Глава 9 «Профилактика сновиденческой заразы»
«Мы видим вещи не такими, каковы они есть,
а такими, каковы мы есть.»
— А. Нин (Anaïs Nin)
[Заметка терапевта, 1996г.]
{Если ты не можешь рассказать мне — расскажи себе.}
Драко проснулся второго сентября в лёгкой панике. Почему он видел это? Что вообще это было?
Он припоминал свой сон: там был Хогвартс, свечи, чьё-то распределение... лицо Грейнджер? Но из мыслительного процесса его выдернул Блейз Забини, который ни с того ни с сего начал нараспев выводить гимн Хогвартса. Малфой запустил в него подушкой:
— Или ты заткнёшься, или я перееду в другой мир, где тебя не существует.
Но, по правде, Забини ему даже нравился: спокойный, со своей головой на плечах и абсолютно не навязчивый — что уже редкость.
К завтраку Малфой и думать забыл о своём причудливом сне. Но в Большом зале, как, впрочем, и во всём замке, говорили только о Гарри Поттере. И стоило ему кинуть взгляд на гриффиндорский стол, как снова наткнулся на лицо Грейнджер. Ну конечно.
Та суетилась, приставала к каждому с видом профессорской ассистентки, и вела себя так, словно уже подала заявку на пост министра магии. Она разительно отличалась от Грейнджер-из-сна. Драко раздражённо фыркнул.
Позже с облегчением отметил: её, похоже, избегают.
Начались долгожданные учебные будни. Преподаватели, как и предупреждали отец и крёстный, не особо внушали доверие. Флитвик был ниже даже Бэркли с Хаффлпаффа. Квиррел рассказывал сказки о вампирах и при этом заикался, будто его укусили за язык. Как он при таком заикании произносил заклинания? Чудик. Бинс — вообще призрак, причём самый скучный из имеющихся в замке. Спраут — ходячее воплощение хаоса, раздражала своей беззаботностью. МакГонагалл... пугала непоколебимостью.
Только трое преподавателей вызывали уважение: Снейп (ну, потому что Снейп), профессор Синистра по астрономии (всё, что касается звёзд, выглядело важным) и мадам Хуч — потому что мётлы, дисциплина и стальная трость.
Разговоры о Поттере лезли в уши, как слизни: липкие, назойливые и слишком громкие. Драко начинало трясти от того, с каким восторгом о нём судачили даже преподаватели. Даже преподаватели! Чтобы посмотреть на мальчика-который-выжил, студенты вставали в очередь, как на распродажу мандрагор, а учителя то и дело вертели шеями, выискивая в толпе его шрам.
— Между прочим, он даже не единственный звезда-первокурсник! — бурчал Драко за завтраком, зло отрезая масло. — Просто очередной герой с рекламной обёртки.
Радостно было наблюдать, как у Поттера и его рыжего довеска Уизли вечно что-то не получалось: то лестница ускользнёт, то дверь сбежит, то один застрянет в гобелене, а другой потеряет сову. Как только они ещё не перепутали свои головы? Малфой бесконтрольно расплывался в улыбке всякий раз, когда замечал, как эти двое не могут справиться даже с простейшими задачами.
Но особенно порадовал его урок зельеварения, где Снейп, крёстный и образец воспитания, публично унизил Поттера за первые пять минут. Словно бы только этого и ждал с августа. И как вишенка клубничка на торте — снял с вражеского Гриффиндора баллы за эту наглую всезнайку Грейнджер.
Прекрасно! Правильно, Северус, пусть знают своё место. Всё как по учебнику: «Как ставить врагов на место — вводный курс».
На перемене после урока Драко нагнал Забини у колонн:
— Ты ведь не просто сидел там, да? Ты наблюдал, — спросил он вполголоса, будто о чём-то серьёзном. — Ты заметил, как Снейп смотрел на Грейнджер? А потом на Поттера? А потом — на нас?
Блейз вскинул бровь, но ничего не ответил, и только пристально его рассматривал.
— Только тебе он не сказал ни слова, — продолжил мальчик, с лёгкой ухмылкой. — Значит, ты умеешь быть незаметным. Это... редкий дар. В Слизерине такое ценят.
