Красивое имя,Арсений..

Примечание к части от автора с фикбука

«Вот и вce. Неплохая получилась история. Интересная, весёлая, порой немного грустная, а главное - поучительная. Она научила нас быть смелыми и не бояться вызовов, которые готовит нам жизнь. Помогала нам добиваться поставленных целей, несмотря ни на что. И самое важное - она научила нас по-настоящему любить и не сходить с пути, следуя за своей мечтой»

Наверное, заканчивать работу под монолог Макса из «Кухни», сама по себе авантюра не для слабонервных.

Но это финал, и мы прожили эту историю вместе.

Все мои слёзы (от любви и просто слёзы) вы увидите в авторском послеслоге в эпилоге (это следующая глава, держу в курсе), а здесь я не буду оставлять много слов, потому что все слова вложены в финальную часть.

***
Аэропорт похож на конвейер: желоба, рукава, фильтры. Громадная перемалывающая система, которая уничтожает ауру, — но она же порой выявляет её. Столько отправлений, столько прибытий; попробуй отличи простое прощание от агонии, друзей от любовников. Людей охватывает волнение, они обнимаются, смотрят друг на друга, целуются. Что означают эти мокрые глаза? Жду тебя в субботу? Прощай навсегда?

[1]

— Арс, — Ира мило улыбнулась, протягивая однокласснику конвертик, — это тебе, — Попов хотел его сразу же открыть, но девушка слегка толкнула его плечом, словно лишний раз напоминая, что это подарок и открыть его надо потом. — Там ничего серьёзного, но пусть будет. Можешь в самолёте распаковать,можешь в Москве уже, мне не принципиально, просто не здесь.

Он обнял её, и Павел Алексеевич, стоящий позади, достал телефон, чтобы всех сфоткать вместе.

— Кузнецова, отлипни уже от Арсения, пожалуйста, и встаньте как-нибудь подальше, а то вы не поместитесь в кадр! — мужчина активно жестикулировал, подгоняя Диму ближе к ребятам, чтобы он уместился. — Ну встань, — Позов присел на коленку, а Антон практически улёгся на холодную плитку. — Да не ты! — парни синхронно дёрнулись, пытаясь понять, к кому обращался Добровольский. — Короче, оба встаньте!

Оба заулыбались во все тридцать два, всё ещё внимательно слушая педагога, который отчаянно старался выстроить кадр.

— Кать, Диму дёрни за рукав, он загораживает Оксану.

— А, то есть то, что мы сзади стоим за Антоном, это вообще ничего? — Ира обиженно надула губки, выглядывая из-за новичка.

— Я вам давно сказал, что надо следить за тем, что у нас тут происходит, так нет, стоите, воркуете там, — Павел Алексеевич продолжал бурчать, не понимая, как лучше поставить всех учеников, чтобы никто не затерялся на фотографии.

— И ничего мы не воркуем, — Арсений только лишь пожал плечами на двусмысленный взгляд Шастуна.

Одноклассники в итоге выстроились чуть ли не по росту, оставляя Попова в середине.

По сути, вся эта сцена походила на типичный утренник в детском саду, правда, вместо забавных детских песенок в «Пулково» какая-то женщина по громкой связи постоянно что-то щебетала, напоминая, на какой рейс за какую стойку регистрации надо проходить.

Утренник напоминал скорее «Новогоднюю ёлку» со Снегурочкой и Дедом Морозом, и неважно, что ни той, ни другого здесь было не найти. С каждым новым стуком от чемоданных колёс будто и время начинало стучать. В каждом предмете. На каждых часах. В каждом смартфоне. И даже в висках. Так бывало в детстве, когда до выхода на сцену перед родителями в детском садике ты слегка трясся, наблюдая ту забавную женщину в пиджаке с микрофоном, которая рассказывала про предстоящее мероприятие, подготовленное педагогами вместе с детьми. Весь этот мандраж для кого-то превращался в адский стресс, и из зала за кулисы прибегала какая-нибудь мамочка с огромным начёсом и красным блеском на губах, чтобы успокоить своего ребёнка, а для кого-то становился тем самым моментом повышенной ответственности, когда надо за пару минут повторить выученный стишок и напеть мелодию песни. Родители обязательно доставали фотоаппараты, чей-то папа становился в проходе с навороченной камерой, готовясь снимать весь утренник на видео. Учительница музыки начинала играть на фортепиано, и это означало, что представление начнётся совсем скоро.

Женщина с микрофоном договаривала свою речь, и звенел звонок, напоминая детям о том, что пора поправить свой костюм зайчика, снежинки и лисёнка и пора выходить. Воспитательница просила всех взяться за ручки, и под восторженные аплодисменты умиляющихся родителей котики, медвежата и кошки выходили на сцену.

Арсений не раз вспоминал своё детство за последние несколько недель, и этот шумный аэропорт с каждой минутой всё больше погружал его в эти ощущения. Такие наивные, но отчего-то дорогие воспоминания он несколько раз пересказывал одноклассникам, сидя в квартире у новичка. За трое суток бесконечных разговоров они успели обсудить всё, что могли. И в последний вечер девятого января, прежде, чем заехать за чемоданом на Просвещения, обсуждали своё детство, проведённое где-то на стыке двух эпох.

Двухтысячные оставили прямой след на формировании каждого из этих ребят. Рождённые в 2003–2004, такие маленькие и смешные, они впитывали постсоветские установки и заряжались веяниями нового века. И утренники в детском садике у всех были одинаковые, и мам все так же ждали, поглядывая в окна на крупные снегопады, и санки домой тянули, прося родителей покатать их ещё раз по Невскому проспекту, и с ледяных горок спускались в Юсуповском парке. А летом...летом все ездили к бабушкам и дедушкам, помогали лепить пирожки, пачкались в муке, стремились помочь стирать вещи, а потом вывешивали их на улице на верёвках сушиться. Все играли во дворе, заходя домой только поесть, и просили маму вынести «попить». Все катались на велосипедах по двору, ездили на море, начинали общаться с ребятами из других домов и жили свою, простую, постсоветскую жизнь, слушая Пугачёву из кассетных магнитофонов, подпирая шифоньер, изучая узоры на коврах, висящих на стене.

Это и объединяло: общие сплетённые судьбы, поездки в одни места по путёвкам, которые выдавались родителям на работе, знакомый вкус свежего хлеба из магазина, запах новых наклеек, которые мама приносила в садик, громкий звук проезжающих мимо машин на перекрёстке у Аничкова моста.

