Красивое имя,Арсений..

***

Антон валялся в кровати, очередной раз пересматривая «Доктора Хауса».

На экране кто-то снова умирал, Хаус саркастично молчал, иногда отпуская шуточки.

И дома снова воцарялась та странная и отчего-то до сих пор непривычная тишина, смешанная с голосами из сериала.

Мама, уехавшая в Воронеж на весь август, теперь не шумела в соседней комнате, ругаясь на всех и всё просто за то, что так и не могла вспомнить, куда положила свои украшения.

Даже дети во дворе, несмотря на разгар летних каникул, не кричали. Только слышался тихий топот, а за ним — иногда звенели цепи качелей.

В парке хозяева расслабленно выгуливали собак, поглядывая на тёмные тучи, которые предвещали скорое начало дождя. А на скамеечках сидели бабушки, что-то бурно обсуждающие.

Один день медленно перетекал в другой, напоминая собой скучное рутинное существование.

Но Антон впервые за долгое время чувствовал себя более-менее неплохо, если не учитывать усиливающуюся с каждым днём тревогу. Он не раз вспоминал ту волнительную сдачу всех ЕГЭ, невыносимые ночи в ожидании результатов, тусовку в честь высоких баллов, позволяющих поступить на бюджет, часы, проведённые в кафе на Невском вместе с Димой и Катей, которые выбирали квартиру для съёма, бессонные ночи в подготовке к творческим испытаниям и какое-то детское счастье при виде своей фамилии в приказе о зачислении.

У него получилось, и об этом знали все, кроме одного человека.

Казалось, что все стрессовые недели прошли мимо, оставив за собой лишь излишнюю тревожность и ночные кошмары с летающими пособиями, но мандраж так и не спадал.

Несмотря на то, что новичок поступал в первом потоке, как и большая часть одноклассников, все продолжали волноваться за тех, кто ещё ожидал списки, а Павел Алексеевич звонил чуть ли не два раза на дню, прося всех в срочном порядке обновлять сайты институтов.

Арсений на связь выходил редко, не только с классным руководителем и друзьями, но и с мамой в том числе. Елена не раз писала целые полотна Олегу с просьбой держать её в курсе происходящего, и в какой-то момент ей даже пришлось приехать в Питер на пару дней, чтобы взять билет на сапсан и своими глазами посмотреть на то, что происходило с её сыном в столице.

Эта встреча должна была что-то изменить, но изменилось и так уже слишком многое.

Женщина несколько дней провела с «Сенечкой», всё пытаясь выпытать у него ближайшие планы на жизнь. Но в ответ слышала только сухие баллы ЕГЭ и какие-то размытые фразочки по типу «Я ещё думаю, куда поступать». Она чувствовала, что разговор так и не выйдет на нейтральный уровень, а какой-то осадок от неприятного расставания зимой останется в виде незажившей раны. Своим «90 баллов — это, конечно, не 100, но тоже неплохо» Елена лишь напоминала Арсению, почему он выбрал переезд.

Попов сомневался первый месяц, потом времени на сомнения не осталось.

Повсюду маячили только тестовые варианты по литературе, бесчисленные часы занятий с репетиторами, уставшая Марьяна, которая не знала, чем помочь и как вытянуть парня из всей череды убивания себя работой и учёбой, отец, тщетно пытающийся наладить режим сна сына и уговорить его иногда выходить на воздух, социализироваться, а не только тонуть в делах, ну и ко всему, нескончаемые сообщения Димы и Кати, просящих не забывать писать.

Сколько бы Олег не вытягивал Арсения куда угодно, тот обычно молча зарывался в книгу, надеясь, что все эти знакомства с детьми писателей и «богемной московской тусовкой» закончатся как можно скорее.

Курсы по журналистике пришлось бросить, резко определив для себя, что от этой профессии он получил уже всё, что мог, в редакции. А ещё пришлось шокировать папу своим заявлением о нежелании поступать на журфак.

Но пролетевшие мимо три месяца делали своё дело, и у Попова в мыслях уже устаканивалась картинка, итог, к которому он так стремился.

Москва открывала много возможностей. ЕГЭ медленно переставал быть смыслом жизни, и работа прекращала заглушать накопленную боль. Подработка в театре, против которой выступала семья, вечера в «Иллюзионе» на первых рядах, ночные прогулки по «Маяковской», туда, ближе к Дому Булгакова и Патриаршим прудам, улетающие часы в книжных, а потом и на киноклубе.

