28 глава.
Деревня в которую прихали ребята была большая, только вот фонари зажигались не каждый вечер, да и автобусы ходили через день. Домик был старенький, но с печкой, рядом баня, сарай с дровами и шумная собака, которая гавкала на все подряд.
Все обустраивались, как могли, Туркин устроился на лесопилку, Кристина в ларек. Вову взял в мастерскую, местный электрик, он быстро его принял, узнав, что тот тоже служил в Афгане, Наташу взяли в медпункт, неофициально, просто помогать местному врачу. Алена тихонько востанавливалась, она много молчала, думала, часто выходила на улицу просто так, постоять у забора, посмотреть на сугробы, на небо.
Никто не спрашивал друг у друга, что будет дальше. Все и так было понятно. Документы у всех были новые, чистые. Работа есть, крыша над головой есть, но равно было ощущение, что они не приехали, а спрятались.
Дни шли. Снега навалило по колено, в магазине из новогоднего мандарины и Советское шампанское.
Валера притащил елку с лесопилки, кривенькую, но свою, они украсили ее старыми игрушками найдеными на чердаке. Радио ловило одну волну, там говорили, что то про реформы, про новый год, про надежду. Говорили спокойно, как будто все в порядке.
Но тишина в головах не проходила.
О Кощее никто не говорил вслух, будто боялись.
По вечерам топили баню, парились, а после дружно пили чай на кухне, кто то рассказывал что то смешное, из прошлого конечно и будто все тревоги уходили на второй план.
- Знаете, - как то сказала Алена, глядя в окно, - иногда кажется, что все это не с нами было, будто мы как в кино.
- Ага, только вот ребенок у тебя настоящий будет, - буркнул Вова, ставя чайник.
- Настоящий, - усмехнулась она, поглаживая живот.
До нового года оставалось два дня, на улице завывал ветер, в доме потрескивали половицы. Вова топил баню, Наташа жарила оладьи. Туркин чинил замок на сарае, Алена дремала у печки, Кристина молча сидела возле сестры.
Все было спокойно. Почти.
У каждого в голове было много вопросов, а ответов, ни одного, но жить приходилось дальше. Просто. Без лишних слов.
- Идите с Валерой в баню, - Вова вошел в дом, следом Туркин.
- Да, идем, - кивнула Кристина и собрала полотенца и сменные вещи, а после выскользнула из дома.
Пар шел густой, с запахом березовых веников и старого дерева. Кристина сидела на верхней полке, укрывшись простыней, волосы собраны, на щеках румянец от жара. Туркин подкинул еще воды на каменку, с шипением взвилось облако пара, на секунду стало трудно дышать, он сунул веник в ведро с холодной водой.
- Ну и придумал ты, - выдохнула она, - с веником в такую жару.
- Так и надо, - усмехнулся он, - по правилам, мы же теперь в Сибири.
Он сел напротив и их колени почти коснулись друг друга.
- Тебе не жарко? - прошептала она.
- Становится, - он тяжело выдохнул.
Кристина провела пальцами по шее, медленно, как будто просто вытирала пот, но он почувствовал это в животе. Все сжалось. Тугим, звериным желанием. Сколько раз он засыпал рядом, сдерживая себя, чувствуя ее дыхание, слыша, как она поворачивается на кровати и не трогал. Потому что опасно, потому что не время, потому что если начнет, не остановится.
- Я не могу больше, - вдруг сказала она, - я как будто схожу с ума от тебя, мы рядом и будто не рядом.
Он молча притянул ее к себе. Нежно, но с внутренней злостью, за все, что было, за то, что могли погибнуть, за то, что молчали так долго. Она обняла его, прижалась, горячее тело дрожало от напряжения, от усталости, от желания.
Поцелуй вышел не красивым, сбивчивым, жадным, как будто они оба вспоминали, что живы. Руки искали друг друга вслепую, дерево полок скрипнуло под движением. Никаких слов, только дыхание, требование, хватка.
Он поцеловал ее, как будто хотел запомнить на всю жизнь ее вкус. Ее губы, влажные, дрожащие, впивались в него в ответ. Он держал ее за затылок, вплетаясь пальцами в мокрые волосы, а другой рукой стянул с нее простынь.
Пар ложился на их разгоряченные тела. Он сполз на колени, целуя ее грудь, шею, живот, срывая дыхание, забывая, где он.
Она выгибалась, цеплялась за его плечи, ногтями. Они не сдерживались. Он поднял ее на руки, прижал к себе и усадил на полог, она сжалась под ним, напряглась, потом расслабилась, выгнулась, прижалась.
Он вдалбливался в нее всем телом, сжимал запястья, бедра, оставлял отметины на распаленной жаром коже.
Это была не просто близость это было возвращение. Отчаянная попытка вспомнить, кто ты, когда рядом свой человек. Это было срывающее голову желание, накопленное неделями. Боль, голод, любовь, все сплелось.