Общее детство, общие эмоции, пронесённые через годы, общие разговоры, общее воспитание — всё было общее, и потому понятия о дружбе с самого детства казались всё такими же смешными детям, пусть и уже одиннадцатиклассникам, какими-то главенствующими и устоявшимися.

Их учили помогать, учили быть рядом, учили делиться. Их воспитывали на советских мультфильмах, фильмах и музыке 80-х. Их учили любить.

И они научились любить.

Любить мамин вермишелевый суп, любить смотреть мультики, пока собираешься в детский садик. Любить играть со сверстниками в песочнице. Любить морозный воздух. Любить своих друзей. Любить своё хобби. Любить свою жизнь с её оплошностями.

Любить снег за окнами.

Вот и сегодня снег и правда шёл за огромными панорамными окнами.

Даже подарки обещались, прямо как в те времена, когда в пять лет ты ждёшь предновогоднего чуда и ёлку в городском ДК, прямо как в те времена, когда ты выбираешь себе костюм на утренник и вечером скучаешь, пока мама крутит бигуди. Когда ждёшь, пока отец найдёт для костюма зайчика незаменимый атрибут — свой галстук.

Арсений на всех праздниках был очаровательным лисёнком, хотя Елена очень просила выбрать костюм зайца. Но мальчика было не переубедить, и на последнем своём утреннике он блистал в рыжих шортиках с белой полоской сбоку, пышным хвостиком, прилепленным к резинке шорт, в яркой жилетке и «в мягких рукавицах, как полагается милой лисице». Арсений помнил, что так говорила мама.

Антон всегда был медвежонком и ни разу не жалел о своём решении. Ему до безумия нравился коричневый комбинезон и застёжка прямо на животе. Он обожал этот забавный бежевый кружок на пузе. Когда он падал на спину, натягивая меховую шапочку с ушками до конца, то становился похож на маленького настоящего мишку. Однажды он так уснул под ёлкой, когда родители повели детей к сладкому столу, а воспитатели разбрелись беседовать друг с другом. Наталья нашла своего сына только через полчаса, подняв на уши весь детский садик. А ребёнок был и рад проснуться под ёлкой и получить свой набор конфет от Деда Мороза, который был приготовлен специально для него.

Ирочка обожала свой костюм снежинки и каждый раз просилась танцевать вместе с мальчиком Денисом, который сопротивлялся вставать с ней на вальс. Мама всегда ей говорила: «Ты — снежинка, а не льдинка, потому улыбайся», и маленькая девочка с тех пор всегда улыбалась. Она отдавила Денису ногу на своём утреннике, зная, что он нажаловался воспитательнице, что его дразнит Кузнецова. С тех пор девочка поняла, какая тактика поведения — верная.

Оксана наряжалась в зайчика. Она бегала в серых шортиках с белым пушистым маленьким хвостиком, дёргала за ниточки, чтобы шевелились ушки на её шапке, и смеялась, смеялась, смеялась. Папа её всё время поправлял, что девочки не должны быть такими гиперактивными, а она только улыбалась на это, продолжая носиться вокруг ёлки со своими одногруппниками.

Диму мама всегда просила быть более раскованным, не стесняться. Но даже костюм волка ему в этом не помогал. Он плохо себе представлял злющего волка с круглыми красными очками на переносице. Пока все танцевали, мальчик мирненько уплетал конфеты, сидя рядом с концертмейстером за фортепиано, и просил сыграть ещё несколько мелодий. Этот волчонок всегда любил музыку.

Арсений мало внимания обращал на происходящее в аэропорту, на носящихся туда-сюда людей, на злющего Добровольского, который просил всех встать и перестать разговаривать. Парня будто и не волновало табло, на котором его рейс значился третьим в списке, и к стойке регистрации уже активно двигались пассажиры.

Он знал, что больше всего сейчас ему хотелось бы остаться рядом с этими людьми. Даже не так. С этими зайчиками, медвежатами и снежинками.

Он лишь прокручивал в мыслях последние три дня, разговоры,бесконечное обсуждение всех тех тем, от которых обычно ограждают друзей. Проведя дни за простой болтовнёй, прерывающейся лишь из-за сна и походов в магазин, Арсений больше не мог сосредоточиться ни на чём другом, стоя теперь рядом со своими одноклассниками у панорамных окон, за которыми валил снег.

Ему всё так же виделись больше не взрослые одиннадцатиклассники, с большей частью из которых он прошёл почти всю школьную жизнь, а эти очаровательные малыши в костюмах из детского сада.

Он просто очень хотел, чтобы этот новогодний утренник не заканчивался.

А сценарий утренника заканчиваться не собирался.

Ира всё-таки всучила Арсению свой конверт с фотографией и открыткой, Дима под Новый год отдал коробку с прекрасными изданиями сборников Ахматовой и Бродского, а Катя и Оксана обменялись блестящими пакетиками со своим одноклассником на последней маленькой тусовке на квартире у Антона.

В роли восторженного родителя, бегающего повсюду с камерой за своим чадом, выступал Добровольский, который уже около минуты чуть ли не матерился шёпотом, так и не догоняя, как вместить в кадр резко вытянувшихся молодых людей, которых ещё недавно со школьного двора забирали мамы, и куда попросить встать очаровательных девушек (пусть и в своих дутых пуховиках), которые пару лет назад больше походили на пятиклашек, нежели на учениц старшей школы.

Попов видел своего классного руководителя теперь совсем родным человеком, наверное, таким же, как и бабушку, которая приезжала на все мероприятия в детском саду и школе вместо мамы. Вот и сейчас, Елена уже ехала на поезде в Краснодар, Олег выезжал из дома в Шереметьево, а Павел Алексеевич стоял здесь, живой и искрящийся, пытаясь запомнить каждую секунду до расставания со своим любимым учеником.

— Так, Антон, отойди либо вбок, либо как-то присядь, — Попов дёрнул его за рукав, не позволяя ринуться в сторону.

Позов приобнял Катю, Оксана и Ира наклонились, новичок и куратор взглянули в эту секунду друг на друга, проигнорировав «скажите сыр».

Так они и получились на нескольких фотографиях чинно смотрящими друг на друга.

— Это твой рейс А678? — Дима поднял глаза на табло, наблюдая, как у стойки регистрации пассажиров собиралась очередь.

— Да, типа того, — Арсений хмыкнул, будто и не придавая никакого значения происходящему.