Арсений не замечал, как компенсировал Антона в своей жизни его увлечениями.

Помимо чтения школьной программы, теперь вечерами в руки попадались «Лекции по кинорежиссуре» Тарковского, а в ванной в шкафчике обязательно стоял гель для душа с запахом морского бриза.

Об этом одноклассники почти никогда не говорили. Они вообще мало говорили после зимних каникул, созваниваясь раз в неделю, чтобы уточнить, что оба живы. Но эти разговоры стоили, наверное, намного больше, чем найдётся в сейфах банков.

Антон рассказывал, как Павел Алексеевич в очередной раз ругался на «Зум» и что он на полном серьёзе был готов выкинуть мышку в окно, потому что колёсико перестало ездить. Рассказывал про довольную Иру, которую заметил декан в университете, куда она ходила на подготовительные курсы, готовясь поступать на свой факультет, и предложил ей попробовать поучаствовать в олимпиаде. Она и поучаствовала, получив призёрство, позволяющее поступать с квотой. Рассказывал про Оксану, наконец-то решившую пойти против родителей и выбрать то, что ей по душе, а не то, чем ей велят заниматься.

А Арсений только слушал и очень редко выдавал своё «У меня всё в порядке».

Шастун знал, что не в порядке.

Знал, что этот парень в смешном свитере с оленями мог только привыкнуть, но расстояние не позволяло свыкнуться.

Антон часто думал о том, что куратор был прав, когда в аэропорту сказал, что все изменятся, но ошибся в одном — сам он не собирался меняться вообще. А новичок ошибся в том, что Попова сможет изменить Москва.

Нет, города их не меняли.
Они уже прошли череду трудностей и больше не ждали, пока море успокоится. Готовы были плыть в шторм, понимая, что вся их жизнь — одна сплошная буря.

Приезд Арсения в мае будто бы напомнил о том, что как раньше уже точно не будет, но и как дальше пока никто не понимал. Это означало, что теперь у них были вёсла, но море всё ещё волновалось, и как управлять этой расшатанной лодкой под угрозой потопления тоже было не ясно.

Выпускной, ЕГЭ, «Алые паруса», обратный поезд в Москву, поступление — для Попова всё было как в тумане.

Выпускной, ЕГЭ, «Алые паруса», поезд в Воронеж, поступление, поезд обратно — для Шастуна небо было чистое.

Они оба путались в происходящем, но находясь на расстоянии, всё же находили силы написать друг другу в конце недели семь раз «спокойной ночи» и «доброе утро», потому что забывали это сделать на протяжении рабочих дней.

Общее нахождение в постоянном, непрекращающемся стрессе упорно пыталось расцепить всех одноклассников в компании, и несмотря на то, что общение и правда сократилось, каждый из этой легендарной шестёрки знал, что друг у друга происходит.

Ну или почти.

Сейчас наступал тот период, когда вроде всё самое сложное прошло, а хроническая усталость наравне с апатией уже готовилась мило раскрыть свои объятия. Когда спала пелена из вечной подготовки и нервотрёпки, осталось лишь сожжённое поле с большими знаками вопроса «а как дальше?». И Антону этот вопрос задать было некому.

Арсений не отвечал ни в социальных сетях, ни на звонки уже около недели.

На взволнованное сообщение новичка Олег ответил простое «Он сдал вступительные, ждёт ответа. Позвонит тебе». И эту фразу Шастун перечитывал ровно семь дней подряд, проверяя каждое утро телефон в надежде на новое уведомление.

Но везде была тишина.

Пока никто не придавал этому серьёзного значения, и Антон не мог не отрицать, что его это бесило и раздражало. На тревожные размышления о том, что Попов уже мог тысячу раз сдохнуть, если что-то пошло не так, Дима лишь повторял своё «Не волнуйся, скоро тебе ответят, сам всё поймёшь», обычно эмпатичная Катя молча обнимала и намекала своими словами на то, что «волнение — это лишнее», Оксана только закатывала глаза, глядя на эти полуистерические размышления одноклассника, а Ира почему-то постоянно ухмылялась, поглядывая на Добрачёву.

Шастун чувствовал себя максимально неуютно, вспоминая всю ту ситуацию зимой.

