Глава 5 «Печать сургучная. А эго - хрупкое»
«Нас больше ранит не то, что с нами происходит,
а то, как мы это себе представляли.»
— Ален де Боттон
Своего письма из школы Драко ждал больше, чем самого одиннадцатилетия. Настолько, что проснулся в шесть утра 5 июня 1991 года и тут же проверил подушку, тумбочку, подоконник, дверную ручку, даже клюв домашней совы, но конверта нигде не было.
Он расплакался. Тихо, но трагично. Уже успел решить, что его не приняли. Что он, единственный наследник одного из старейших родов, позорно вычеркнут из магического реестра как бракованная палочка.
Топси успокаивала его почти два часа, увещевая, что в Хогвартсе, дескать, ведётся волшебный реестр, и туда автоматически попадают все дети, у кого были магические выбросы. Драко неуверенно кивнул. И в этот момент, как по команде, в комнату вошёл Добби, торжественно неся конверт с сургучной печатью, который наконец доставила сова отца. Он вырвал конверт с таким энтузиазмом, что эльф едва не упал. Дрожащими пальцами вскрыл его и почти сразу расстроился. В письме не было ни слова о его происхождении: ни «наипрекраснейший», ни «почтенный», ни «мы гордимся возможностью обучать отпрыска благороднейшего семейства». Просто стандартное «Уважаемый мистер Малфой». Даже Уизли, которых так часто упоминал отец, наверняка, получат точно такое же. В конверте лежали: приглашение, подробности о платформе 9¾, список учебников и инвентаря: мантии, котёл, палочка и прочее неоригинальное барахло.
Ни намёка на индивидуальный подход. Всё это сильно смахивало на массовую рассылку.
До поездки в школу оставалось ещё три месяца, но Драко уже хотел отказаться от вечеринки в честь дня рождения, настолько был охвачен идеей срочно начать собирать сундук. Впрочем, празднование всё-таки состоялось, и он провёл его с тем же письмом в руках, как с трофеем, который показывал каждому гостю, пока Люциус сжёвывал раздражение вместе с лимонным тартом.
«Нарцисса, не порть ему хребет любовью.»
— Люциус Малфой. Искренне считает, что позвоночник формируется приказами.
Перед самым поступлением Северус Снейп стал бывать в поместье всё чаще. Драко сначала думал, что крёстный просто соскучился, но, подслушав один из разговоров, понял: отец решил войти в Попечительский совет Хогвартса. Официально — чтобы быть ближе к сыну. Неофициально — чтобы подобраться к Дамблдору и, наконец, сместить этого бородатого старика с поста. Или, на худой конец, усложнить ему жизнь.
Люциус искренне опасался, что в Хогвартсе наследник может прочитать какую-нибудь книжонку, где браки с маглами подаются как романтическое достижение, а не как катастрофа, и опорочить благородное семейство Малфоев. Драко даже однажды увидел, как Нарцисса закатывала глаза при очередном упоминании об этом.
Один из вечеров Северус провёл наедине с крестником. Малфой болтал без умолку: о Слизерине (естественно!), о Кубке дома, о квиддиче. После рассказа крёстного он всё ещё был в ярости, что первокурсникам не разрешают приносить свои мётлы, несмотря на то, что мальчик давно и прекрасно летает. Снейп слушал молча, время от времени вставляя лаконичные «Хм» или «Разумеется». Но когда дело дошло до советов, мужчина, как всегда, перешёл в режим философа-ассасина:
— Сила, Драко, не в голосе и не в палочке. Сила — в непроизнесённом.
— Вы имеете в виду молчание?
— Я имею в виду паузы. И взгляд. Когда ты умеешь заставить других говорить за тебя, потому что сам молчишь.
Северус говорил так, будто у слов был вес. Не звук, не интонация — именно вес. Каждое его «да» звучало как приговор, а каждое «нет» — как заклятье. И Драко тогда впервые подумал: «Научусь. Или, как минимум, украду этот тон».
Юный Малфой всё чаще не просто подслушивал, но и участвовал в разговорах отца с крёстным. Из них он узнал, например, что слово на букву «г» запрещено при матери. При Северусе — тоже. Отец каждый раз резко обрывал себя и переходил на более благородную формулировку: «маглорождённые». Что было почти вежливо.
Маглы в рассказах Люциуса представлялись чем-то между неотёсанными болванами и живыми экзотическими тварями из заповедника: с дубинами в руках, куском мяса в зубах и гнездом на голове. Мать, разумеется, говорила сдержаннее — отстранённо, холодно, как будто о погоде:
— Бескультурье и вульгарность.
Драко в детстве думал, что «вульгарность» — это, возможно, какая-то форма кожной болезни. Или особая манера смеяться, которая портит лицо.
