37 глава.
Не забываем, звездочки, комментарии, а то я тут вообще то несколько глав второй день выкладываю🙄
Прошло несколько дней, наступило очередное утро, в доме пахнет чаем, хлебом и табаком. В кухне тихо, будто все боятся громко дышать. За окном моросит дождь, противно постукивая по подоконникам, но выглядывает солнце, предвещая теплый, солнечный день.
Кристина застегивает ветровку, бросает взгляд на Алену, та бледная, как простыня, глаза опущены, движения механические. Молчит.
- Ты как? - спрашивает Кристина.
- Нормально, - кивает Алена.
Туркин натягивает кросовки, с шумом выдыхает, кепку в руках мнет, он все еще не простил, но и ярость выгорела. Смотрит на брата мельком, так, будто проверяет, жив ли. Вова, как обычно, спокоен, кивком прощается, хватает свой ящик с инструментами. Наташа поправляет платок, оборачивается к Алене.
- Если что, зови, - гладит ее по животу, - не молчи.
Алена опять кивает. Дверь хлопает. Почти все ушли, дом на мгновение замирает, воздух пустеет.
В кухне Марат с Айгуль пьют чай, чашки гремят о блюдца, потому что руки дрожат. Они не говорят о случившемся, не знают, можно ли вообще об этом говорить. Кощей стоит у окна, курит, дым висит в воздухе, как туман. Он измотан, худ, под глазами, синева. Ломка все еще в теле, но уже отступает, не душит, только зудит под кожей.
- Мы на речку, - говорит Марат, кивая.
Айгуль поправляет портфель в который сложила бутерброды, смотрит на Кощея в упор, грустно, но без осуждения.
- До вечера, - добавляет она и уходит вслед за Маратом.
В доме повисает тишина. Кощей тушит сигарету в крышке от банки. Алена стоит в дверях кухни, опершись рукой о косяк. Она смотрит на него, но как будто не видит. Он не знает, что сказать, слова будто мертвые на языке.
- Я...- выдыхает он.
Она молча проходит мимо, не касаясь его даже взглядом. Он остается один, садится на табурет, смотрит на чайник, тот кипит, пар выходит из носика, свист почти гулкий.
- Прости, - говорит он, будто ей в спину, - прости меня, Ален.
Но ответа нет, только звук ее шагов в соседней комнате.
Во дворе тишина, только собака беспокойно мечется у будки, как не добрый знак.
Кощей бродит по дому за Аленой, не зная, как сказать хоть что то, он смиренный, почти призрачный, будто тень, преследующая хозяйку дома. Алена все так же молчит, чистит картошку, вытирает руки, наглаживает пеленки и не смотрит в его сторону, но чувствует, он за спиной. Он всегда за спиной. Кощей вдыхает хочет заговорить и вдруг скрип колес, хрип двигателя, Нива резко въезжает во двор.
Кощей мгновенно напрягается. Жук. Он узнал мотор еще на подступах, прежде чем он успевает сказать хоть слово, Алена будто взрывается и резко вылетает из дома.
- Ты сука, - орет она и швыряет в машину чашку, что держала в руках, - пес ебаный, ты зачем приехал?
Слова летят, как камни, она дрожит от злости. Кощей застыл за ее спиной, на полшага позади, как будто все еще не верит, что она все поняла, что слишком многое совпало.
Жук выходит неспеша, на лице усталое веселье, сигарета в зубах, он кивает Кощею, будто между ними все как раньше.
- Да ладно тебе, Аленка, ты че, сдурела? - улыбается он, - я ж просто в гости заехал.
- Исчезни, сука, - орет она, глаза на мокром месте, - ты его назад туда затянул, тварь.
И в этот момент, так быстро, что ни Кощей, ни сама Алена не успевают среагриовать, Жук делает шаг вперед.
- Ну ка, расслабься, - бурчит он.
Вспышка. Колючая игла в бедре Алены разливает жгучее тепло по телу.
- Подарочек, сучка, - улыбается Жук, - золотой укольчик.
- Ты че мразь? - Кощей делает шаг вперед.
Кулак летит в нос Жука, Кощей хватает его за затылок и вбивает лицо в капот Нивы. Хруст. Кровь. Шприц вылетает, катится по гравию, Жук валится на землю с руганью, но больше не шевелится.
Алена шатко стоит, глаза округляются, зрачки, как иголки, она поворачивается, словно медленно тонет в воде, держится за перила.