И несмотря на то, что никто, кроме Димы, ничего тогда не знал, это не уменьшало очередные мысли о теории заговора.

Поэтому ничего не оставалось, как закидываться успокоительными, сильнее закутываться в плед, игнорируя петербургскую жару за окном, и досматривать шестой сезон «Доктора Хауса», наблюдая за его постоянными конфликтами со всеми. И с собой в первую очередь, разумеется.

Эту идиллию прервал безостановочный писк звонка, а за ним и малоприятный стук в дверь.

Антон даже проверил приложение с доставкой еды, пытаясь вспомнить всё утро, прокрутить поэтапно свои действия и где-то среди них найти тот момент, когда он заказал что-то из «Макдональдса».

Но кроме обещанного мамой нового стеллажа и посылки с почты, которые обещали привезти через неделю, больше никаких гостей никто не ждал.

Парень всерьёз задумывался о том, что его паранойя стала расти с каждым днём всё сильнее и сильнее, иначе он не мог объяснить, почему в его мыслях постоянно крутились двадцать пять вариантов о том, кто мог ломиться к нему в квартиру.

Если говорить совсем честно, Шастун был согласен даже на грабителя, лишь бы не слушать тётю Люсю с её заботливыми мотивами «узнать, как там сын Наташеньки один поживает».

Почему-то именно эта очаровательная женщина первой приходила ему на ум, ведь никто больше не мог приехать рано утром.

Учитывая, что под «рано утром» подразумевалось два часа дня, то да, определённо никто: Дима не успел бы вернуться из «Солнечного», Катя — из бассейна, Оксана целыми днями пропадала у папы на работе, отрабатывая свой «неверный выбор вуза», а Ира — это Ира, и последние несколько дней она только валялась в гамаке где-то в Карелии.

Антон накинул на себя рубашку, подошёл к зеркалу, поправил растрёпанную чёлку, взглянул на свои синяки под глазами и запахнулся чуть сильнее, подмечая для себя, что встречать кого бы то ни было полуголым — такое себе развлечение.

Если бы он знал, кого он увидит за этими дверями, то рубашку бы даже не надевал.

Арсений, сидящий на чемодане и продолжающий трезвонить в звонок, не убирая пальца, определенно выглядел как тот самый настырный «Котёнок по имени Гав».

— А ты чего тут? — первое, что пришло Шастуну в голову после минутного молчания, а если быть точнее, ахуевания и полного непонимания, убивать сейчас своего куратора или, наоборот, повременить.

— А ты не рад? — эта нахальная мордочка с изогнутой бровью так и излучала своё превосходство в этой ситуации.

Он демонстративно отодвинул локтём новичка, взял чемодан, занёс его в прихожую, снял с себя ветровку, разулся и почапал на кухню.

Если бы эту сцену снимали в кино, то заторможенность Антона определённо сыграла бы режиссёру на руку.

В его квартире, в разгар летних каникул, когда по плану у Попова было вместе с Марьяной и отцом снова рвануть в Крым, деловитым шагом по коридору шёл Арсений, поправляя растрепавшуюся чёлку.— Ой, ну и срач тут у тебя, — парень заглянул по пути в спальню. — Ты из дома неделями не выходишь? А это что? — Антон поспешил к двери, и последнее, что ожидал увидеть, — одноклассника с двумя мятыми футболками в руках, которые, вероятно, он только что поднял с пола. — Это в стирку.

Шастун всё ещё молчал, не осознавая, в какой момент его жизнь превратилась в чёртову комедию.

Даже не так — в оксюморон или как там, в этих тестовых вариантах на ЕГЭ было.

Короче, совмещалось несовместимое: спокойный и какой-то безмятежный Арсений, перемещающийся по квартире так, словно выходил на двадцать минут за молоком и недавно вернулся, и ошарашенный Антон, не понимающий, а как вообще разговаривать.

— А холодильник почему пустой? — Попов забросил футболки в корзину, а сам нырнул на кухню. Он буквально вёл себя как домохозяйка на полставки. И сказать по-хорошему, даже этого не стеснялся. — Тёть Наташа просила проследить, ешь ли ты вообще мясо или только чипсами своими питаешься.

Этот смех Шастун бы узнал из тысячи и этот голос, доносящийся в конце коридора, — тоже.