Классный руководитель подошёл к ребятам, ласково улыбнулся и подтянул к себе своего ученика, заставляя того протянуть руки для объятий.

— У меня ещё минут пятнадцать есть, — Шастун отошёл в сторону, нервно снимая и надевая кольца.

Катя проскользнула мимо тучной женщины с чемоданом и подошла к новичку, как-то внезапно утягивая его в разговор.

— Это тебе так кажется, народ быстро разойдётся, — Добровольский кивнул в сторону стойки регистрации. — Паспорт на месте?

— На месте.

— Билет?

— Тоже тут.

— Сообщишь, когда прилетишь, — Павел Алексеевич пожал руку Арсению и ещё раз крепко обнял. — И ещё, не забудь, пожалуйста, скинуть мне ссылку на твой профиль в Скайпе.

— А мы будем так заниматься? — Попов удивлённо взглянул на педагога, сдерживая искреннюю улыбку. — Зумы уже не в моде?

— Зумеры в моде, судя по всему.

Оксана с Димой поглядывали на убитое лицо Антона, на Катю, которая крепко держала его за руку, и уже собирались к ним идти, зная, что прощальные речи классного руководителя могут занимать до получаса. Все так думали, учитывая, что даже на классном часу мужчина всех задерживал, поскольку начало темы встречи растягивал на минут двадцать.

Добровольский несколько раз повторил своему ученику всю процедуру сдачи контрольных, зачётов, куда скидывать задания и как подавать документы в Москве для проведения экзамена в другой школе. Общеорганизационные моменты заняли чуть ли не половину времени, отведённого для того, чтобы сказать друг другу «до свидания», но судорожные хождения Шастуна вместе с Добрачёвой из стороны в сторону напрягали уже даже Арсения, потому тот на каждую фразу Павла Алексеевича находил моментальный и чёткий ответ, и все вопросы, касаемые школьных моментов, решались раза в два быстрее.

— По экзамену ты понял, по связи со мной тоже, по гугл-классу тоже, — мужчина загибал пальцы, словно вспоминая, ничего ли не забыл. — А, мы с тобой в среду и в пятницу встречаемся, помнишь?

— Павел Алексеевич, если я забуду, — он тяжело вздохнул, — а я не забуду после того, как вы мне напоминаете десятый раз про то, что у меня в среду русский, а в пятницу литература, то просто напишите мне где-нибудь.

— Так это уточнили, — Дима попросил Оксану глянуть, сколько осталось до конца регистрации, а сам отправился к Кате, уже даже не отвлекаясь на педагога, — ещё нам надо... — Попов, нервно постукивающий пальцами по ручке чемодана, начинал напрягаться, смотря на часы и уменьшающуюся очередь.

— Мы уже всё, что могли, уточнили, мне надо ещё со всеми попрощаться, а по поводу Зума или Скайпа я уточню.

— У нас будут теперь факультативы дистанционные, поэтому думаю, что я тоже как-то освою эти ваши программы, — он улыбнулся, — Ну, иди сюда, — мужчина крепко прижал к себе ученика, — не прощаюсь, потому что после каникул мы с тобой на русском увидимся.

— Хорошо, — Арсений только закатил глаза, удивляясь всё такому же неизменному поведению учителя.— И задание сделай.

— Как скажете.

Катя и Дима зыркнули в сторону одноклассника, напоминая о том, что время идёт, а самолёт такими темпами уже улетит. Антон стоял молча, поглядывая в окно и продолжая перебирать кольца. Он определённо нервничал, будто не понимая, куда себя деть.

— По поводу дат выпускного и «Алых Парусов» станет понятно ближе к апрелю, но на всякий случай после ЕГЭ сразу не уезжай никуда, — мужчина потрепал ученика по волосам и поднял глаза на остальных ребят.

Он максимально сдерживал эмоции, лишний раз даже не пытаясь говорить на более личные темы: учёба — организация — снова учёба. Потому что все знали, если Павел Алексеевич хотя бы на миллиметр переступит эту черту, дальше прощаться сложно будет всем.

— Арсений, мучить я тебя не перестану и писать тебе посреди ночи, потому что ты всё ещё в списках, не забывай. И если ты не будешь мне присылать проектные работы по физике, то... — Сурковой не дали договорить.

— Никаких мне поблажек, я понял, — они засмеялись, тепло обнимаясь.

Попову плохо верилось в то, что Оксана нашла время приехать в «Пулково» вместе со всеми, отпросилась у родителей со своих занятий, согласилась побыть рядом с Катей и даже ни разу никого не зацепила своим желанием всё контролировать.

Да может, и контролировать было нечего?

Он не мог понять, как так получилось, что та самая староста, которая постоянно капала на мозги своим «сдай», «доделай», «организуй», «помоги», сейчас прижималась всё сильнее, будто и не желая расцеплять объятия. Арсений редко задумывался о том, что с этой «занозой» он хотя бы сможет пообщаться, а представить, что Суркова приедет в аэропорт, напялит на себя улыбку, скрывая свой грустный взгляд, будет со всеми делать «капусту», согласится три дня провести у Антона на квартире, чтобы проводить одноклассника, казалось чем-то невозможным.

Но девушка и вправду сейчас смотрела в глаза Попову и так нежно держала его за руку, прося продолжать со всеми поддерживать связь, не бросать журналистику и не становиться «чёртовым москвичом, который пьёт латте на соевом молоке».

Парень за последний месяц часто задумывался о том, как будет выглядеть этот день, как всё пройдет. Мысли кидались из одной крайности в другую, но ни разу не представлялось, что в аэропорту соберётся вся компания во главе с Павлом Алексеевичем, что Катя и Дима будут убеждать Оксану и Иру, что их тоже хотят видеть, что Антон справится и тоже приедет, что теперь все вместе будут ждать посадки на самолёт.

То детское понятие «дружбы», которое столкнулось с жёсткой реальностью ещё в начальной школе, сейчас обретало свой истинный смысл.

— Я жду от тебя открыточки с Кремлём, понятно? — Суркова сатирично пригрозила кулаком однокласснику, хмуря брови.

— И календарик на четыре года вперёд.

— Тогда уж открыточку и четыре календарика, что мне в один запихивать-то все даты, за четыре года столько изменится, а я всё буду с одним календариком, — она ухмыльнулась, а Попов как-то помрачнел.

За четыре года столько изменится.