- Никит, - шепчет она, - мне плохо.
Кощей подхватывает ее на руки, как раньше в Казани, когда та поскользнулась на льду, но теперь, все иначе.
Он несется сквозь улицы в медпункт, на руках вся его жизнь, тающая, как снег в весенних ладонях, он знает, что такое золотой укол, он не раз хотел именно так покончить с жизнью, в тот период, когда плотно сидел на игле.
- Наташа, - орет он, влетая в медпункт, - спасай, ее Жук уколол.
Алена бледная, ресницы дрожат. Веки медленно опускаются. Кощей уложил ее на кушетку, глаза в полупрозрачном тумане, щеки пепельно-серые, волосы прилипли ко лбу. Наташа метается от шкафа к раковине, судорожно роется в ящике с препаратами, но все впустую.
- Да ты че, Кощей, - всхлипывая, обернулась она, - я ее чем, анальгином спасу или йодом, сука, залью, у меня тут максимум бинты да спирт, ты глянь на нее.
Кощей стоял в углу, сжимая кулаки, ввалившийся, серый, но взгляд уже прояснился. Его ломка отступила, в нем остался только страх.
- Надо в город, слышишь? - кричит Наташа, - в Томск надо ехать немедленно, надо токсикологов, надо реанимацию, беги ищи машину.
Кощей бросает взгляд на Алену, она едва заметно двигает губами, будто пытается позвать кого то, но звука нет.
- Наташ, - глухо произносит он, но она поднимает на него полные злости и боли глаза.
- Только, пожалуйста, - зло говорит она, - по дороге не обколись сам, не вздумай, ты нужен ей трезвый, ты сейчас все, что у нее есть.
Он кивает резко, не глядя. Вышибает ногой дверь медпункта, выбегает на улицу.
Где то должен быть Митрич со своей старой буханкой или кто из соседей, да хоть кто нибудь, с колесами.
Кощей врывается во двор к Митричу, грудь ходит ходуном, на лице паника, боль, решимость, все сразу. Он даже не говорит сначала, только хватает старика за плечо, на мгновение обрадовавшись, что он дома.
- Машина нужна, срочно, - пытается отдышаться Кощей, - Алену укололи, надо в Томск.
Митрич молчит, секунду глядит на него, потом тяжело встает со скамейки, ковыляет к сараю, достает ключи от видавшей виды буханки. Протягивает, не говоря ни слова. Лишь качает головой, не осуждая, не злясь. Больше с усталостью, как человек, который уже все видел.
Кощей хватается за ключи, запрыгивает в буханку и срывается с места, даже не прогрев мотор.
- Наташ, - кричит Кощей подъехав к медпункту и не глуша машину вылетает из нее.
Наташа уже тащит Алену из медпункта, обняв за плечи, своими руками, ей тяжело, пальцы дрожат. Он перехватывает Алену, укладывает на заднее сиденье, Наташа садится рядом.
Буханка рвет с места, визжа, как в последний путь.
День клонится к вечеру. Воздух в деревне густой, вязкий, на улице душно, Туркин заходит во двор последним и идет сразу к лавочке присесть, да перекурить, ноги гудят, он видит шприц. Лежит в пыли, прозрачный, с остатками мутной жижи внутри. Он поднимает его двумя пальцами. Молчит. Смотрит.
И потом вдруг, как щелкнуло.
- Сука, - орет он и кидает шприц в стену.
Кристина, не успевшая войти в дом вздрагивает, но не удивляется.
- Он опять... - Туркин говорит, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони, - Алена где?
Из дома выбежали Айгуль с Маратом.
- Мы с речки пришли их не было, дом открыт, - тихо говорит Айгуль.
За забором показывается Митрич, глаза красные от усталости.
- Кощей приходил ко мне, шальной, за буханкой, сказал, Алену укололи, - с сожалением говорил он, - ничего не объяснил, но у вас тут днем шумно было, в Томск поехали, думаю с Наташей вашей.
Все переглядывались, Кристина осела прямо на ступеньки, трясущимися руками достала пачку сигарет, с третьего раза прикурила.
Вокруг повисло молчание. Такое глухое, тяжелое, что даже ветер перестал шелестеть молодыми листьями, теперь остается только ждать.
Ждать в этой тревожной, вязкой тишине.
Ждать, молча, глотая тревогу.