Красивое имя,Арсений..

*29 декабря*

— Арс, я вот даже не знаю, с какого вопроса начать, — Дима ввалился в квартиру смеясь, придерживая рукой коробку с бантом и попутно стряхивая со своей шапки снег.

Только о предстоящем празднике в этом доме не говорило вообще ничего.

Не висело ни одной гирлянды, из столовой не доносился типичный звук трещания фонариков на ёлке, на который Позов ругался каждый год, когда приезжал либо на Рождество, либо под сам Новый год, чтобы отдать подарок и Елене, и самому однокласснику. Их семьи друг друга знали, и этот обмен подарками первое время был просто любезностью, а потом вошёл в какую-то привычку.

С 27-го по 30-е декабря на Просвещения обязательно заезжал кто-то из приятелей по школе. Несмотря на то, что сам класс под руководством Павла Алексеевича был не самым сплоченным, но какие-то новогодние презенты ребята друг другу всё-таки передавали. Пусть не всегда в руки, чаще всего перед каникулами прямо в актовом зале, но некоторые находили время заехать в гости.Собственно, Дима этой возможностью пользовался.

И увидеть голые стены под конец декабря он совершенно не ожидал.

Привычная зелёная и красная мишура так и не украшала дверные проёмы, в прихожей на зеркале не были налеплены наклейки со снеговиками, а на полу в гостиной не лежал тот симпатичный белый пушистый ковер с надписью «Happy New Year».

Да даже стандартных свечек с ароматом ванили или чего-то ещё до одури приторного нельзя было отыскать ни в одном уголочке квартиры.

И в ванную заходить было бессмысленно: гели для душа, как любила Елена, не сменились на хвойные из «Ив Роше», полотенец на сушилке стало меньше в несколько раз, а мыло «Dove» так и не заменилось на золотое из новогодней коллекции.

Дима эти моменты подмечал каждый год, высмеивая с Поповым такое странное желание сделать из всего праздник.

Обычно эта квартира напоминала ёлочную игрушку, сверкающую со всех сторон, но теперь она больше походила на старую разбившуюся фарфоровую куколку, которая, когда распадается на кусочки, внутри оказывается пустой и серой. Её разукрашенное личико не собрать, а каждый осколок не найти, потому можно только вспоминать о том, как она выглядела раньше и пытаться не наступить на стекло, чтобы не поранить ногу.

Да и внешний вид Попова напоминал разбитую куколку. В прямом и переносном смысле. Слишком подавленный. Слишком уставший. Слишком измученный. У мальчика будто по лбу бежала красная надпись «пиздец», на что Позов не мог не обратить внимание.

Его бодрый настрой быстро сменился каким-то неприятным чувством тревоги, смешанным с волнением.

Парень на секунду замер, вопросительно рассматривая картонные коробки у входа на кухню и несколько сумок, выглядывающих из комнаты Арсения.

Общий энтузиазм от встречи угас слишком быстро, да и лицо друга так же быстро потеряло маску радости и гостеприимства.

Одноклассник переминался с ноги на ногу, лишний раз боясь посмотреть в чужие глаза и увидеть в них полное непонимание.

Разбросанные вещи и в комнате, и в гостиной моментально приковывали к себе внимание, а куча пакетов в прихожей заставляли задуматься над тем, что вообще здесь происходит. Диме совсем не нравилась вся эта сумбурная атмосфера.

На вешалке с куртками висело только одно зимнее пальто — женское, а на комоде вместо нескольких шарфов лежали только украшения Елены. И в обувнице не заметить резко снизившееся количество обуви было сложно.

Несмотря на то, что Позов приезжал к Арсению редко, но квартиру на Просвещения он помнил в её нормальном состоянии, как минимум, жилом.

Парень ещё раз посмотрел по сторонам, дожидаясь от друга хотя бы элементарного приветствия с последующими разъяснениями ситуации.Но в доме стояла тишина.

Дима разделся, снял уличную обувь, всунул ноги в тапки и поплёлся на балкон, нервно выуживая из кармана пачку сигарет.

Попов всё это время молчал и только пару раз сматерился, когда задел валяющиеся на полу книги.

Коробка с бантом быстро плюхнулась куда-то на балконную перегородку, задев собой ровную стопку выглаженных футболок.

Если бы напряжение за эти тяжелые двадцать минут можно было бы измерить, то, скорее всего, прибор, предназначенный для этой цели, сгорел бы к херам.

Арсений открыл окно, протянул однокласснику зажигалку и повернул голову, чувствуя на своём затылке прожигающий взгляд.