— Не подумал как-то, ты права, — Арсений отвернулся и непроизвольно поймал потускневший взгляд новичка, молча поправляющего капюшон толстовки, — четыре года это немало.

Девушке объяснять, что к чему, было не нужно.

Она чувствовала эту необъяснимую тоску, повисшую в воздухе.

— Ты же ещё вернёшься, — это был не вопрос, а скорее, уточнение, — с несколькими календариками.

— С несколькими, — парень обнял её и впервые за столько лет ощутил, насколько Оксана миниатюрная.

Она поднялась на носочки, слегка похлопала одноклассника по плечу и достала из сумки маленькую книжку в обложке.

— И что там? — Арсений слегка потряс упаковку, надеясь, что оттуда ничего не выпадет, — или секрет? — он заманчиво взглянул на девушку, отчего та слегка повела бровью и саркастично вздохнула.

— Закладка, — Попов потянул за ленточку, но Суркова его остановила, больно ударяя по руке.

— Да за что! — одноклассник аж отпрянул, тряся ударенной рукой и надеясь, что больше ему не прилетит за его чрезмерный интерес.

— Закладка к «Маленькому принцу», — Дима и Катя подошли ближе, позируя Павлу Алексеевичу, который продолжал фотографировать чуть ли не каждые две минуты с разных ракурсов. — Я знаю, что ты читал, — она сразу отрезала желание Арсения сейчас разъясняться и в очередной раз взглянула на свои серебряные наручные часы, стрелка на которых бежала с какой-то неимоверной скоростью, — поспрашивала тут у всех, каких авторов любишь, какие произведения, ну мне Антон и сказал про «Маленького принца», — девушка продолжала ещё что-то говорить, но парень уже не то чтобы слушал, раз за разом поглядывая на новичка, бездумно ходящего туда-сюда за спинами ребят. — Короче как-то так, я и сама сразу подумала подарить тебе эту книгу, а тут удачно совпало. Это коллекционное издание с закладкой-пёрышком, стилизованное под состаренные книги, — Попов сунул подарок в шоппер, ещё раз нежно обнимая одноклассницу, — ты же у нас эстет, вот и любуйся теперь.

— А почему ты решила сразу именно эту книгу дарить? — Арсений заинтересованно рассматривал Суркову, которой было непривычно такое количество близкого контакта с людьми за несколько минут. Она смущённо опускала глаза в пол и начинала крутить свой тонкий браслет на правом запястье, когда кто-то очень долго с ней говорил, либо заставлял её откровенничать.

— Потому что ты такой же, — а объяснять, что она имела в виду, было и не нужно.
— Лис? — Попов ухмыльнулся, но медленно краснеющие щёки Оксаны всё-таки заставили парня спокойно её поблагодарить и дальше не мучить. Он наклонился к её уху, надеясь, что Катя и Дима слегка отодвинутся и перестанут стоять вплотную, игнорируя вообще любое личное общение людей. В этой компании определённо царил коммунизм. Или постоянный детский утренник. Это ещё уточнялось. — А вообще, без шуток, спасибо тебе огромное, это важно.

— Будешь хранить? — и хоть Суркова спросила это как-то саркастично, но Арсений чувствовал, что знать это ей было важнее всего.

Они оба перешли на шёпот.

— Поставлю на свою полочку в квартире, я специально папу попросил выделить часть свободную в стеллаже, — парень кинул взгляд на рюкзак, — вот там книг пятнадцать, немного, но всё, что смог увезти. Из них большая часть подаренная. Те, что я сам покупал, у меня в Питере остались и пусть тут будут, а подарки, они же знаешь, часть энергии людей передают. С кем-то я уже не общаюсь, но эти произведения и то время, когда мне их дарили, я прям ценю. Вот и забираю с собой.

— Здорово всё-таки, — она робко протянула руку для рукопожатия, будто боясь, что это будет лишним. — Я там приклеила на форзац ещё письмо маленькое, прочтёшь по приезде.

Оксана становилась совсем другой, когда речь заходила о чём-то, что она очень ценила.

Так она ценила отклик больше всего в своей жизни.

И из своего образа стальной леди она превращалась в героиню романов девятнадцатого века, ранимую и скромную, боящуюся лишний раз поднять глаза на человека, с которым разговаривала. Арсений всегда знал, что в ней что-то было настоящее, пусть и скрытое годами строгого воспитания и постоянной муштры. Но иногда она позволяла себе быть собой. И тогда Попов чувствовал, что в этом человеке сосредоточено многое, разве что скрытое под семью замками.

Катя печально улыбнулась, глядя на ту Оксану, которую знала много лет назад, и подошла к одноклассникам, показывая на время на табло.

Очередь всё быстрее двигалась к стойке регистрации, и мерзкий голос каждые пять минут вещал, сколько осталось до закрытия паспортного контроля. Арсений знал, что может не успеть и что в отведённые им пятнадцать минут на прощание не укладывался уже никто.

— Спасибо ещё раз.

— Меня ждёт папа у выхода, я ему позвоню отойду, — Суркова кивнула всем ещё раз и направилась в сторону бистро, чтобы заказать себе кофе и перезвонить отцу.

Добрачёва и Позов стояли в обнимку, теперь сильнее прижимаясь к Попову.

Павел Алексеевич подошёл к Антону, положил ему руку на плечо и повёл ко всем остальным, словно чувствуя, что оставлять парня одного сейчас, — означает только обрекать его на бесконечный круговорот мыслей.

— Мы на весенних каникулах приедем, если всё сложится, — Дима аккуратно взял Катю за запястье, надеясь, что она не утонет в эмоциях прямо здесь, хотя её дрожащие скулы говорили об обратном, — всё, что я тебе хотел сказать, уже сказал, а от всех этих официальных прощаний никому не легче.

— Иногда ты бываешь прав, — Арсений засмеялся, а одноклассница лишь отвернулась, чувствуя, как эта дрожь стала постепенно переходить на губы.

— А ты не иногда бываешь занозой, — Позов отпустил девушку и сам подошёл к другу ближе.

— Поэтому хер меня вытащишь.

— Из дома или из своей жизни?

— А ты планировал вытащить меня из своей жизни? То есть вот так ты поступаешь с бедным и несчастным переселенцем? — парень закатил глаза, попутно пытаясь скрыть ухмылку.

— Господи боже, ещё и слово какое подобрал, «несчастный переселенец». Я тебя так в контактах перепишу, — Дима достал телефон и демонстративно стал искать чужой номер. — Я, конечно, выпаду в осадок, когда мне среди ночи позвонит «несчастный переселенец» с припиской «не брать», но меня это не остановит.