Они не занимались любовью. Они возвращали себе право чувствовать. После месяцев страха, бегства и тишины.
Когда они одновременно закончили, Туркин взяв Кристину на руки вынес ее в предбанник, гладил ее мокрые волосы, целовал кончики пальцев, щеки, плечи. Она касалась его губами, как будто благодарила за то, что он есть.
- Я люблю тебя, - тихо сказала она.
- Я тебя больше, - прижимая ее ближе отвечал он.
И за шепотом, тишиной, в глухой ночи, где то вдали замерцал слабый свет, может, надежда, а может, просто отблеск пламени из печи.
Алена сидела у окна, подогнув под себя ноги, кутаясь в старый шерстяной свитер, в котором пахло чужим домом. Ветер стучал по стеклу и будто бы что то шептал. Снег, как пыль, ложился на подоконник снаружи, и тишина была такая глухая, что слышно, как скрипит бревно в стене.
Она смотрела в белизну и думала, что, возможно, именно сейчас он идет по какому то холодному коридору. Может, стоит у окна, курит и точно так же думает о ней. А может, лежит в какой нибудь казенной койке, руки за голову и ему снится ее лицо, как она улыбается или морщит лоб, когда сердится. Или, может, он забыл уже, стер все из памяти, потому что так проще.
Ее трясло, но не от холода, от внутренней тревоги, которая жила в ней с тех самых пор, как она узнала, что его закрыли. Все остальное было как фон. Туркин с Кристиной зашли с бани смеются, Вова с улыбкой курит в приоикрытую форточку около печи и смотрит на Наташу, которая что то варит на ужин и тихо напевает новогоднюю песню, а у Алены внутри пусто. Пусто и больно.
Иногда ей кажется, что она сойдет с ума. Что проснется и окажется в той больнице, где лежала, что все, что было потом, выдумка, защита. Но тогда она вспоминает, как он держал ее руку, когда пробрался в палату, как говорил тихо, почти не дыша. Как смотрел, будто держится за нее, а не наоборот, как гладил живот.
Слезы скатились сами, она даже не заметила, они не были истеричными. Тихие, взрослые слезы женщины, которая слишком долго держалась.
- Ты только живи, где бы ты ни был, живи, - неслышно шептала она, - а я подожду, сколько надо, подожду, только вернись ко мне.
Она прижала пальцы к губам, как будто хотела передать ему по воздуху поцелуй, а потом закрыла глаза и прислонилась лбом к холодному стеклу. Снаружи завывал ветер, а внутри все звенело от одного чувства. Она скучала по нему до боли, до дрожи, до безумия.
***
Квартира встретила его холодом и запахом пыли. Все было на месте, будто он просто вышел в магазин и вернулся, даже майка в которой спала Алена валялась на не заправленом диване. Но что то было не так, как будто воздух выдохся. Стены выглядели чужими, пол скрипел по другому, даже окна не пускали свет, как раньше.
Кощей бросил плащ на пол, прошел по комнате взад-вперед. Не мог сидеть, не мог лечь, не мог даже просто стоять. Тело ломало, не снаружи, изнутри, как будто нервная система начала гнить. Он бросил давно, он вытерпел уже столько, но сейчас, в тишине, без шума камеры, без чужих шагов и голосов, ломка пришла, настоящая, с дыханием страха.
Он дрожащими пальцами вытащил сигарету из пачки, прикурил, глубоко втянул. Курево отвлекало, пусть на миг. Он снова зашагал, мимо стола, дивана, шкафа, стены. И снова. И снова.
Пальцы подергивались, тело просило хоть что нибудь, хоть на секунду выключить сознание. Он знал эти срывы. Знал, как легко сказать себе "один раз можно, ни чего не будет", он знал, как это кончается.
- Нет, черт, нет, - прошептал он, опускаясь на край дивана, - уперся локтями в колени, закрыл лицо руками.
Мысли от ломки метались к Алене.
Беременная. Живая. Где то в Сибири. Может, сейчас спит, свернувшись под одеялом или сидит, как раньше, с кружкой чая, пальцами обводит край. Может, вспоминает его или уже научилась не вспоминать, чтобы не болеть.
Он не знает, видел ли хоть раз беременных женщин, не в кино. В жизни. Когда от этого живота, твоего, от этой новой жизни, все ломается внутри и в то же время выпрямляется.
Он боится. Да, боится. Что опоздал. Что все испортил. Что ей будет лучше без него, что он все еще тот же с тенью под глазами, с этой дрожью, с памятью, в которой больше крови, чем света.
Он хотел к Алене. К той жизни, где снег за окном не пугает, где ребенок будет спать в доме, где тихо. Где можно держать за руку и не ждать выстрела. Где можно больше не быть авторитетом с улицы.
Кощей сел на пол, облокотился о диван. Закрыл глаза, пальцы дрожали, но он держался. Не потому что сильный он просто не мог иначе.
Теперь он жил не только за себя.