Позов молча затягивался, пытаясь не думать о том, в какой момент жизни всё пошло не по плану и он пристрастился к курению, почему пошёл на поводу у своих слабостей и какого чёрта в очередной раз остался по ту сторону жизни Попова, где он никому ничего не рассказывает и скрывает всё, что можно скрыть.

После того сумбурного разговора около двух недель назад парень ещё долго обсуждал с Катей происходящее, выпытывая у неё ответы. Но девушка действительно ничего не знала и объяснить, что происходило с Арсением, не могла. Её саму день за днём всё больше окутывала паника, и ужасно спокойный, нет, даже не так, аморфный Антон, её напрягал не меньше.

Пугал и тот факт, что Павел Алексеевич выглядел настолько удручённо, будто бы у него кто-то умер. И сколько бы ребята ни пытались выяснить, что произошло, педагог молча отводил взгляд и просил не беспокоить во внеурочное время. Вся эта история напоминала какой-то ужасный сюр, где никто ничего не знает, но при этом каждый знает что-то обрывочно и кусками. Добрачёва уже собиралась выпытывать у каждого из окружения Арсения по крупицам информацию и пытаться собрать свою картинку воедино.

Одноклассник в школе после двадцатых чисел не появлялся вообще, а Дима его замечал лишь пару раз после уроков, когда тот приходил писать пропущенные контрольные. На звонки он не отвечал вообще, а в сообщениях общение получалось сухим и как будто бы «не к месту». У Антона что-либо было спрашивать бесполезно — он вообще погрузился в какой-то свой мир размышлений, из которого его было нереально вытянуть.

У всех, у кого были глаза, начинали закрадываться сомнения, а за ними неплохое такое волнение.

С уходом на каникулы ситуация обострилась в разы. И теперь было не дописаться ни до Попова, ни до Шастуна. Оба словно исчезли из всех социальных сетей, полностью игнорируя и новости о возможном праздновании Нового года в коттедже, и о концерте в актовом зале, на который была приглашена младшая школа с педагогами, и о предстоящих экзаменах.

Дима раньше бы попытался это всё на что-то списать, но сейчас ему оставалось только делать вид, что ничего не происходит.

Хотя и это получалось плохо.

Приехать домой к Попову уже оказалось непростым квестом, а вести себя так, будто бы всё нормально, видимо, главным испытанием в этом лабиринте хер пойми чего.

Они стояли на балконе, ёжась от морозного декабрьского воздуха и попутно вдыхая мерзкий сигаретный дымок.

У Позова вопросов было миллион, и изначально он планировал спросить только о последнем их разговоре по телефону, а потом об отказе от тусовки с классом.

Но теперь он вообще не понимал, с чего начинать и правильно ли будет затевать этот разговор.

Арсений высунулся из окна, цепляясь взглядом за желтый фонарь, и сгрёб в руки снег с внешнего подоконника.

На него всё ещё продолжали смотреть два удивлённых глаза.

— Там не лето, — Дима слегка потянул Попова за футболку, всего одним жестом показывая, что заполучить лёгкое обморожение или простуду, — такое себе.

— Что факт — то факт.

Парень засмеялся, но в этом смехе не было ничего по-настоящему искреннего.

Только очередная красивая картинка, которую одноклассник различил вмиг.

— Надо было эту цитату для подарка моего тебе использовать, — Позов кивнул Арсению на коробку на перегородке, отчего тот благодарно улыбнулся.

— Спасибо, — такое простое и тихое, совсем не похожее на эмоционального Попова, обычно носящегося по комнате, когда ему что-то дарят, — я тебе пришлю после десятого января посылочку, пока так ничего и не нашел такого, что хотел бы тебе презентовать, скажем так, — он тяжело вздохнул, — либо я просто слишком неорганизованная жопа, которая так и не успела ничего купить.

Оба улыбнулись, но Дима не заметил в этих улыбках ничего хорошего.

Друга он таким видел редко, и даже рассказы Кати о состоянии парня не оправдывали происходящее сейчас.

Всё же некоторые вещи у неё понять не получалось.

Например, почему Арсений, всегда выбирающий определённые фразы для диалога, так откровенно «палился», выдавая причины всего, что творилось в жизни последнее время, за считанные секунды.

Позов стал привыкать к тому, что о помощи этот человек вряд ли когда-нибудь попросит.

Но зато в самых экстренных ситуациях зашифрует главный посыл «между строк».

Но что-то шепчет сбоку, что дело гиблое

Это те, кто сгорают от его касания

Будто от пули маневрируя, чтобы услышал

Как сказал я: «Спасай меня!»

Дима стал понимать.

