Глава 4 «Свет поглотил её»
[Из личных записей: август 1997 г.]
«Вспоминать страшно. Но страшнее — не вспомнить.
Я пишу, чтобы не исчезнуть в себе.»
Время шло, и Малфой-младший подрастал: хоть до половины роста отца всё ещё не дотягивал, зато уверенности в своём превосходстве у него уже было с лихвой. Мир казался простым и удобным, когда каждый знал своё место. Особенно если это место выше всех остальных.
Когда они были младше, Тео почти всегда сидел на краю — не жизни, конечно, а ковра: собирал головоломки или просто молча наблюдал, как Драко с Пэнси носились по комнате, изображая драконов, героев и, разумеется, побеждённых (этот титул регулярно отходил эльфам). Друг был где-то рядом, но не совсем с ними. Он словно слушал музыку за стеной.
Только однажды — однажды! — Нотт присоединился к игре. Тогда Драко позволил ему быть героем. В обмен на его печенье, конечно. Сделка была честной.
Но теперь Тео приезжал реже. А Пэнси уже не хотела играть в драконов, её больше интересовали дневники и мантии. Наследник старейшего чистокровного рода тоже убрал деревянных героев в сундук: доставал их только по ночам, когда снились особенно неясные, тревожные сны. Те, от которых просыпаешься со сжатыми кулаками и чувством, что тебя забыли где-то.
Теперь он чаще ходил с отцом на светские мероприятия, где гостей звали по родословной, а не по имени, и всё больше времени уделял письму, математике и ежедневным попыткам уложить волосы назад — с переменным успехом.
Иногда, когда они бывали в чужих поместьях, где комнаты заполнялись шелестом платьев, выдохами духов и девичьим смехом, он ловил взглядом кудри — светлые, рыжие, тёмные — и почему-то задерживался. Не искал, конечно. Просто замечал. И каждый раз чувствовал лёгкое разочарование, сам не понимая, чего ожидал.
После десятого дня рождения встал логичный и, разумеется, важнейший из всех возможных вопрос: в какую школу волшебства отправить единственного отпрыска?
Само собой, обсуждение велось так, будто вариантов масса. Хотя, по сути, это был один из тех случаев, когда решение уже принято, просто все делают вид, что его ещё обдумывают.
Люциус, не изменяя себе и своим ценностям, настаивал на Дурмстранге. Директором там был старый друг семьи — Каркаров, человек, в котором сочетались три вещи, столь важные для отца: связи, репутация и оттенок безумия. К тому же учебное заведение славилось куда более вольным обращением с Тёмной магией. А маглорожденных туда и вовсе не принимали. Великолепно. Почти рай.
Но у этой прекрасной, идеологически выдержанной картины была одна скверная слабость — мнение жены. Нарцисса, как водится, выглядела хрупкой и благоразумной, и именно поэтому её «нет» означало капитуляцию для любого уважающего себя Пожирателя Смерти.
Она не желала, чтобы сын учился так далеко, где-то на ледяной окраине Европы, где детские пальцы мёрзнут даже от мыслей о домашнем задании. И, возможно, её слегка смущал дурмстранговский уклон в Тёмное, о котором знали все и, конечно, говорили шепотом, но с восторгом.
В итоге, после серии спокойных бесед между супругами, включающих стеклянный взгляд, тонко вздёрнутую бровь и ледяную тишину в Мэноре, было решено: Драко отправится в Хогвартс.
Как однажды сказала Нарцисса со всей мягкостью, присущей взбешённой чистокровной леди:
— Если я родила тебе сына, Люциус, ты хотя бы позволь мне выбрать, кого из директоров он возненавидит.
Мальчик тогда долго думал, почему он должен ненавидеть директора, но спрашивать у матери не стал. В конце концов, он пришел к выводу, что оба директора ужасны в магии или не чистокровные волшебники.
Люциус, скорее всего, скрипя зубами и уничтожив взглядом семейный портрет, уступил. В Хогвартсе тогда как раз правил Дамблдор — маглолюб, пацифист, старый безумец в цветастых робах, то есть идеальный кандидат на должность врага номер один.
Самого Драко, конечно, никто не спрашивал. Но на том этапе он был даже рад: Пэнси и Тео собирались учиться вместе с ним, а значит, скучно точно не будет. Он даже с нетерпением ждал учёбы, если бы знал, что значит «терпение».
Спустя несколько месяцев Малфой, конечно, уже жалел, что отец не настоял на заявке в заграничную школу.
«Всё, что ты чувствуешь, важно. Даже если ты не знаешь, как это сказать».
— Нарцисса Малфой в период прилива материнских чувств
***
Бальный зал в незнакомом поместье словно сошёл с иллюстрации к сказке, которую бы ему никогда не дали прочитать — слишком простолюдинской. Всё в нём сияло, пахло и раздражало.
Высокие потолки, расписанные тончайшими золотыми завитками и парящими гиппогрифами, отражались в отполированном паркете, как в ледяном зеркале. Канделябры — старинные, наверняка французские, наверняка очень дорогие — держали восковые свечи с такой стойкостью, будто на них смотрел сам Мерлин. По стенам свисали гирлянды из свежей хвои с вплетёнными серебряными лентами и миниатюрными леденцами в форме крылатых ключей.
Драко здесь не нравилось.