Блейз просто кивнул — без благодарности, без веселья — и ушёл в сторону спальни. Но Малфой уловил лёгкий огонёк интереса в его глазах.
Отлично. Пусть Блейз чувствует себя «отмеченным» — особенным, но при этом втянутым в игру. Как лёгко установить контроль через безобидную дружелюбную похвалу. Инвестиция — вот чем он считал Блейза. Отец бы одобрил.
Гриффиндор, как и говорили родители, оказался факультетом глупых везунчиков.
Квота на хаос.
Пэнси полюбила обсуждать их всеобщую неопрятность и, надо признать, делала это с талантом.
— Смотри, Драко снова играет короля, — однажды язвительно заметила она за завтраком, скользнув взглядом по слизеринскому столу.
— А ты — принцесса на грани переворота? — лениво отозвался Блейз, не поднимая головы от тарелки.
— Я — советник. Тебя туда не звали, — отрезала она, слишком спокойно, чтобы это было просто шуткой.
Гойл и Крэбб предпочитали молча жевать — скорее всего, в знак согласия. Тео и Блейз иногда отделялись, что тоже задевало Малфоя. Нотт уходил в молчание и прятался за конспекты, а Забини всякий раз отводил взгляд при упоминании чистокровности, маглов и даже Люциуса. Это немного раздражало. Малфой-то хотел быть связующим звеном. Лидером. Точкой притяжения! Но пока даже гравитация работала с перебоями.
— Дам им время, — заявил он Пэнси. — Пусть адаптируются. Потом встанут в строй.
Пока же Драко решил заняться расстановкой приоритетов и изгнанием неугодных из его прекрасного мира. Начать следует с тройки: бесящий Поттер, его домашний лопух Уизли и личный триггер Малфоя — Грейнджер.
«Судят не по поступкам, а по тому, кого ты бесишь».
— Пэнси Паркинсон, специалист по стратегической антипатии.
Маглорождённая Грейнджер преследовала Драко во снах. Причём молча. Страшнее не придумаешь.
Она не говорила, а если говорила, то он не мог разобрать ни слова. Просто была. Молча, как призрак. Как навязчивая мысль, от которой нельзя ни проснуться, ни отвернуться.
Юный школьник не знал, кто были все эти люди, которые проявлялись теперь чётко в сновидениях, но их лица запомнил. Особенно её. Сначала — образ был туманный, неуловимый, будто виделся сквозь запотевшее зеркало. Теперь — всё яснее, как наведённый заклинанием мираж. Слишком ясно.
Ему часто являлась девочка с кудрявыми волосами и звонким смехом, которая вместе с ним забиралась на деревья, игралась на качелях, каталась на коне и помогала ему с заданием по арифметике. Иногда это была молодая девушка, танцующая с ним на балу в каком-то замке или плачущая в пустом кабинете по зельеварению. Совсем иному, чем в реальности.
В одних снах, Грейнджер смотрела на него с фотографии в красивом платье с нежной улыбкой. В других, стоя на коленях с завязанными руками, смотрела на него с ужасом в глазах и о чем-то беззвучно молила. В третьих — брала его руки в свои и тянула куда-то. Её кожа ощущалась бархатом в его ладони, и тепло разливалось по всему телу. А порой ему снилась старушка с личной библиотекой, неразборчивым почерком и хриплым смехом. И Драко всё ещё не понял, была ли эта старая дама Гермионой.
Но в каждом сне — её лицо. Без диалогов, без имён, без объяснений. Только движения, только чувства, только звуки — далёкие, глухие, как будто через ткань.
И всякий раз Малфой просыпался на грани: злости на себя, на неё, на воздух вокруг. Сон был пыткой. И что хуже — непрекращающейся.
Он стискивал зубы, засыпая, как будто этим мог отгородиться. Но грёзы всё равно накатывали, как дурной прилив. А самое противное — он не мог контролировать эти миражи. И благодарил Салазара, что сновидения приходили не всегда длинные. Порой только пару кадров, будто с колдографии, или фантомное ощущение без картинки вовсе.
В какой-то момент Драко начал подозревать, что это не просто сны. Что Грейнджер что-то на него наслала. Ну конечно!