Но чаще Нарцисса вовсе избегала темы маглов и маглорождённых. Она мягко переводила разговор на другое, с тоном, похожим на мелодию вечернего вальса. Обычно на кого-то из его друзей:
— А как там Тео? — спрашивала Леди Малфой почти без пауз. — Или Пэнси? Девочка давно не писала.
Этот голос — тихий, обволакивающий, чуть приглушённый — раздражал Драко больше всего. Потому что это был тот самый голос, которым мама утешала Паркинсон, когда та приезжала с очередной ссадиной или истерикой после письма от своего отца. Голос, в котором звучала не просто забота, а какая-то особая нежность, запасная, не для него. Он тогда замолкал. Не спорил и не ревновал. Просто становился тише.
[Из личных записей: июнь 1999 г.]
«Я устал быть ролью, а не человеком».
***
Это был ясный день. Солнце разливалось мёдом по холмам, а воздух пах сухой травой и предчувствием чего-то нового. Ещё тепло, но уже чувствовалась осень — пряная, терпкая, как сушёные яблоки. Карета мчалась по воздуху и он, устроившись на мягком сиденье, качался взад-вперёд. Салон экипажа был мягким, с запахом карамели и книг.
Рядом, в тени, сидели мужчина и женщина в странных костюмах. Слова, которыми они перебрасывались, заглушались воем ветра. Дорога была живописной, как на страницах альбома. Но настоящая магия началась, когда они проехали через арку, скрытую под старыми вязами. Мир вдруг расцвёл.
На поляне раскинулся передвижной рынок, будто вырезанный из сказок: шатры из шёлка цвета ночного неба, флаги с парящими гербами, таблички, сами печатающие цену на пергаменте, миниатюрные совы-курьеры носились между витринами, над которыми вились фейерверки в форме фамильных знаков. Вдалеке слышался звон арф — без арфистов, разумеется.
Драко никогда не был на таких рынках, только видел в книжках.
Лавки с летающими амулетами, магические атласы, ткани с памятью, компасы правды, кольца-защитники, кулоны-переводчики древних языков, свежесобранные ингредиенты, ароматические отвары, яркие таблички, свитки, пузырьки — всё светилось, вращалось, щёлкало, мурлыкало, дёргалось и приглашало: «Подойди, только подойди!».
Мужчина, сидевший ранее в карете, уже мрачно кивал кому-то вдалеке. Мальчик шел между рядов, стараясь не отставать. Он вёл себя достойно. Когда они подошли к главной аллее, женщина что-то шепнула мужу и отвлекла его на разговор с портным.
Ребёнок, пользуясь возможностью, скользнул к самой живой и интересной части ярмарки — лавке с волшебными зверями: летающие коты, совята с глазами-лампочками, флоббер-черви, скручивающиеся в сердечки при каждом взгляде.
Наблюдал за ними с восхищённым придыханием, когда рядом оказался мальчик помладше, лет шести. Странно, почему они примерно одного роста? Рыжеватый, в аккуратной жилетке, с цепочкой от часов и тоже с завязанным бантом на мантии.
Он выдал самую обаятельную улыбку из арсенала и что-то спросил у подошедшего. Мальчик пожал плечами. Шум арф и толпы заглушал их голоса, но чувство восторга и какого-то авантюризма не покидало Драко. Наклонился к клетке, где котёнок крутился в воздухе, как мыльный пузырь, и вдруг ощущение грусти за зверька прошлось по нему от шеи к рукам.
Когда уже взял мальчика за руку, рядом вырос кто-то выше, с чересчур выглаженным воротником, и что-то сказал младшему. А затем перевёл взгляд на него. Решив сделать вежливый полупоклон, он протянул руку, как учили. Но рукопожатия не последовало. Вместо него — усмешка. Драко не понял причины смешка, который слышался сквозь общий гам оглушающе громко.
Малфой злился, старший мальчик тоже; младший колебался, потом посмотрел с тем самым выражением: смесь жалости и неловкости. И ушёл... Драко хотел возмутиться, но старший продолжил говорить быстро, неразборчиво и кивнул на клетку с совятами. А после тоже ушёл. Его сапоги цокали по земле, как приговор.
В тот момент Малфой чувствовал себя словно изнутри выскобленный и остался стоять. Куда-то делось даже способность ровно дышать. Он не понял всего, что произошло, но было обидно, будто его отвергли.
Не заплакал, пока не нашёл уже знакомую женщину, рядом с которой было удивительно спокойно. И тогда уткнулся в её юбку и захныкал. Тихо, стараясь быть достойным. Горло сжало так, точно проглотил клубок шерсти.
Они ушли с ярмарки. А чувство несправедливости и горечи, будто не заслуживал чего-то, осталось вместе с Драко.
***