Так странно было ощущать взбалмошную жизнь, вновь влетевшую в квартиру и растворившуюся в ней в каждом уголке.

— Ты что, звонил моей маме?

Наконец, Антон слегка отошёл от шока, медленно доходя до стола и аккуратно облокачиваясь на спинку стула.

Такого подвоха в этой истории он определённо не ожидал.

— Она звонила мне.

— И о чём говорили? — новичок всё ещё плохо представлял, что Арсений стоял здесь, перед ним, настоящий, что-то там говорил, попивая водичку, и также беспардонно запрокидывал голову назад, чувствуя лёгкий ветерок из форточки.

Они только смотрели друг на друга, будто продолжая отыгрывать сценку из кино.

— Сначала много говорили обо мне, потом много говорили о тебе, потом ещё сто часов говорили о том, какой ты самостоятельный, потом делали ставки, через сколько твоя квартира превратится в барак, а, ну и под конец решали, ко скольки мне приехать, чтобы застать тебя дома, — несмотря на то, что Попов умел вовремя включать образ суки, но подходящий всё ближе Антон его навыки несколько сковывал.

Неделя молчания давала о себе знать.

— То есть вы ещё и ставили на меня?

— Ну допустим, — Шастун облокотился двумя руками на кухонную тумбу, не позволяя Арсению дёрнуться ни вправо, ни влево.

— И кто выиграл? — теперь ему дышали прямо в ухо.

— Я не буду разговаривать без адвоката, а ещё, прокурор, вы на меня давите, — почему у Арсения первой ассоциацией для таких ситуаций возникла ни сцена суда, ни сцена в каком-то баре, а чёртова сцена допроса, где откуда-то ещё взялся и прокурор, —сексуально давите, — Попов аж сглотнул, не ожидая такого близкого контакта.

На него вкрадчиво смотрели, касаясь носом скулы.

— Что вы там сказали, уважаемый обвиняемый?

— Это в чём я обвиняемый?

— В том, что сговорились с моей мамой, — Антон мог просчитать, как быстро руки одноклассника переползут с талии на шею, но сейчас даже не планировал этого делать, шумно дыша прямо рядом с чужими губами, не стесняясь, видимо, вообще ничего.

— Не только с твоей мамой, — Арсений осёкся, будто специально закусывая нижнюю губу.

Или не специально, тут уже было не разобрать.

И входило ли в план начать перебирать пшеничные локоны прокурору — тоже.

— То есть вы ещё и с Димой всё обсудили? Кто ещё знал, что ты приезжаешь, и мне не сказал?

В этой фразе не было явной обиды, скорее сильный интерес, как можно вообще такое провернуть и как заставить всех молчать, строить из себя невинных, а потом вот так — покрывать обманщика и не стыдиться этого.

— Если мы предположим, что все, то это прямо сильно плохо?

— Это прямо пиздец как сильно плохо, — Антон, неожиданно даже для себя, крепко обнял Попова, словно пытаясь проверить, настоящий всё-таки или нет. — Ты такой дурной, просто ужас.

— Да, Антон, тебе тоже привет, у меня тоже всё хорошо, и у Марьяны, и у отца, — но из объятий никто так и не планировал вырываться, прижимаясь сильнее к оголённой груди. — Конечно, спасибо, что поинтересовался.

— Не бузи, блин, ты у нас всё ещё обвиняемый вообще-то.

— А ты у нас всё ещё душный вообще-то, — Арсений его передразнил и чуть не получил за это, чувствуя на себе прожигающий взгляд.

Шастун больше не спрашивал «можно ли», Попову больше не нужно было давать согласия.

Эти простые, совсем детские поцелуи отзывались приятным откликом в сердце.

Они чувствовали друг друга так, как хотели давно.

Они боялись там, в аэропорту, больше никогда не ощутить такого простого счастья, когда вместо касания губ вы выбираете тишину, выбираете просто прислониться друг к друга лбами, крепко переплетая пальцы, и стоять так, чувствуя синхронное дыхание.

Наверное, это и есть та нежность, та полная отдача, которой так боялся Антон, когда первый раз дотронулся до своего куратора.

Наверное, это и есть то полное доверие, безграничная любовь, которой так боялся Арсений, когда первый раз почувствовал что-то рядом со своим новичком.

Они просто смотрели друг на друга, иногда легонько потираясь носами.