Может, она подмешала что-то в тыквенный сок? Может, было что-то не так с теми печеньями, которыми Пэнси поделилась в первый день? Или, возможно, каждый раз, когда маглорождённая открывала рот, оттуда выскакивало крошечное невидимое существо, которое залезало в мозг благородному чистокровному мальчику и начинало там плясать?
Бред. Очевидно. Но пугающе логичный.
Всё сходилось: Грейнджер — маглорождённая. Маглорождённые хотят вытеснить чистокровных. Он это слышал. Конечно, не от учителей — от взрослых, которые знали, как устроен мир. Тогда думал — страшилки. А теперь? Теперь это его личная трагедия.
Малфой злился. Больше всего на себя, потому что не мог противостоять ей. Ни во сне, ни наяву.
В реальности заучка была как МакГонагалл в детской версии: голос — как колючка, фразы — как копья. Всё по учебнику, всё по правилам, всё с уверенностью министра.
А во снах — молчание. Только взгляд. Только прикосновение. Только вишнёвый аромат.
Как-то за ужином Малфой так боялся снова увидеть её во снах, что всячески пародировал поведение Грейнджер. Однокурсники смеялись, что-то добавляли про гриффиндорцев, Блейз внимательно впитывал каждую реплику, словно вот-вот собирался вставить ироничную фразу, но в итоге поддакивали лишь Крэбб и Гойл. Однако задачей Драко было спугнуть очередную ночь с маглорождённой. И он возвращался к теме «Противная заучка» снова и снова.
— Ты слишком часто о ней говоришь, — заметила Пэнси, кидая взгляд на гриффиндорский стол. — Хочешь, я ей что-нибудь подсыплю?
Она улыбалась, но глаза выдали лёгкую тревогу, будто боялась, что Драко теперь говорит о Грейнджер чаще, чем о ней.
— Обязательно, — слащаво улыбнулся он в ответ, понимая, что подруга всегда готова поддержать. Но ещё он осознал, что если одна заметила его одержимость, то заметят и другие. — Только постарайся не натравить на нас Макгонагалл.
— Ну я же с тобой согласна, Драко, — эхом отозвалась Паркинсон. — Просто предлагаю помощь.
И Драко решил молчать. Потому что нельзя сказать вслух, что тебя мучает Грейнджер. Родители подумают, что он сошёл с ума. Друзья — рассмеются. Медики — начнут копаться. А Снейп... Снейп всё понял бы и разочаровался. А этого парнишка не вынес бы...
Так что он хранил молчание и вынашивал план расплаты.
И случай представился сам собой. Урок полёта на метле. Прекрасный день для маленькой, изящной мести.
Причины были идеальны:
1. Урок проходил с Гриффиндором — следовательно, его интерес к «событию» выглядел естественным. Никакой навязчивости.
2. Малфой прекрасно летал. Поттер, возможно, вообще не держал метлу. Уизли — очевидно, нищ и неуклюж, как столб. Грейнджер... да, она, вероятно, даже не поймёт, с какой стороны к метле подходить. Типичная маглорождённая ошибка.
3. Это может стать публичным унижением. С фиксацией победы в виде снятых баллов.
И нет, Драко не собирался никого сбрасывать. Не идиот.
И имущество школы портить тоже не планировал — отец бы, конечно, покрыл ущерб, но репутационные потери? Нет уж.
Он хотел блистательно, по-аристократически, по-слизерински унизить. Тонко — словом, улыбкой, баллами. Всё, как учили.
Поначалу что-то пошло не по плану. Гарри Поттер с первой же попытки вызвал метлу — уверенно и быстро. Почти... красиво. Малфой почувствовал укол раздражения. Ну и пусть. Это только разминка. Главное — правильно выбрать момент.
И момент пришёл. Непредсказуемый Невилл Лонгботтом устроил переполох: неуклюже взмыл в воздух, закрутился, зашатался, и — бабах! Бонусом к трюку — сломанное запястье и скорый визит в больничное крыло.
Мадам Хуч, несмотря на внешний вид грозной преподавательницы, оказалась на удивление мягкой женщиной и, к глубокому разочарованию Драко, не сняла с гриффиндорцев баллы. Зато, ещё лучше — она покинула площадку, велев остальным «не сметь даже думать» подниматься в воздух.