— У тебя ещё и приписка там будет?

— Была.

Одноклассники крепко обняли друг друга, будто и не чувствуя это неприятное тоскливое ощущение от осознания, что на этом история заканчивается.

Конечно, начнётся новая, и будет ещё много других.

Но одна конкретная подошла к концу, и последняя глава в ней осталась прочитанной.

Почти.

Дима перешёл на шёпот, намереваясь сказать Попову что-то, чего не должна была услышать стоящая рядом Добрачёва, которая сейчас была настолько сильно погружена в свои мысли, что не реагировала ни на одно касание Иры, молча за ней наблюдающей.

— Мы будем рядом, — они стояли друг напротив друга, теперь последний раз пожимая друг другу руки, — и, пожалуйста, держи в курсе, как устроишься и что там решишь с МГУ-шными курсами, ну, и как будут дела идти с экзаменами.

— Мы это уже обсуждали.

— Никаких «прошлых жизней», только настоящая, помнишь?

Позов протянул однокласснику мизинец, таким простым и детским способом закрепляя уговор.

— Помню.

Катя повернулась к ним, кивая Ире в знак того, что всё нормально.

Но из всей этой компании Добрачёвой, наверное, было ненормальнее всех.

И дело было даже не в том, что благодаря одному странненькому брюнету, обожающему литературу, в её жизни всё-таки появился статус «в отношениях», и даже не потому, что он натолкнул её на мысль о постоянном желании быть удобной, а не жить в своё удовольствие, и не потому, что они за последние полгода провели за разговорами бесчисленное количество времени.

Нет, просто эта очаровательная робкая девочка знала, что, кроме Димы и Арсения, никому доверять так сильно она уже не сможет.

Её последняя попытка стояла возле терминалов и говорила с отцом по телефону.

— Я буду скучать, — и больше никакие слова были не нужны.

Катя крепко повисла на шее у одноклассника, чувствуя такой родной и потому болезненно знакомый яблочный аромат чужого одеколона.

Попов поцеловал её в щеку, слегка отстранился, чтобы просто заглянуть в эти глаза и увидеть что-то важное, но вряд ли кому-то, кроме них, понятное.

Он смотрел на неё, такую хрупкую, боящуюся отпускать и настолько сильно опасающуюся больше никогда не найти того, кто сможет услышать и послушать, что и у самого по телу начинали бежать неприятные мурашки.

Эта дрожь шла откуда-то изнутри, и даже в этом тёплом зале ожидания казалось, что где-то около входа раскололся ледник, затапливающий всё помещение ледяной водой.

— Ну вот, теперь ты заставляешь уголки моих губ опускаться, — Арсений ненавидел нарушать чужое личное пространство, но не убрать Катины волнистые пряди волос с лица он не мог. Хотелось видеть глаза. И её эмоции. И надеяться, что она улыбнётся.

Только вот улыбалась она через силу, потирая влажные веки.

Макияж слегка размазался, а водостойкая тушь оказалась не такой уж и водостойкой.

Если бы Катя могла себе позволить плакать, она, наверное бы, уже давно бы стояла в туалете, вливая в себя ту бутылку воды с пустырником, которую пришлось везти в аэропорт «для особых случаев».

Но вот только не было ни времени, ни сил, чтобы сейчас привлекать внимание к своим эмоциям, бесконтрольным слезам и прочему.

И потому как-то непроизвольно глаза покраснели, и так же непроизвольно по щеке скатилась одинокая капля.

Попов жестом попросил Диму встать поближе, и теперь, стоя в своём маленьком, но таком уютном кругу, Арсений крепко прижимал ребят к себе, чувствуя, что конкретно этих людей ему будет больше всего не хватать.

Этой безграничной заботы и какой-то безусловной любви, в которую рядом с одноклассниками хотелось верить.

— Там осталось человек десять, — Позов кивнул в сторону очереди, — и тебе ещё нужно дотащить чемодан.

— Разберёмся, — улыбка улыбкой, но сил на то, чтобы продолжать играть, уже не оставалось. Парень молча стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Его водило от перенапряжения за последние несколько дней, от постоянных стрессов, и голова сейчас гудела ещё сильнее, чем часом ранее, — постойте ещё немного, я и так пока не понимаю, как сейчас собираюсь идти в этот коридор к самолёту, зная, что вы не уйдёте раньше, чем я взлечу, и эти напоминания лучше не делают.

— Арс, мы уже всё, что могли, с тобой обсудили, сто тысяч раз поменяли название у нашей общей беседы: и «брошенками» были, и «провожающими», и «питерской интеллигенцией», ночью мы даже решили, что теперь мы «полупитерская-полумосковская мафия», ещё десять минут нахождения рядом друг с другом мы не выдержим.

Дима пытался разрядить атмосферу, но в этом импровизированном кругу напряжение росло в геометрической прогрессии, а тяжёлые шаги Антона позади вообще не разбавляли эту тоскливую картинку.

— Десять минут — это тоже что-то.

Попов выжидал.

Он действительно боялся идти прощаться с Антоном, и почему-то именно в эту секунду, бок о бок с людьми, которые были рядом с начала этой истории (почти что драмы Нетфликса или СТС, на крайняк), этот страх рос всё больше.

Катя знала, что долгие объятия «на троих» определённо не были вызваны резким желанием последние минуты побыть рядом.

Она прекрасно понимала, что одноклассник следовал одной простой теории: чем меньше ты побудешь с человеком, которого ты любишь, перед отъездом, тем менее больно будет человека отпускать.

Но, как всегда, эта фраза оставалась лишь красивой фразой для постов в социальных сетях, а в реальной жизни всё обстояло несколько иначе.

— За десять минут, точнее, уже девять, мы не решим мировые вопросы, не взломаем Пентагон и так и не выясним, чем ты отравился, когда тебе было девять.

Позов расправил складочку на свитере Попова и повернулся к Кате, надеясь, что хоть та сейчас не начнёт говорить о том, что каждая секунда значима.

Но девушка и не собиралась.

— Мне важно постоять сейчас именно с вами, потому что я потом сяду в самолёт и начну пиздецки загоняться, если вы ещё не поняли мой план, — Арсений ухмыльнулся, запрокидывая голову.