Наверное, даже неожиданно для себя.— Посылочку? Ты к бабушке, что ли, собираешься? — первое, что пришло в голову однокласснику, — детские рассказы Попова о деревне, как приходилось там проводить почти все три месяца лета и как порою скучно было оставаться одному.

Приходилось выходить к берегу озера, садиться на песок и лепить кривые замки, которые на следующие утро были разрушены. То ли дети их топтали, то ли рыбаки, приходящие на рассвете.

— Можно и так сказать, — Арсений закрыл глаза руками, облокачиваясь на оконную раму.

Позову не надо было объяснять в эти секунды ничего.

Он осознал сразу, что не в бабушке дело и уж точно не в расстройстве от невыбранного вовремя подарка.

И слишком большое количество коробок об этом говорило, и несколько сумок в комнате, и пустой шкаф с одеждой, и даже собранные с полок фотографии в рамках.

Из этой квартиры уходила жизнь.

И уж точно не на новогодние каникулы.

— А если честно, — Дима положил однокласснику руку на плечо, — куда ты собираешься посреди учебного года? — он смотрел на Попова, в его глаза, которые судорожно бегали туда-сюда в попытке скрыть общее волнение.

Казалось, что Позов был готов уже ко всему.

Но точно не к тишине, которая стала спутником этого вечера.

— Арс, Новый год послезавтра, чудо тоже происходит обычно, ну, типа, в ночь, я сейчас резко мысли читать не научусь, — парень приобнял одноклассника со спины, всё ещё пытаясь ему дать понять, что после этих слов не последует никакого осуждения.

Но Арсений молчал, время от времени поднимая глаза вверх.

Это движение для Позова давно стало сигналом к действию.

Антон не раз ему говорил про то, что это желание спрятать свой взгляд — лишь один из вариантов не показывать настоящие эмоции.

Всё, что оставалось Диме, — крепко обнять одноклассника, даже не обращая внимания на лёгкое сопротивление.

Тому это было нужно, и варианта «сбежать» уже не предполагалось.

Попов подался вперёд, смыкая руки за спиной друга.

Он знал, что переступив эту черту и прикоснувшись к близкому человеку, эмоции уже сдерживать не получится.

Арсений дышал тихо, сбивчиво, слушая, как колотится сердце.

Эта боль от принятого выбора всё сильнее резонировала в мозгу.

Нужно было сделать «правильно», и это «правильно» вырывало из привычной жизни, лишая самого главного — дорогих людей, стабильности, поддержки и тепла. Когда ты годами этого добиваешься, а потом, получив, делаешь выбор в пользу неизвестного, но якобы более счастливого будущего, по мозгам начинает стучать одна и та же мысль о том, а нужно ли всё это?

Арсений знал, что нужно.

И знал, что принял верное решение.Но обеспокоенно рассматривающий его Димка сбивал абсолютно всю уверенность.

— Эй, ты там чего? — Позов слегка отодвинул от себя одноклассника, наблюдая перед собой абсолютно разбитое выражение лица и слегка напухшие от напряжения венки на лбу.

В ответ на вопрос ему лишь кивнули, будто напоминая, что «всё в порядке».

Но не в порядке было всё и уже очень давно.

Он потянул друга за руку и усадил на кровать, пододвигая журналы, перевязанные верёвкой.

Так они и просидели в полном молчании ещё минут десять, пока Дима не привстал, чтобы закрыть окно, и не услышал где-то из глубины комнаты тихий голос.

— Поз, я на дистант перевожусь, — парень так и застыл в попытке перевести окно в режим «форточки».

Ему совершенно не нравилось то, к чему вёл одноклассник.

— Слушай, ну, это с чем-то связано конкретным, или мама твоя так решила? — Позов очень пытался отгонять все мысли и не сопоставлять эти слова с валяющимися коробками на полу. — Просто сейчас как бы одиннадцатый класс, и осталось только одно полугодие, если дело в ситуации с тётей Леной, то думаю, можно же ей это всё как-то объяснить, обсудить, поискать какие-то варианты, тем более, Павлу Алексеевичу можно позвонить, он найдёт, что ей сказать, — он уже плохо понимал, о чём говорил, да и на лицо Арсения так и не обращал внимания, мучаясь с ручкой окна, — какой смысл переводиться на дистант, когда остаётся учиться всего ничего?

Дима не осознавал, по каким больным местам сейчас бил.

Если не избивал.

— Павел Алексеевич в курсе всего этого, он и подписал моё заявление.

До последнего Попов боялся сказать истинную причину происходящего.

И Позов чувствовал, что дело тут совсем не в матери.

