36 глава.
Утром, на обрыве, туман, как простыня, накрывал землю. Холод с земли лез в кости, Кощей приходил в себя, медленно, как будто возвращался из черно-белого сна в еще более бесцветную реальность.
Веки тяжелые, в теле пустота, все липнет, губы, пальцы, мысли, он не чувствует времени, только боль, но не телесную. Ломка, как внутренний пожар. Рядом валяются шприцы, Жук курит, смотрит вдаль. Васька дрыхнет, укутавшись грязной курткой, как в кокон. Вся троица будто вырвана из времени, застывшая, ненужная.
Кощей с трудом садится. Голова будто прибита гвоздями к шее. Желудок тянет, пальцы дрожат.
Стыд.
Вот оно, грязное, мерзкое, липкое. Не перед Аленой даже, перед собой. Он сдался. Снова. А ведь почти вылез, почти стал человеком.
- Ну че, проснулся? - усмехается Жук.
Кощей не отвечает. Жук тянется к нему, передает бутылку с водкой.
- Хлебни, - говорит Жук, - полегчает, сбить пока не чем.
Кощей берет бутылку делает пару больших глотков, закуривает.
- Слушай, - говорит Жук, - у меня знакомый в соседней деревне остался, варит как надо, чисто, мягко, чуть покайфуешь и снова огонь в глазах, давай сгоняем, час пути, не больше.
Кощей не отвечает, закрывает лицо руками. Хочется выть, исчезнуть или вовсе умереть.
Он не знает, как вернуться домой, как посмотреть Алене в глаза, как объяснить, что снова проиграл.
Он выдохся.
Но глубоко внутри, за этим слоем боли и дерьма еще что то тлеет. Маленькое. Упрямое. Живое.
- Мне нельзя, - с трудом выдавливает он.
- Ну, как знаешь, - говорит Жук, закуривая,- но у тебя есть два выхода или дальше ломаться, или поехать и перебить ломку, ну хоть на время.
Кощей молчит. Смотрит на землю под ногами. Обрыв. Ниже, кусты, камни, река, вода в ней мутная, серая и страшно вдруг не от высоты, а от того, насколько просто можно все закончить. Его трясет, ломка берет в тиски.
Жук уже стоит у машины, жмурится на свет.
- Ну че, поехали? - спрашивает он, качнув ключами.
Кощей молчит, смотрит куда то в сторону, в никуда.
- Ты ж сам говорил, -продолжает Жук, - не отпускает, ну вот и не дергайся, зачем тебе домой, ты уже все проебал, че туда переться?
Жук хлопает дверью Нивы, включает зажигание, мотор фыркает.
- Последний раз зову, Кощей, потом сам ковыляй, там у нас дозняк, девчонки, а тут что? - усмехается Жук, - домик, борщ и мокрые глаза?
Кощей не двигается, только моргает часто, от боли, от злости на себя. Он молчит, как будто застывший в позоре, Жук пускает дым, смотрит на него с полуулыбкой и резко давит на газ.
Нива плюет гравием, уходит вниз по склону, Жук даже не оглядывается, остается тишина. Только ветер с реки и Кощей, один. Совсем один.
Он медленно ложится на бок в траву, обнимает себя за плечи тряска усиливается, рвет изнутри.
Стыд. Позор. Тошнота.
Но еще и слабый, мерзкий голос в голове "А может надо было с ним? Все равно все проебал" Он зажимает уши руками, не хочет слышать себя, но себя уже не выключишь.
Туман уже развеялся. Солнце бьет в лицо, обрыв остался за спиной, он нашел в себе силы встать и идти, он трясется, голова раскалывается, желудок пустой, ноги ватные.
Ему кажется, что не дойдет, не сможет, но назад некуда, а вперед страшно. Он спускается вниз, по тропке, мимо кустов, мимо вороньих криков. Идет тихо, еле волочит ноги, иногда просто стоит, дышит тяжело, с хрипом. Ни воды. Ни еды. Ни сна. Только сожженные нервы и совесть.