— За два вечера, из которых около пяти часов мы обсуждали, что тебе пора скачать плейлист «для расставания», потом — что нужно будет отследить все пять стадий, включая депрессию, агрессию и принятие, и что к финалу тебе стоит выложить драматичные истории, где ты будешь рыдать, есть ложкой мороженое из огромного контейнера и смотреть «Папины дочки», — Позов несколько раз оглядывался в поисках Павла Алексеевича, но Ира и Оксана, что-то обсуждающие возле бистро, только кивнули и указали в сторону туалетов, чётко давая понять, где и кто находится. — Мы твой план поняли «от» и «до».
И снова слышался смех.

Усталый и печальный.

Одноклассники всё ещё активно пытались не показывать друг другу, что внутри разрывало на такие клочки, что даже тряпичную куклу из этих ошмётков было бы не сшить.

У Кати так и не получалось унять свои мысли, а очередные въедливые тревожные размышления заполоняли весь организм, не позволяя рукам переставать трястись, а глазам — краснеть.

— А знаешь, что ещё важно? — Добрачёва хмуро взглянула на Арсения, заставляя того слегка сжаться от пристального взгляда.

— Не надо, — Дима наклонился к её уху, надеясь, что девушка не взболтнёт лишнего на эмоциях, но уже было поздно. — Кать, правда, — она одёрнула руку, разрывая круг и подходя к Арсению чуть ближе.

— Ещё важно не делать вид, что если ты с нами не постоишь ещё десять минут, то сдохнешь, — новичок даже поднял голову, не ожидая такой резкой смены тона голоса одноклассницы. — Мы ещё успеем всё обсудить, ты успеешь ещё кучу раз позвонить каждому, свяжешься с Павлом Алексеевичем и покидаешь мне фотки Москвы, до окончания регистрации реально остаётся мало времени.

— Я просто хотел нормально попрощаться, не кипишуй, — Попов оправдывался, но знал, что Катя была права в каждом своём слове.

Он не хотел поворачиваться.

И элементарно боялся встретить родные зелёные глаза.

— Со всеми, кроме Антона, судя по всему.

— Ребят, брейк, — Дима встал между ними, судорожно поглядывая на часы и дёргая Добрачёву в сторону.

Но его остановили.

— Поз, подожди, всё нормально, — Арсений положил ей руку на плечо, своим жестом показывая, что готов услышать.

Попов знал, что услышать сейчас, наверное, важнее всего.

— Арс, — она встала на носочки, приближаясь к чужому лицу совсем близко, — ты Куприна читал?

Тот слегка опешил, не совсем понимая, к чему это было сказано.

— Ну, — его перебили.

— «Олесю» читал?

— Да, нам же задавали на факультативе, — парень недоверчиво взглянул на девушку, прокручивая в голове тысячу и одну мысль, — ты сейчас решила узнать у меня мнение о стиле повествования Куприна?

Катя закатила глаза, лишний раз подмечая, насколько Попов иногда становился беспросветно нелогичным человеком.

— Я просто фразу одну вспомнила, пока тут с вами стояла, — она стала заправлять волнистые пряди за уши, таким образом скрывая волнение. — В конце произведения, по-моему, я уже не помню, была строчка про то, что разлука для любви является чем-то по типу ветра для огня, — и до Арсения, наверное, только сейчас дошло, о чем говорила девушка, — маленькую любовь она тушит, а большую раздувает ещё сильнее. И я подумала, что это очень метафорично по отношению к вам двоим, — она улыбнулась, уже не объясняя, кого конкретно имела в виду. — Типа, мне не приходилось расставаться даже с друзьями на долгое время, но я знаю, что я бы тоже боялась прощаться и боялась бы этих последних разговоров, — одноклассница крепко сжала руку одноклассника и молча повернула голову в сторону Антона. — С друзьями всегда проще прощаться, чем с человеком, которого любишь.

— Ты же знаешь, что я вас люблю не меньше.

Арсений пытался вставить слово, но ему не дали.

— Не меньше, просто по-другому, — теперь и Арсений смотрел на Антона, не зная, что и ответить. Тот лишь поднял тяжёлый взгляд, игнорируя маячащих рядом Оксану и Иру. — Я тебе ещё на балконе сказала, что ты заслуживаешь быть счастливым.

— А Антон заслуживает нормально с тобой попрощаться, — и встрявший в разговор Дима поставил финальную точку.

Попов теперь не мог отвернуться.

Теперь ему что-то мешало.

— Мы обещали быть рядом с ним, когда ты улетишь, а тебе стоит побыть с ним хотя бы сейчас, — Катя нежно погладила руку одноклассника, прижимаясь к его груди. Сердце громко стучало, и даже дыхание потеряло свой заданный ритм. — То, что мы все стоим сейчас здесь, уже говорит о том, что мы справились.

— И вы справитесь.

Позов никогда не был сентиментальным человеком, но даже он в этот момент не мог держать себя в руках, тяжело потирая глаза.

— Вы не меняетесь, — и очередные крепкие объятия на троих.

Они простояли так несколько минут ровно до очередного объявления о том, что всех пассажиров рейса «Санкт-Петербург — Москва» просят пройти к стойке регистрации.

Добрачёва присела на диванчик, молча заливая в себя ту самую бутылку с пустырником.

Ей нужно было держать лицо перед Поповым.

И уверить его очередной раз в том, что он поступал правильно.

Девушка много сомневалась и во многом была не согласна с тем, что делал Арсений, но она знала, что то, что выбрало его сердце, — постфактум верно.

И тот, кого выбрало его сердце, — единственный верный человек.

Она чувствовала эту боль каждой клеткой своего тела, и даже Дима, разделяющий это состояние, лишь отрешённо молчал, глядя на застывшего возле лестницы одноклассника.

Они стояли с Антоном друг напротив друга и всё не решались заговорить.

— Держишься? — Позов хотел спросить «зачем вообще начали об этом говорить», но получилось совсем по-другому.

Добрачёва могла ничего такого не делать, могла не заставлять Арсения переступать через себя.

Но когда-то он в Солнечном доказал ей, что любить можно просто так.

Теперь и она доказывала ему, что и счастливым можно быть тоже — просто так.

— Видишь, — прошептала она, — они только посмотрели друг на друга, но слова им уже не нужны, — эта фраза разрезала тишину. Катя говорила не с Димой, и даже не с собой. Она думала вслух. — Они знают, что сейчас они одни в целом мире, несмотря на этих носящихся туда-сюда сотрудников аэропорта и этих людей с чемоданами. Это и есть любовь, Дим. Вот именно поэтому я не дала ему возможность упустить единственный шанс ощутить это здесь, а не на расстоянии.[2]

***

— Эй, — Антон почти не смотрел на одноклассника, ёжась от холода у приоткрытого окна.