Уж слишком больно Арсению давалось каждое слово для простого разговоре о прихоти мамы перевести его на дистант.

— Твоё заявление? Это твоя инициатива? — парень, наконец, встретился взглядами с другом, и мир в секунду рухнул.

Он абсолютно был не готов увидеть настолько грустную улыбку и такое простое «прощай».

Этот взгляд говорил совсем не о каких-то детских загонах, он говорил о том, что словами сказать уже не получается, а внутри происходит такой раздрай, когда нормально фразу не сформулировать.

Таким взглядом в кино смотрят герои, когда остаются одни на перроне.

— Что произошло за декабрь? Вроде бы ты и с нами постоянно был, и в школе всё стабильно сейчас, даже Серёжа не донимает. Проекты по литературе ты затащил, про редакцию свою рассказывал, что у вас там газета получила какую-то награду, — Дима подошёл ближе, садясь на край кровати, — зачем тебе на дистанционку-то переходить? И если ты сам решил так поступить, то почему тебя так разъёбывает?

Позов хотел задать ещё миллион вопросов, но его прервали.

Попов уже был не готов отвечать ни на один вопрос.

— Я уезжаю, Дим, и типа, таким образом я хоть в своей школе остаться смогу, а не переводиться куда-то.

Эти слова дались парню сложнее всего.

Одноклассник долго не мог сформулировать хотя бы одно предложение, судорожно тряся ногой и попутно прокручивая в мыслях каждое событие за последние несколько недель.

— Стой, подожди, — Позов встал, стал ходить по комнате туда-сюда, даже не поглядывая в сторону Арсения, сидящего на кровати и обхватившего свои колени, — какой переезд, куда ты вообще собрался? С мамой? А Павел Алексеевич? Он знает, получается? А с редакцией что тогда у тебя? С поступлением и ЕГЭ? — Дима не унимался, он запрокинул голову и каждые пять секунд потирал лоб ладонями, будто пытаясь осмыслить, что сейчас вообще услышал. — А Антон? Антон в курсе? — парень остановился, нервно подбираясь к Попову.

Арсению снова было десять.

Его снова застал Серёжа в раздевалке.

Его снова ударили дверью.

И его снова трясло от количества боли.

Он лишь уткнулся носом в плечо Позову, всё ещё стараясь не пустить слезу, как в сопливых мелодрамах.

Только молчал, чувствуя, как Дима, желающий задать ещё миллион вопросов, теперь замолк и только приобнял, хотя самого трясло так, будто только что пришлось прыгнуть с парашютом.

Ну, если как таковая потеря близкого человека и его переезд можно считать прыжком с парашютом, то да, он прыгнул.

Без страховки.

И парашют не раскрылся.

— Я переезжаю к отцу, — пауза, за ней тяжелый вздох, — в Москву, — и тихий всхлип от забитого соплями носа. Нет, не слёзы. Потому что Арсений запретил себе чувствовать что угодно последнее время. — Я каждый чёртов день сомневаюсь, правильно ли я поступаю, каждый день я пытаюсь понять, как я буду жить дальше, без нашего тупого класса, без Павла Алексеевича, без редакции, без ваших тупых шуток, — они оба грустно улыбнулись, — я — сентиментальная мразь, наверное, — и снова послышался такой отчаянный, такой болезненный смех, — но я не знаю, верно ли вообще всё это. Я схожу с ума в этой квартире, от этих отношений с мамой, но что меня ждёт там, в Москве?

— Арс, если ты решился на этот переезд, значит, тебе действительно это для чего-то нужно, ничего не делается просто так, понимаешь? — но Арсений его уже не слышал.

Он лишь жался к другу, подминая под себя коленки.Взрослый, восемнадцатилетний парень сейчас чувствовал себя маленьким ребёнком.

— Нужно для призрачного будущего, где все счастливы? Для чего нужно, Дим? Я знаю, что буду жалеть, если откажусь, знаю, что с семьёй папы мне будет гораздо лучше, знаю, что смогу сдать там ЕГЭ и поступить в нормальный вуз, но, — и Попов больше не мог сдерживаться, чувствуя, как Позов всё сильнее сжимал его в своих объятиях, таких дорогих, таких близких, таких ценных, — но я не справлюсь там сам.

— Во-первых, ты много говорил про Олега, и вряд ли с отцом ты будешь чувствовать там себя одиноко, во-вторых, мы всегда рядом, неважно, на каком расстоянии, — его перебили.

Попов резко встрепенулся, вглядываясь Позову в глаза.