Профессор была слишком наивной. Ну кто оставляет авантюрных первокурсников одних? Если нет свидетелей нарушения — нет нарушения. Очевидно, она плохо знает одиннадцатилетних.
Малфой чувствовал, как у него поднимается настроение. Он, поддразнивая, хотел просто унизить Поттера среди однокурсников — показать, что знаменитый мальчишка не такой всемогущий. Но Гарри оказался тем самым героем из сказки: спас игрушку-напоминалку друга, вдохновил толпу, почти получил овации.
И вот теперь — финал! Наказание МакГонагалл. Драко не ожидал её появления, но такое положение дел его устраивало ещё больше — можно считать один из трёх пунктов сделанным. Он мысленно уже готовился к сцене изгнания с фанфарами и выносом чемоданов.
— Малфой! — окликнула его Грейнджер. Голос разрезал воздух, как кинжал: звонкий, обвиняющий, будто она уличила его в нарушении древнего магического кодекса. — Это ты! Это ты его спровоцировал! Ты обязан рассказать всё профессору МакГонагалл!
Он не сразу повернулся. Придал лицу скучающее выражение, достойное семейного герба, как будто его только что оторвали от размышлений о судьбе волшебного законодательства. Затем медленно, с достоинством развернулся к ней.
— Обязан? — переспросил Драко с притворным удивлением. — Прости, а ты кто у нас теперь — школьный следователь?
— Ты прекрасно понимаешь, что Гарри взлетел только из-за тебя. — Гермиона фыркнула, сжав кулаки. — Ты нарочно провоцировал его! Ты... ты нарушил правила!
— Нарушил? — Драко приподнял бровь. — Ну знаешь, нарушение — это слово с таким... юридическим весом. А ты — обычная первогодка. С... громкой манерой говорить.
— Я просто требую справедливости, — выплюнула она.
— А я — просто напомню тебе, — мальчик шагнул ближе, — что слизеринцы не помогают гриффиндорцам. Особенно когда те мнят себя аврорами-любителями.
— Ты трус, — выпалила Гермиона, чуть дрогнув.
— Зато ты слишком храбрая, видать, — отрезал он. — Опасное хобби. Особенно для тех, кто не умеет молчать.
В этот момент мимо прошёл Блейз Забини. Он окинул сцену взглядом, в котором с трудом скрывался интерес, и тихо произнёс в сторону Драко:
— Мог бы хотя бы притвориться, что не взбесился. Ради приличия.
Малфой бросил на него испепеляющий взгляд, но ничего не ответил.
Грейнджер резко повернулась, волосы — пружинящие, вьющиеся — взметнулись и мазнули в опасной близости к его лицу. Он дёрнулся, как от разряда тока. Чисто рефлекс. Точно не от страха. Просто... она подошла слишком близко.
Драко невольно вдохнул. И ощутил этот запах чёртовой вишни. Как во снах.
Он застыл, сжав челюсти. Почему она вечно молчит во снах, но наяву не затыкается?! Почему её голос режет по мозгу в реальности, а во сне — тишина?!
И вдруг он понял. Это и было решением.
Если Гермиона Грейнджер замолкает по ночам, значит, всё, что нужно — это никогда не разговаривать с ней в реальности. Никогда больше. Ни слова.
Никаких споров, реплик, язвительных замечаний. Игнор — оружие благородных. Профилактика сновиденческой заразы.
Повернулся и пошёл прочь гордой походкой. Или почти гордой. За спиной послышался голос Блейза, негромкий, но не настолько, чтобы Драко его не услышал:
— Если это не начало трагедии в трёх актах с пощёчиной в финале, то я не сын своей матери.
Тео что-то ему пробормотал в ответ — Драко не разобрал и не хотел.
Шёл, не оборачиваясь, как человек, у которого абсолютно точно всё под контролем. Кроме снов. И этой чёртовой вишни.
С этого момента — ни звука, ни взгляда, ни жеста. До самого выпуска. Или до тех пор, пока она, наконец, не перестанет являться в его снах.
Справится? Конечно. Он — Малфой. Это в крови.
[Заметка терапевта, 1996 г.]
{Ты и правда думаешь, что избегание — это стратегия?}