- Как они там? Алена поняла? Валера ударит наверное и будет прав, - спрашивает он сам у себя, - Алена скажет хоть слово или просто не посмотрит больше?
Каждый шаг, как через болото, он идет вдоль лесополосы, потом по пустой проселочной дороге. Собаки лают издалека, машины не попадаются. Только пыль, обеденная жара и он сам с собой. Иногда кажется, свернуть бы, уйти снова уколоться и умереть где то в траве.
Но ноги несут вперед, будто по инерции, он вспоминает, как Алена гладила его по руке ночью, тихо, думая, что он спит, когда очередные призраки из прошлого не давали ему уснуть. А теперь все это сломано, из за одной дозы, из за одной слабости.
Он идет, заворачивает за знакомую березу, уже ближе, поле у деревни, дом скоро.
Страшно.
Он бы предпочел сейчас встать стенка на стенку с другой группировкой, заточку под ребра, нары, но только не эти глаза. Не Алены. Не брата.
Поворот, один, второй и вот он дом, Кощей подходит ближе, собака лает как на чужого.
Скрип калитки и в доме его видят. Туркин выглядывает в окно на звук и сразу, без слов, резко вылетает из дома, босиком.
- Ах ты сука, - только и успевает сказать, прежде чем бьет по лицу.
Кулак влетел в лицо, хлопок сухой, сильный. Кощей даже не закрывается. Просто глотает удар, пошатнулся, но не упал.
- Ты че, сдохнуть решил? - орет Туркин, - ты че, блять сделал, мы тебя тут ищем, Алена с ума сходит, я всю деревню на велике объехал.
Он снова замахивается, но Кристина сзади, резко, обнимает, оттаскивает.
- Валера, хватит, - шепчет она, - все, он вернулся, хватит.
Туркин, тяжело дыша, пятится, злой, до дрожи, до скрежета зубов. Кощей стоит ровно, кровь из губы, лицо белое, глаза темные, пустые, одежда грязная и мятая.
Алена вышла на крыльцо, она не плачет, не говорит. Только смотрит. Сквозь него, куда то мимо. Она держится за перила, как будто только это мешает ей упасть. Лицо будто из воска. Ни злости. Ни боли. Ни надежды. Пусто.
- Прости, - тихо говорит Кощей смотря на нее.
Алена не отвечает, Кристина держит Туркина, но тот вырывается, отходит в сторону, закуривает, его трясет от злости, желваки ходят ходуном.
Вова с Наташей сидят на лавке, молча, без слов, это все глубоко семейные дела, в которые как им кажется, не стоит лезть, за калиткой появляются Марат с Айгуль, со школьными портфелями, веселые, но как только видят сцепку у крыльца замолкают. Марат напрягается, Айгуль инстинктивно прижимается к нему, воздух будто натянут.
Кощей стоит на дорожке и только стыд, живой, голодный, сжимает его за горло, он сделал самый трудный шаг, вернулся.
Туркин тяжело дышал, выдыхая дым, смотрел на брата, как на что то сломанное, но еще дорогое.
- Давайте без концертов на улице, - все таки говорит Вова, - а то вся деревня будет вкурсе.
- А ты блять думаешь его ни кто не видел? - срывается Туркин, - как чухан по всей деревне полз, ты посмотри на него.
- Валер, пожалуйста, успокойся, - Кристина подходит к нему, вцепляется в предплечье, - главное вернулся.
- Ага, - выдыхает Туркин и развернувшись к Кощею кланится, - спасибо братец, что домой пришел, а не подох где то под забором.
Все вошли внутрь, дом дышал тишиной, густой, давящей. Та тишина, которая не от спокойствия, а от усталости, нервной, измотанной, почти безысходной.
На кухне снова зашуршала Наташа, она сильно резала зелень, как будто в этом было спасение, нож стучал по дощечке ровно, без остановки тук-тук-тук, как капельница, в кастрюле булькало что то мясное.