Они нашли тихое место в конце коридора, где никого, кроме грузчиков, было не встретить.

Павел Алексеевич пообещал, что за пять минут до закрытия регистрации позвонит, а Ира в случае чего займёт очередь.

Все знали, что этот разговор не должен был волновать никого, кроме двоих.

— Эй, — новичок как-то непроизвольно повторил действия куратора, и теперь они стояли, облокотившись на стену и медленно переплетая пальцы. — Планируешь, чтобы самолёт без тебя взлетел?

— Почему это?

— Ну, — Шастун подошёл ближе и положил голову на чужое плечо, прижимаясь всё ближе. — Как минимум потому, что ты даже не помнишь, кому отдавал билеты, а ещё мы прошли половину «Пулково», чтобы прийти сюда, и обратно топать минут десять, это раз, — он не планировал заканчивать говорить.

— Это было два.

— Чего? — на Арсения взглянули два удивлённых глаза.

— Говорю, что это два, потому что первая причина, как мы выяснили, что я кому-то всунул свой билет, а вторая, что я выбрал самый дальний коридор во всём аэропорту, — Попов ухмыльнулся, пропуская руку в мягкие светлые волосы.

Оба на секунду замолчали, понимая, что времени и правда осталось совсем немного.

Антон впервые за столько лет, после переезда из Воронежа, после тяжёлого лета, после очередных расставаний на вокзале, теперь задумался о том, как может опустеть город с отъездом одного человека.

Он искренне боялся не той секунды, когда Арсений исчезнет из поля зрения где-то в туннеле, ведущем в самолёт, а тех злополучных минут, когда придётся выйти из «Пулково» и понять, что домой нужно будет ехать в одиночку.

Что из школы придётся возвращаться самостоятельно.

Что больше некому будет ругаться на гель для душа с запахом морского бриза.

Люди — они же остаются в наших сердцах не потому, что дарят нам дорогие подарки, куда-то нас водят и осыпают приятными словами, нет, мало кто любит за какие-то геройские поступки. Любят за запах чужой хлопковой футболки, любят за смешное выражение лица, когда пудра попадает на нос при готовке кексов, любят за самые тёплые улыбки, любят за простые родные объятия. Любят за моменты.

И отпускать тяжело, потому что всё, что остаётся, — довольствоваться старыми воспоминаниями.

Ведь не услышишь больше в своём доме гневных криков о том, что чай остался только старый, купленный ещё летом, не посмотришь вместе «Служебный роман», лишний раз сопереживая Людмиле Прокофьевне, не увидишь распластанного в ванной одноклассника, который не заметил порог, и больше не поговоришь под бутылку вина на крыше.

Расстояние тем и опасно, что оно губит ощущение человека рядом.

И остаётся только его эфемерный образ.

Может, именно поэтому новичок и куратор, которые, на самом деле, давно утратили эти статусы, молча сжимали друг друга в объятиях, тяжело дыша.

Может, потому и не искали нужные слова. Антон знал, что не хватит и всех слов в этом мире, чтобы удержать. Он не говорил, зная, что эти попытки будут бессмысленными.

И, наверное, ему даже не нужно было удерживать.

Арсений сам не хотел прощаться.

Арсений знал, что самую большую жертву в своей жизни он уже совершил, — улетал от того, кто был ему больше всего дорог.

И прочитанные вчера письма Маяковского Лиле Брик отчего-то сейчас отражались в сознании ещё яснее, чем вчера.

Как ужасно расставаться, если знаешь, что любишь и в расставании сам виноват.

— Приезжай только, — финал.

Воздух рассекли такие тихие слова, ясно очёртившие — финал.

— До выпускного меньше пяти месяцев, — Попов улыбнулся, оглядываясь по сторонам.

Люди мимо практически не проходили, разбираясь со своими чемоданами: кто-то бежал к терминалам, кто-то заказывал такси из аэропорта домой, а грузчики устало катили тележки.

До двух потерявшихся друг в друге душ никому не было дела.

— А что будет после выпускного? — Арсений больше всего боялся, наверное, именно этого вопроса.

— После выпускного что-то изменится.

— Ты окончательно для себя решишь остаться в Москве, вот что изменится, — новичок коснулся тёплыми губами шероховатой щеки и как-то неожиданно для себя, в первый раз, очертил своими пальцами чужой подбородок, — просто примешь это, и станет проще.

На него смотрели совсем по-другому.

Это теперь был взгляд не того Арсения, с которым пришлось познакомиться прошлой зимой.
Перед ним стоял человек, который умел любить.

И он больше не боялся этого чувства.

— Ты имеешь в виду, что я не вернусь в Питер и приму, что жизнь здесь останется просто жизнью здесь, — и тихий вздох. — Ещё дополни, что я через время просто буду вспоминать о десятом и об одиннадцатом классе как об определённом периоде жизни. Ты сейчас хочешь сказать, что в Москве я начну новый этап.

И на Попова теперь смотрели совершенно по-другому.

Это теперь был взгляд не того Антона, которому Павел Алексеевич попросил показать школу.

Перед ним стоял человек, который не боялся себя.

И теперь умел доверять.

— Так и будет, переезд — это всегда про новый этап. А дальше у тебя будет университет и всякое такое.

Арсений никогда не видел новичка таким — отчего-то умиротворённым и окончательно смирившимся.

Родные пальцы нежно поглаживали щёку, изредка задевая кончик носа, и всё изучали, изучали, будто не касались ни разу.

— Тох, — и снова прозвучала эта вариация имени. Такая родная и такая почему-то болезненная, — у меня есть ощущение, что ты думаешь о том, что после выпускного я закрою гештальт и типа, отчеркну школьное время, — теперь Шастун целовал, уже даже не задумываясь о людях, проходящих по лестнице в другом конце коридора. Целовал, зная, что это была последняя возможность. Попов его больше не останавливал. — И тебя вместе с ним, да?

Ему кивнули, уже даже не пытаясь спорить.

Одноклассники только сейчас осознали, что больше не боялись говорить о своих страхах.