— Мы не в сериальчике и не в книжечке, где у героев всё заебись. Я знаю, что такое расстояние и что происходит с дружбой на расстоянии, не говоря уже о том, — Арсений поглубже вдохнул, будто боясь, что любая сказанная фраза станет для него судейским приговором, — не говоря о том, что расстояние делает с чувствами. Там новые люди, там большой город, там куча новых проблем. Я знаю, что так будет лучше, так будет правильнее, а как будет людям, для которых я тоже что-то значу?

— Мы тоже справимся. Это всё тревога, причём не совсем рациональная. Мы соберёмся, все встретимся, обсудим переезд, обсудим твои планы на будущее, ты кипишуешь очень заранее.

Только была маленькая проблемка.

Дима не верил ни одному своему слову.

— Да, я боялся об этом говорить, потому что начинаются вот такие слова, которыми ты пытаешься не меня успокоить, а себя, — они сидели друг напротив друга и уже действительно слегка тряслись от напряжения в комнате. — Понимаешь, жизнь такая сука, что, когда тебе кажется, что терять уже нечего, и похуй, что будет дальше, она сначала подкидывает различные обстоятельства, и всё меняется в лучшую сторону, а потом подкидывает людей, к которым ты привязываешься и к которым начинаешь применять слово «любовь». И каждый раз, когда тебе кажется, что воцарилась какая-то стабильность, тебя ставят в очередной раз перед выбором.

Позов только кивнул.

— Вся наша жизнь — это постоянный выбор. Я выбираю, что съесть на завтрак, выбираю, какие предметы сдавать, выбираю, с кем общаться, выбираю, в какой университет поступать. Повсюду куча развилок, — он тяжело вздохнул. — Я сейчас — инфантильный ребёнок, который хочет сесть, скрестить ручки на животе и заявить, что решать ничего не будет, «пусть решает мама». Когда ты рано взрослеешь, то рано или поздно в голову стреляет что-то такое, детское и очень неоднозначное. Я делаю выбор в пользу того, что «правильно», но нихера неправильно оставлять стабильную жизнь и людей, которых я люблю.

— Любишь? — Дима переспросил, сам удивляясь тому, что одноклассник вообще использовал это слово.

— Да, потому что я не знаю, как бы существовал сейчас, если бы в прошлом году мы все не стали как-то сближаться. Не знаю, как бы пережил ту тяжелую весну. Поз, я бы никогда не стал таким, как сейчас, и ты бы не поменялся, и Катя, и даже Ира, — парень закрыл лицо руками, — да ничего бы не случилось, если бы в какой-то момент мы не оказались рядом друг с другом. Когда у тебя на чаше весов якобы выгодное будущее и люди, которые позволили этому будущему быть, выбирать несколько сложнее, чем кажется, — одноклассник только поглаживал чужое напряжённое плечо, не зная, что и добавить. — И самое ужасное, что единственный человек, который должен был узнать о происходящем раньше всех, тот человек, которому я предъявлял кучу претензий о доверии, человек, который заставил меня вообще поверить в то, что я умею чувствовать, нихера не знает. Просто ни-че-го, — он проговорил по слогам.

Позов подсел ближе, переходя на шёпот.

— Антон заслуживает знать, Арс, — и тишина. Словно уже давно стало понятно, за кого больше всех переживал Попов, — и что бы ты ни говорил про заученные фразочки, но если понял даже я, как ты там говоришь, с моей-то обидчивостью, то он поймёт точно. И то, что ты уедешь в Москву, не означает, что всё окончательно рухнет.

— Рухнули отношения с мамой, рухнула моя работа в редакции, и сегодня мне предстоит звонить Серёже, потому что главред ему уже точно всё передала, Павел Алексеевич до сих пор не может в себя прийти после его разговора с моим папой, а потом со мной. Тут рушится всё, и как бы ты ни делал вид, что всё в порядке, я вижу, как ты себя чувствуешь.

— Переживать сейчас мне за себя — эгоистично.

— Нет, это нормально. Нормально не хотеть прощаться с человеком, с которым вы чёртовы одиннадцать лет идёте вместе. Это же не тупая школьная дружба с общением только на переменах, — они смотрели друг на друга, а глаза краснели и краснели с каждой громоздкой фразой. — И тут вот сам пойми, про себя я говорю или про тебя. Дим, я обещал себе не привязываться, ты же помнишь, сколько мы с тобой это обсуждали. Но в итоге, мало того, что я теперь не знаю, как буду двигаться дальше без вас, — Позов перебил, даже не давая возможности договорить.

— Не без нас, блять.

— Хорошо, как я буду двигаться, зная, что вы далеко, я ещё и собираюсь оставить тут человека, которого предавали бесчисленное количество раз, и я буду ничем не лучше всех тех воронежских якобы друзей.