Вова сел за стол, перед ним раскуроченный утюг, утром кто то из соседей снова притащил, он не отказывался, паяльник потрескивал, жало шипело, когда он вытирал его о мокрую тряпку. Он не смотрел ни на кого. Просто молча продолжил чинить.
У окна встала Кристина, закурила, смотрела в никуда, вроде на двор, а картинка мылилась. Рядом Туркин, тоже с сигаретой, бесчисленной по счету, курил жадно, зло, как будто хотел выкурить гнев. Он все еще был готов сорваться, видно по плечам, по челюсти, сжатой так, что скулы белеют.
Кощей сидел в углу. На табуретке, сгорбленный, глаза мутные, кожа серая, его бил пот, лоб мокрый, руки дрожали. Он ломался и от черняжки, и от стыда. Каждая минута длилась, как час.
Алена сидела за столом. Молча. Руки на животе, не гладит как обычно, не держит. Просто будто охраняет, она не смотрела ни на кого и это было страшнее крика. В глазах пустота и недоверие. Не к нему. К себе. Как будто думала "как же я могла в это поверить?"
Марат с Айгуль устроились в углу с учебником истории. Айгуль шевелит губами, водит пальцем по строчке, но ничего не запоминается. Голова гудит от тишины. Марат смотрит на старшего, на того, кого уважал, а теперь он даже боится смотреть всем в глаза.
Кощей чувствовал их взгляды, он хотел уйти, но ноги не слушались, а еще, стыд не отпускал.
Туркин вдруг рванулся от окна кинув бычок в жестянку, даже не затушив. Шумно вдохнул, как перед прыжком с обрыва и заорал, не истерично, а по мужски, яростно.
- Ты вообще, сука, понимаешь, что натворил?
Все замерли. Кощей не поднял головы, только плечи дернулись.
- Алена беременна, ты понимаешь, нет?
Туркина трясло от злости.
- Ты должен был быть для нее человеком, с которым не страшно, опорой, рядом с ней всегда блять, а ты где был?
Голос его дрожал. Он уже не кричал, а почти плакал от бессилия.
- Я же смотрел на тебя всегда как на пример, ты вытащил меня из ямы, из пьянок, - отчаянно продолжал Туркин, - ты держал все и всех, целый блять район, а теперь смотришь в пол как чушпан сраный.
Туркин обошел стол, ткнул пальцем в живот Алены, не жестко, бережно, аккуратно.
- Тут твой ребенок, Кощей, мать твою, - орал Туркин, - как ты мог, а?
Кощей чуть дернулся, но не ответил.
- Ты знаешь, что она ночью не спала, сидела на кухне, тихо, что бы никто не слышал, как она ревет, ждала тебя сука с самого вчерашнего утра?
Туркин подошел к Кощею, сел на корточки, пытался заглянуть в глаза.
- Ты все поставил на кон ради чего? Ради укола? Ради черняжки?
Наташа застыла у плиты, Кристина отвернулась к окну. Вова щелкнул паяльником, но не поднял глаза, Марат с Айгуль сидели не двигаясь. Алена все так же, руки на животе, взгляд в стену.
- Ты мой брат, понимаешь? - тихо спросил Туркин, - за что ты так со мной, с ней?
Туркин резко встал, отвернулся, глотая злость. Пошел на крыльцо, хлопнул дверью.
Он сел на лавку у крыльца, тяжело дыша. Смотрел в землю, будто там были ответы, кулаки дрожали, он был полон ярости, но уже не на брата, на бессилие.
Через минуту вышла Кристина, в домашних тапках, в одной футболке, молча подошла, он не поднял головы. Она просто села ему на колени, обняла, прижалась щекой к его голове. Он сжал ее, крепко, больно вдавливая пальцы под ребра, дышал тяжело, но уже не срываясь.
Кристина гладила его затылок, будто маленького.
- Я с тобой, - шептала она, - ты все правильно сказал.
И ей самой было больно, но не от того, как сильно он ее сжимал. Больно было за него, рвущегося изнутри, за сестру, за будущего племянника или племянницу, за Кощея, который ломал себя и за весь этот хрупкий мир, который едва держался.