Этот простой жест уже давно вошёл в обиход, став каким-то личным, и, наверное, правильно было бы сказать «родным».

— А я поступил, — Попов лишь на секунду отодвинулся, не ожидая увидеть ничего, кроме удивления.

Но он видел ту эмоцию, которая была для него важнее всего, — им гордились.

Антон смотрел на него с восхищением.

— Будешь журналистом? — и лёгонький «буп» в нос.

— Не угадал, — Шастун задумался, непонимающе оглядывая одноклассника. — Режиссёром.

— В смысле, это как? А как же МГУ?

— Считай, что это ты виноват со своей этой песней, как там... — Арсения перебили.

— Ну да, ты-то у нас в своей жизни и актёр, и сценарист, и режиссёр, — теперь они искренне улыбались, так и не расцепляя пальцы. Теперь просто чувствовали тепло друг друга, тепло друг для друга, и не пытались больше его требовать. Оно чувствовалось. Каждый клеточкой тела. — Я всегда знал, что ты сможешь. Как говорится, большому кораблю — большое плаванье.*

Попов засмеялся, рассматривая этого философа-недоучку.

— Так никто не говорит.

— Попросишь драматурга вставить эту цитату в постановку, — одноклассник ухмыльнулся, залезая на тумбу и откидываясь спиной на шкафчик сзади.

— А я не театральный режиссер буду.

Когда Антон всерьёз о чём-то задумывался, у него на лице сразу показывался весь мыслительный процесс, и эти полузакрытые веки сейчас говорили только о том, что у него в голове крестики складывались с ноликами, образуя единую картину.

— А ну-ка подожди, — парень подался вперёд, теперь утыкаясь лбом Попову в подбородок, — варианта тогда всего три: телевизионщик, игровое и неигровое кино, — глаза на куратора никто ни разу не поднял, — зная тебя, на телевидение после журналистики идти — ты не пойдёшь, — он определённо разговаривал сам с собой, а Арсений только отчаянно пытался сдерживать улыбку, — чтобы снимать документалки надо быть отчаянным человеком.

— И остаётся?

— Игровое, — Шастун поднял глаза на Попова, боясь озвучить свои догадки, — оно преподаётся только во ВГИКе и в нашем вузе Кино и Телевидения, но ты же в Питер не приезжал на творческие, — шестерёнки отказывались крутиться.

— Боже, Антон, ты бываешь таким долгим, — парень скрестил руки на груди, торжественно ожидая финального вывода.

Но новичок знал чуть больше, чем требовалось, и внутри у него сейчас переворачивалось всё, что могло перевернуться.

Он не думал, что сюрприз, который он готовил для Арсения, обернётся слегка в другую сторону.

— Ты, типа, во ВГИК поступил?

Попов ожидал какой угодно реакции, но ошарашенное лицо Антона — последнее, что он был готов увидеть.

Он знал, как тот волновался и переживал, помнил, как поддерживал во время поступления.

И совсем не хотелось верить, что Шастун был просто не до конца готов, что одноклассник поступит и всё-таки останется в Москве на ближайшие пять лет.

— И где овации, аплодисменты, розы к ногам, в конце концов? — даже шутить уже не особо получалось, и весь задор от оглашения такой новости как-то поутих. — Радости не будет, я так понял, — разочарование — то страшное слово, которым Арсений боялся охарактеризовать сегодняшний день.

Но новичок просто не мог сформулировать то, что хотел сказать, и удручённый вид Попова так и говорил о том, что пора хоть что-то сделать, а не просто молчать как рыба.

— Ну, а ты хотя бы тогда куда? — и вопрос этот уже был задан чисто из вежливости.

— Тут такая проблемка, Арс, — Антон наклонился к его уху, — встретимся на лекциях. На киноведении действительно ждали высокого парня.

Может, это был и безбашенный поступок, но вырваться из своего прошлого должен был не один, а оба.

И Антон решил не оставлять себя за бортом.

Ведь большим кораблям — большое плавание?

***

Как от новой жизни льётся свет

Когда тебе семнадцать лет

И на любой вопрос ответ

Приходит

Закрываю глаза

И вижу двадцать пять лет назад

Как счастье просто, без преград

Находит нас

И жизнь хороша

И далеко летит душа

Так жаль, что молодость всегда

Проходит..

Сноски
1}Грэм Свифт

2}УУльф Старк