— Это не про предательство, Попов, да Господи.

Дима уже не находил себе места.

— Переезд — не про предательство, а умалчивание — именно про него.

— Значит, давай я позвоню, мы соберёмся, — Арсения несло, и он уже не контролировал себя.

— Нет, пожалуйста, я очень не хочу, чтобы до Нового года Антон знал хоть что-то, я потом поеду на Гагаринскую и сам всё с ним обсужу.И Позов понял только в эту секунду, что не спросил самого главного.

— А когда ты вообще уезжаешь? Планируешь сказать ему, уже будучи в поезде «Питер-Москва»?

— Улетаю. Десятого января.

— Подожди, это же через две недели.

— Я скажу раньше.

Арсению всё чаще казалось, что всех, кого он близко к себе подпустил, ждала такая же нескончаемая лавина боли, которая катилась на него самого с раннего детства.

Но вот только обезопасить хоть кого-то уже не получалось.

Потому что люди любили.

Любили сильнее, чем Попов представлял.

*31 декабря*

Твой Новый год по тёмно-синей

волне средь моря городского

плывёт в тоске необъяснимой,

как будто жизнь начнётся снова,

как будто будет свет и слава,

удачный день и вдоволь хлеба,

как будто жизнь качнётся вправо,

качнувшись влево

Иосиф Бродский

Новый год для парня всегда был сложным праздником. В эту морозную ночь он боялся не холода, а отсутствия человеческого тепла. Впрочем, так всегда и получалось, что этот праздник не становился тем «семейным днём», когда все родственники собирались вместе.

Но в этом году Арсению это было и не нужно.

Он сидел с мамой после долгих часов молчания, бойкота, её криков в трубку и тихих слёз у него на плече.

Он любил её больше жизни, несмотря на все те порезы, которые эта женщина ему нанесла.

И парню было страшно оставлять её здесь, в пустой квартире. Оставлять, чтобы она просто собирала вещи и ждала своего поезда в Краснодар.

Две несчастные души разъезжались по разным городам, оставляя когда-то родной дом на Просвещения пустовать.

Сидя за крохотным столом на кухне, после боя курантов и откупоривания бутылки шампанского, Елена думала лишь о том, что вся её жизнь оказалась под одним большим знаком вопроса, а единственная цель — воспитать довольного жизнью человека, не осуществилась. Женщина плакала много и часто за последнюю неделю. Задерживалась на работе допоздна и выходила из офиса, когда охранник поднимался на последний этаж проверять, выключен ли везде свет. Она часто пересматривала «Служебный роман», с каждым разом всё сильнее понимая Людмилу Прокофьевну. И такой же вопрос она хотела задать коллегам,которые не понимали, почему их директор не уходит домой вместе с ними. «Вам хорошо, у вас есть семья, дети...», — проносилось у неё в мыслях.

И вроде семья была, но какая-то разломанная на кусочки.

«Сенечка» жил с Олегом, лишь изредка заходя домой за вещами, в офисе все, кто когда-то ухаживал, уже давно женились, а больше нечего и было сказать.

Её ждал поезд в Краснодар, повышение, но карьера отходила на второй план с каждым скандалом с сыном.

Арсений чувствовал, как тяжело маме, и это молчание его убивало. Они слушали какой-то новогодний концерт и, как полагается, даже хлопнули хлопушку и зажгли бенгальский огонь.

Елена извинилась, сказав, что не смогла сдержать эмоций в тот вечер.

А Арсений простил.

Как прощал и всегда.

В этом смысл Нового года — получить ещё один шанс, шанс простить. Сделать лучше, сделать больше, дать больше, сильнее любить и не волноваться о том, что было бы, а воспринимать жизнь такой, как она есть.*

— Сенечка, ты пойми меня, мне тоже непросто, очень сложно отпускать единственного сына в таком раннем возрасте в другой город, да ещё и к отцу.

— Я всё понимаю, и я тоже не прав, что не предупредил тебя заранее.

— Но это не значит, что теперь тебе всё дозволено. Я отпускаю не потому, что согласна со всем, что происходит, с твоим поведением, с вашими авантюрами с Олегом, но я уезжаю, и твой папа, как бы это ни было странно, действительно прав, что на этот период тебе будет лучше с ним.

— Мам, этот период — это же не только зима, — Арсения перебили.

Женщина сделала глоток шампанского и стянула с себя шпильки, понимая их бесполезность.

— Вы это решили сами, не поставив меня в известность. Я устала скандалить с вами обоими, поэтому делайте, что хотите. Я разговаривала с начальством и надеюсь, что смогу остаться в Краснодаре на ближайшие полгода точно. У меня нет никакого желания возвращаться в Питер.