— Со стороны это и правда звучит мерзко, я думал, что будет как-то мягче, — они внимательно разглядывали друг друга, стараясь запомнить каждую деталь, каждую морщинку, каждую родинку. — Но мы же оба понимаем, что ты будешь поступать в Москву, что там у тебя отец и большие перспективы в журналистике, да и после школы у нас многие разъедутся, как и планировали. Дима с Катей вон всерьёз задумываются о том, чтобы потом съехаться, и непонятно ещё, в какие вузы они собираются. Ира на туризм, Оксана пойдёт в семейный бизнес и тоже что-нибудь выберет в этой сфере, мы все перешагнём и пойдём дальше.

Арсений местами улавливал в этом взгляде Антона из прошлого года — зашуганного и боящегося говорить правду.

И теперь это било ещё сильнее.

Этот парень и так слишком многих и многое потерял за свою короткую жизнь.

— Послушай, пожалуйста, — Попов крепко сжимал ладони, касаясь носом шеи одноклассника, — новые этапы не подразумевают полный отказ от прошлого. Я за три дня с вами это понял.

— Но ты стремился именно к этому до всех разговоров.

— Потому что мне казалось, что будет не так больно отпускать,если всех и всё отчертить и поставить на этом жирный крест, — носы столкнулись, и теперь новичок и куратор прижимались друг к другу лбами, постепенно переходя на шёпот.

— Сейчас ты должен сказать, что это так не работает.

— И это так не работает, да.

У Арсения зазвонил телефон.

И это значило только одно — заканчивалась регистрация.

— Во время моего отъезда мы все поменяемся, и бессмысленно думать, что расстояние ничего не изменит. Но кардинально другими мы не станем, и мир не рухнет, даже когда закончится школа, а мы поступим в вузы, — Попов улыбался. Глаза выдавали всю подноготную, но улыбка на его лице уверяла в том, что всё будет хорошо.

Потому что по-другому быть не могло.

— Расстояние меняет многое, Арс.

— Его всегда можно сократить, — у Антона заканчивались все доводы «против» при виде этих глаз, при безграничном ощущении тепла в этих объятиях. — И если тебе недостаточно моих аргументов, то я тебе скажу одну такую интересную вещь, но папа знает в двух словах о том, что есть один человек, к которому я могу без объяснений купить билет на сапсан. Так что с сокращением расстояния серьёзных проблем не должно быть.

— Твой папа знает что? — за это удивлённое выражение лица и ухмылку парень был готов отдать всё, что у него было.

— А это уже обсудим завтра, — они жались друг к другу всё сильнее, — и пожалуйста, помни о том, что факультету киноведения во ВГИКе очень нужен один высокий парень, обожающий Тарковского.

— Мне бы ЕГЭ сначала сдать нормально.

— А мне улететь.

И всё, что им осталось, — хаотичные поцелуи, знаменующие прощание.

Теперь точно последнее.

***

Арсений держал в руке паспорт и билет, готовясь идти к трапу.

Он ненавидел эти секунды, когда последние слова сказаны, но разорвать момент расставания не можешь.

Может, именно поэтому он приезжал почти всегда к отправлению поезда, а теперь судорожно дожидался того момента, когда сотрудники попросят всех поскорее дойти до трапа.

Одноклассники крепко обнимали Попова, желая ему удачного полёта, и в случае чего обещали навести порчу на всех, если ему в салоне вдруг подадут рыбу.

Павел Алексеевич держал Антона за плечо, помня о просьбе Арсения в последней их личной беседе — по возможности поддержать.

Об этом помнил каждый человек в этой компании.

Никто лишних вопросов не задавал, но все знали, что эти двое как пингвины, друг без друга не существующие и держащиеся рядом всю жизнь.

Когда один оступался — другой всегда подставлял крыло.

Теперь хрупкие крылья подставлял каждый человек из этой компании.

На всякий случай.

Женский голос попросил всех пассажиров проследовать в сторону трапа, и в эту секунду Арсений почувствовал ту самую неизбежность, когда сказать «до свидания» приходится действительно для того, чтобы снова встретиться, а не из вежливости.

С этой разлукой сломалось одно крыло у обоих.

— Арс, — а дальше одноклассники вместе с Павлом Алексеевичем уже старались не смотреть в сторону новичка и куратора, лишний раз не изнуряя себя этими эмоциями, — напиши, когда приземлишься в «Шереметьево».

Катя крепко сжимала руку Диме, боясь, что она сейчас сама от количества сконцентрированной боли превратится в пылинку.

Ира и Оксана, несмотря на все свои недопонимания, держали друг друга за плечи, осознавая для себя, что всё, что они видели до этого дня на экране, — ужасно вылизанная и какая-то неправильная картинка.

Люди громко не расстаются.

— Напишу, — Арсений прошептал что-то ещё, но тёплые губы, робко коснувшиеся местечка возле уха, остановили любой бессвязный поток речи. Новичок знал, что центр зала ожидания в «Пулково» — не место для проявлений излишних чувств. Потому просто поправил ворот пуховой куртки и так аккуратно завязал узелки на шнурках чужой толстовки.

Попов знал, что теперь больше никогда их не развяжет.

— Тебе пора.

Одной секунды хватило, чтобы развернуться.

И чтобы снова дёрнули за руку.

Дёрнули и тихо проговорили самую главную фразу.

— Я никогда таких не встречал, Арсений, — громкий голос снова начал приглашать всех на посадку, — и уже никогда не встречу.

— Я тоже тебя люблю, Антон.

Попов провёл пальцами по чужой кисти, наконец, продиктовывая этими последними касаниями своё «до свидания».

Теперь он шёл с чемоданом к трапу.

А Добровольский в своих объятиях сжимал Антона, не позволяя ему смотреть на фигуру в смешной куртке, удаляющуюся всё дальше и дальше.

Уже у самого входа Арсений на секунду повернул голову.

Он хотел одного — поймать последний взгляд Антона.

Шастун отстранился от Павла Алексеевича, бегло посмотрел на людей, идущих с сумками, и где-то вдалеке увидел человека, который перевернул всю его жизнь.

Человека с самым красивым именем на свете.
И может быть, аэропорт, действительно, место свершения судеб. И неважно, из аэропорта какого города собирается взлетать самолёт. Хочется верить, что все, кто улетают, летят навстречу своему счастью.

Пусть летят.

С любимыми не расставайтесь!

Всей кровью прорастайте в них,

И каждый раз навек прощайтесь!

Когда уходите на миг!

***

Любовь готова всё прощать,

Когда она — любовь.

Умеет беспредельно ждать,

Когда она — любовь.

Эльдар Рязанов