Он прятался в самом тёмном и дальнем углу зала, стараясь стать мебелью. А лучше — тенями. Воздух был душным, как в маминой оранжерее. Пахло горячим воском, алкоголем и напыщенностью.
Дети были при параде. Странный выбор наряда из прошлого века, впрочем, выбрали не только юные наследники, но и взрослые. Леди Малфой тоже любила устраивать маскарады. Девочки в пышных платьях, похожих на сладости; мальчики в камзолах и сюртуках, волосы зачёсаны до боли. И у всех одинаковые, выученные улыбки. Драко знал такую улыбку по себе. Противно.
Мальчик удивлялся, откуда у него такое нежелание участвовать в этой театральной игре сегодня.
Портреты на стенах смотрели на него с выражением, в котором смешались и брезгливость, и лёгкая скука. Может, они не узнали Малфоя? Стоит ли ему представиться мёртвому незнакомцу в рамке? Пожалуй, нет.
Драко чувствовал себя одиноко. И холодно.
Голоса глушились тканями, шумом посуды, скрипом туфель, но то тут, то там прорывался визгливый смешок или жеманный вздох.
Он обращал внимание на мелочи: как у одной девочки соскальзывает перчатка, и та в панике оглядывается; как у мальчика сползает галстук, и тот прячет это за стаканом сока; как пожилой волшебник в углу подливает себе шампанское.
И только фигура, кружащаяся между гостей, казалась настоящей. Драко знал: это была его подруга. Пэнси? Рассмотреть никак не удавалось: так быстро она перемещалась.
Белое платье, кружевные рукава, волосы аккуратно уложены, как у идеального фарфорового ангела. Свет от свечей ласкал её движения. Всё в ней будто светилось. Казалось, что даже зал освещался ею одной.
Он следил за ней. Надеялся, что она подойдёт, бросит хотя бы взгляд, хотя бы фразу — что угодно, чтобы он не чувствовал себя частью портьеры. Это ведь Малфой! Он интереснее!
Но девочка кланялась то одному гостю, то другому, не обращая на него внимания. Он отвёл взгляд. Посреди зала стояла ёлка с золотым чешуйчатым драконом на верхушке вместо звезды. Игрушки были исключительно стеклянные, ручной работы и, наверное, семейные реликвии. Некоторые из них, казалось, могли шевелиться, если слишком долго на них смотреть.
Вокруг царило ощущение... величественной принуждённости. Всё было дорого, красиво, идеально. Как Драко привык. Но почему-то давило.
Подарки лежали у ёлки ровными стопками, как книжки в библиотеке Мэнора. Бумага — сверкающая, зелёная с золотыми узорами, ленты натянутые туго. Он прислушался к запахам. Пахло хвойной свежестью, горячими вафлями, слишком крепким глинтвейном и дорогими духами. Временами побеждала лаванда одной леди, отчего слегка подташнивало. Девочка в белоснежном платье, казалось, вылила на себя весь флакон парфюма, потому что оставляла за собой стойкий след вишнёвого благоухания. Чуть терпкий, сладкий, как варенье.
Он закрыл глаза, фокусируясь на этом аромате, и, вдруг почувствовав его особенно отчётливо, распахнул. Подруга стояла перед ним и, видимо, что-то говорила, но звук терялся в общем гаме толпы и чужом хохоте.
Платье её так светилось, что не было видно лица. Чуть склонила голову. Она пыталась его рассмотреть? Он буркнул нечто невнятное, расправляя плечи. Её улыбка расплылась теплом в его груди. Это заставило Драко засмущаться. Впрочем, диалог был не важен, но вызывал усмешку.
Рядом с подругой Малфой чувствовал себя гораздо увереннее. Поднял подбородок, как учил отец. Рассмеялся. Настоящим смехом. Потом мельком взглянул в сторону и заметил строгий, скользящий взгляд чьих-то синих глаз, как предупреждение. Стушевался.
Она вздохнула. Он опустил глаза, но внутри всё озарилось от её поддержки. Захотелось обнять подругу. Это ведь Пэнси?
Еще пару фраз, а после девочка кивнула и ушла. Свет поглотил её. Драко снова остался один, но уже не чувствовал себя одиноким.
Зал заиграл музыкой. Такой громкой, что захотелось закрыть уши. Но она танцевала, будто не касаясь пола. Так красиво! Малфой думал подойти ближе, рассмотреть, похлопать.
Внимание было только на выступающей, и он не сразу заметил, как к нему подошёл кто-то из старших мальчиков: безукоризненный костюм, ледяная улыбка, бокал в руке. И — бульк! — жидкость пролилась ему на грудь. Случайно или не очень, но весь костюм промок и теперь противно прилипал к телу. Он зло посмотрел на парня. Хотелось ударить мальчика, несмотря на уверенность в проигрыше.
Парень что-то сказал, но громкие аккорды съели весь смысл. Осталось только чувство ярости. Он вжал губы, сдерживая ругательство. И тогда тот добавил то, что заставило стиснуть кулаки. Слова застряли в горле. Драко хотел, он почти шагнул, но музыка стихла, и подруга повернулась. Вдруг стало стыдно, противно, тошно.
Он ушёл. Сквозь зал и вонь духов. Слишком жарко, тесно, неправильно.
Ему здесь не место. И осознание этого жгло изнутри, как удар по щеке, подгоняя выплеснуться злые слёзы.
***
[Заметка терапевта, 1998 г.]
{Ты хочешь перестать чувствовать или хочешь понять, почему больно?}