пробралась, нашла, взяла, — хвасталась девочка.

— И где же ты умудрилась потерять баллы? — прищурился Малфой.

— Эта благородная дура решила признаться! — вздохнул Тео.

— Я не воровка, я — слизеринка! — гордо заявила Пэнси. — Перестаньте ныть, мы же не какие-то там хаффлпаффцы, мы тут Вышестоящие, в конце концов! Хотела вернуть мантию, но у выхода столкнулась с какими-то старшекурсниками. Объяснила всё, даже придумала, что принесла им её обратно, но они обозвали меня самозванкой. Тогда я назвала их «занозами факультетской морали». Одна оказалась старостой! Минус пять баллов.

— Старостой? — переспросил Блейз.

— Да. И с ней был ещё парень: высокий, с таким «геройским» выражением лица. Даже вежливо возразить было обидно, — задумчиво припоминала Паркинсон, глядя куда-то в потолок. — Пф, хаффлпафф, — вдруг опомнилась она и тут же отвернулась.

Тео посмотрел на неё, прищурившись, но после хмыкнул:

— Хаффлпаффский Принц Чести. Или у них там конкурс был? — Пэнси пожала плечами, Блейз скептически приподнял бровь. Драко же удивился такому разговорчивому настрою друга. — Снейп тебе потерю баллов не простит, — предрёк Нотт.

— Зато мы простим, — кивнул Блейз. — Если пообещаешь впредь называть старост «архивными недоразумениями».

— Или «заплесневелыми добродетелями», — подала идею Пэнси. — Вежливо, но унизительно.

— В следующий раз оскорбляй позаковыристее, пусть поломают голову, — посоветовал шёпотом Блейз.

— А вы как узнали? — поинтересовался лениво Драко.

Тео замялся на стуле, Паркинсон отвела глаза, а Забини, как ни в чём не бывало, ответил:

— Она прибежала вся взвинченная, орала: «Где Драко?!» и отказывалась рассказывать подробности, пока не найдём тебя.

Брови Малфоя взлетели к волосам. Пэнси тут же покраснела. Нотт, как обычно, хотел сбежать.

— Ладно, — остановил его Драко. — Давайте глянем, что там нового.

Он не знал, было ли это прощение или перемирие. Но впервые за долгое время Тео хотя бы участвовал в общем обсуждении. И этого, чёрт возьми, было уже немало, чтобы в Малфое снова проснулась надежда.

Они долго смеялись, рассматривая новые записи, пытаясь расшифровать зачёркнутое, гадая, кто кого как назвал и почему. Даже нашли упоминания самих себя. Разделили всех учеников на группы и придумали имена каждой. Для своих оппонентов четвёрка тоже придумала прозвища:

«Мракозавры» — Пэнси о хаффлпаффцах.«Золотое трио» — сначала иронично от Драко, затем закрепилось у всех.«Сказочники» — Тео о Поттере и его секте приключений.«Храбренькие» — Блейз о гриффиндорцах, спорящих с мебелью.

Драко даже думать забыл о Грейнджер, а когда вспомнил, её уже не было. И впервые подумал: может, стратегия замещения работает лучше стратегии игнора? Заменить её мысленно друзьями, учёбой, дурацким гимном, носками, котлом, да хоть ящерицей на подоконнике. Главное — не думать о ней. И тогда она уйдёт. Сама. Навсегда. Как зубы в детстве. Основное правило — не шевелить.

[Из личных записей, январь 2001 г.]

«Я думал, если не говорить о снах — они исчезнут. Но сны — не воспоминания. Их не запечатаешь. Они тихо срастаются с тобой, пока ты не замечаешь, что живёшь внутри них.»