Алена встала со стула, молча, прошла в комнату, легла на диван, отвернулась к стене уткнувшись лицом в одеяло и просто закрыла глаза. Не чтобы уснуть, а чтобы не видеть.
Тихо дышала, стараясь не расплакаться. Она очень устала и телом, и душой.
Кощей остался сидеть, как был, но через пару минут набрался сил и встал, пошел за ней, медленно. Дверь не скрипнула, будто сама открылась. Он подошел к дивану и сел рядом, на пол. Как пес, которого выгнали, но он все равно остался. Смотрел в пол, плечи подрагивали, ломало, сильно ломало.
Он не произнес ни слова, не посмел, он просто сидел рядом, потому что ближе нельзя. Потому что слова не спасут. Алена не смотрела на него, хоть и слышала, но и не прогнала.
И этой тишины было достаточно, чтобы понять, прощения нет, но шанс, может быть.
К вечеру, Вова затопил баню, из трубы ровно шел дым, он подкинул еще дров, хлопнул дверью, вытирая руки об тряпку. Посмотрел в дом, в окне мелькнул силуэт Кощея, сгорбленный, он курил, пальцы дрожали.
- Кощей, - негромко зовет Вова, тот не отвечает, но поднимает голову, - пошли, баню натопил.
- Не надо мне, - хрипло отвечает Кощей.
- Надо, - жестко отрезал Вова, - чистый хоть будешь, может полегчает.
Кощей тушит бычок, берет полотенце и идет к выходу, Наташа молча сует ему банку с домашним квасом, он кивает и идет в баню.
В бане жарко, Кощей сидит на нижней полке, голый, хрупкий какой то, как скелет, на котором не держится прошлое.
- Ложись, - командует Вова, доставая веник из таза.
Кощей без слов ложится на живот, Вова начинает медленно, ровно хлестать веником.
- Щас все выйдет, - говорит он.
- Что выйдет? - хрипит Кощей.
- Вся дрянь, - отвечает Вова.
- Она не в теле, она в голове, - шепчет Кощей.
Пар жарил, Кощей стиснул зубы. Вдруг из глаз потекли слезы, не из боли, из слабости.
- Я не хотел, Володь, - хрипло говорит он, как покаяние, хотя бы перед другом.
- Знаю, - Вова продолжает хлестать его вериком.
- Я просто, - вдруг признается Кощей, - я устал быть сильным.
- Тогда ложись в гроб, это единственное место, где можно быть слабым и что бы тебе все простили, - жестко говорит Вова, - ты не жалуйся мне, ты не один, у тебя брат, женщина, ребенок в ней, мы тоже рядом.
Кощей закрывает глаза, сил совсем нет.
Ночью в доме, мрачная тишина. Все живы, но все трещит по швам.
Туркин ворочается во сне, подушка мятая, одеяло сползло, он скрипит зубами, Кристина проснувшись, тихо гладит его по спине. Он дргается. Мечется.
- Тише, - она целует его между лопаток, - тихо, я рядом.
Он не слышит, но успокаивается.
Алена все так же лежит на боку с взглядом в стену, смотрит в темноту, ребенок внутри шевелится.
Кощей сидит в кресле, сгорбился, голову уронил на грудь, он спит, дышит тяжело.
- Мам, - вдруг шепчет он во сне, - мам, прости меня... мам... я опять... мам..
Алена приподнимается, смотрит на него, не дыша, он дрожит. Слезы текут по лицу.
Она не выдерживает, поднимается, подходит, осторожно обнимает его за голову, прижимает к груди.
Кощей не просыпается, но дыхание выравнивается. Он вжимается щекой в ее живот, будто слышит, как бьется еще одно маленькое сердце.
Алена мечется в своих мыслях, по взрослому, по женски. Она любит его, любит так, как ни кого не любила.
Но ей больно. Чертовски больно и она не знает, сможет ли простить.