Попов нервно постукивал пальцами по столу, изредка поглядывая на маму.

— А выпускной и поступление? Полгода это же не до лета.

— Ты же взрослый мальчик, как пытаешься мне доказать. И папочка тоже твой так считает. Так что разбирайтесь сами с подачей документов в вузы, с ЕГЭ, с выпускным, если ты соизволишь на него приехать. Если у меня будет время, я вернусь в город и буду на твоём празднике.

— Ты всегда хотела увидеть мой последний звонок. Почему сейчас всё поменялось?И эти слова почему-то резали сильнее всего.

— Потому что во всём надо знать меру. Я всегда буду любить тебя, потому что ты мой сын, но вычёркивать меня из своей жизни и дальнейших планов на будущее было лишним. Я знаю по себе, что без матери жить очень сложно. Особенно, когда в раннем возрасте ты лишаешься её поддержки. Это сейчас у тебя максимализм юношеский, и тебе кажется, что справишься сам, но ситуацию надо оценивать реально. И всё, что произошло и будет происходить, — будет тебе уроком.

— Я не вычёркивал тебя.

— Я всё это слышала неоднократно. И несмотря на всё, что ты говорил и говоришь постоянно, я всё равно буду ждать, и если нужно, дам совет, поговорю, если захочешь, главное пиши и звони, — она протянула ему тарелку с бутербродами. — Поешь, пожалуйста, я не хочу в новогоднюю ночь обсуждать отношения и твоё поведение. С Олегом мы созвонимся за несколько дней до вылета и в спокойной обстановке обговорим все моменты.

Женщина поцеловала сына в лоб и приобняла его за плечо.

В эти секунды Арсению правда показалось, что мир, расколотый на миллион кусочков, может, ещё и можно собрать.

*5 января*

Приезжать к Антону после новогодней ночи казалось ещё более сложным испытанием. В тот вечер, убедившись, что мама всё-таки пошла спать, Попов набрал отцу, поздравил его и Марьяну, выставил сумки в прихожую, чтобы они не затрудняли хождение из комнаты в комнату, и в очередной раз завис минут на десять, анализируя, когда его жизнь зашла в такой тупик.

Елена, на удивление, даже подарила сыну маленький подарок, обещая, что эта вещь станет для него напоминанием о том, что дома его всегда ждут. Какими бы тяжелыми ни были эти семейные отношения, но женщина не могла долго злиться на Арсения и не могла не отпустить его после застолья к Диме «попрощаться».

Конечно, начинать новый год с вранья парню вообще не хотелось, но это было лучше, чем лишний раз приплетать в эту историю Шастуна. Позов даже не осуждал, молча согласившись в случае чего попросить родителей подыграть.

Попов надел серебряный кулон с его фотографией с мамой, который она презентовала в аккуратной бархатной коробочке, напялил свитер с оленями, пожелал женщине спокойной ночи и вызвал такси, продиктовывая адрес оператору из памяти.

Гагаринская встречала снегопадом, Антон — объятиями, Наталья — тёплым смехом.

В этой квартире с видом на детскую площадку время будто останавливалось.

Они втроём смотрели «Квартирник у Маргулиса», пили какое-то слабое вино и долго разговаривали о Воронеже, школе, вспоминали забавные истории из детства и будто растворялись в этом ощущении бесконечного спокойствия и чистоты от осознания, что первого января придётся купить новый календарь, оставить все проблемы в старом году и начать погружаться в этот новый,непредсказуемый виток жизни.

Все громко болтали и время от времени перебивали друг друга, а Арсений каждые несколько минут словно выпадал из реальности, понимая, что не сможет в эту ночь сорвать с этого улыбающегося счастливого лица улыбку.

Он и не смог.

Антона многое напрягало в поведении одноклассника.

Не только 31-го декабря, но и весь месяц до этого. Снова росла какая-то скрытность, закрытость и недоверие, хотя новичок всеми силами это игнорировал. Но посиделки с мамой все мысли поднимали на поверхность, напоминая раз за разом, что не всё здесь так просто, как казалось на первый взгляд. Даже Наталья иногда ловила несколько встревоженный взгляд Арсения, а когда отходила на пару минут, то замечала, как мальчик гас, стоило ему только остаться рядом с её сыном.

И эта специфическая нежность, разлитая по чужому телу, напрягала не меньше.

Попов редко целовал так — безысходно и тяжело. Редко не касался шеи. Редко просил быть рядом, когда оба лежали на кровати под одеялом.

По-честному, Антона напрягало всё этой ночью.

Он чувствовал ужасную тревогу и когда его прижимали в объятиях к себе, прося не отпускать, и когда дотрагивались губами где-то возле уха, хаотично целуя и словно пытаясь вдохнуть в себя каждую клеточку тела, и когда на утро не хотели выпускать из постели, умоляя остаться.

Шастун знал, что этот вопрос, повисший во время ночного перекура «Ты же останешься, если вдруг что-то пойдет не так?», был задан тоже не просто так.

И переспросил он своё «С тобой?» тоже не из-за простого интереса.

Арсений всем своим существом показывал, что внутри у него творился какой-то ужас, больше похожий на подступающий к взрыву ядерный реактор.

Но по каким-то причинам рассказать он не мог.

Больше всего пугало, что Антона будто что-то блокировало и не позволяло обижаться или предъявлять претензии в сторону недоверия. Его пугало. Всё пугало. От чрезмерной нежности до отсутствия откровенности и непрекращающегося потока мыслей у Попова.

Он не мог успокоиться даже в тот момент, когда они оба сидели на подоконнике, просто смотря на то, как падает снег за окном.

Куратор постоянно нервничал: то дёргал ногой, то разминал пальцы, то ходил из угла в угол. Даже курить-то он толком не курил, лишь изредка поднося сигарету ко рту, будто и не замечая, как она постепенно тлела.

Шастун вопросы не задавал.

Но его внутреннее нехорошее предчувствие и волнение делали своё дело, и ничего лучше, чем позвать Арсения к себе пятого января, он не нашёл.

А Попов не нашёл ни одного аргумента, чтобы отказаться.

Именно поэтому он, стоя возле двери, несколько раз пытался позвонить в звонок, но каждый раз одёргивал руку.

Хотел постучать в дверь — и сразу же отказывался от этой идеи.

Эта встреча обещала изменить многое, просто Арсений не знал, что многое уже было изменено.

Наконец, спустя десять минут (по)пыток, он дёрнул ручку, но с той стороны определённо был вставлен ключ. И дверь раньше времени ему никто не открыл.

Это не радовало по одной простой причине: каждый раз, когда Попов приезжал к однокласснику, тот заранее прокручивал замок, а сам уходил то ли в гостиную, то к себе в комнату и просто кричал «открыто», когда куратор начинал трезвонить в звонок. Потому парень привык, что проще всего было просто нажать на ручку и чаще всего там уже было открыто.

Но когда в замочной скважине оставался ключ, то, вероятнее всего, помимо Антона, дома была ещё и Наталья.

Арсений не был против её компании, наоборот, он всегда радовался, когда заставал женщину дома. Она, по рассказам Шастуна, может, и не была идеальной матерью, но всю нежность, которую у неё была, старалась отдать и сыну, и его однокласнику. Слишком много она разговаривала с Поповым, когда тот оставался у них, слишком долго они вместе готовили ужин, слишком часто смотрели вместе фильмы. Наталья знала многое и, сама того не понимая, пыталась компенсировать мальчику его недостаток любви. Она всегда интересовалась, как у него дела, как учёба, как работа в редакции.

И видела, как этот парень менял её сына.

В лучшую сторону.

Иногда она подолгу засиживалась с Антоном, слушая его монологи о школе, об учёбе, друзьях, и иногда он заходил слишком далеко, переходя на тему их общения с Поповым.

Наталья не всё понимала, и её сложные отношения с сыном ещё родом из детства несколько осложняли ситуацию, но с возрастом парень стал более откровенен и не стеснялся говорить маме всё то, что для любого другого «независимого молодого человека семнадцати лет», наверное, было стыдно обсуждать с родителями.

Он ей доверял, несмотря на всё то, что он прошёл в этих отношениях.

Прошёл вместе с мамой, ведь они всегда были только друг у друга и только друг для друга.

Шастун часто задумывался о том, что его главный страх — стать маменькиным сынком — иногда воплощался. Он часто выбирал общение с матерью вместо прогулок с друзьями в Воронеже, выбирал помочь по дому, а не тащиться на тусовку, выбирал пройтись с мамой до магазина. А потом он переехал в Питер, и это ощущение быстро развеялось. Женщина была рада, что её сын наконец-то вышел из своей скорлупы, отцепился от «юбки», стал обретать свою независимость. И мама стала поддержкой, а не единственным близким человеком, способным быть рядом.

— Ой, так сейчас только четыре, да? — Наталья открыла дверь, обняла Попова и взглянула на наручные часы. Парень кивнул, проходя в прихожую. — Мне Антон сказал, что вы в пять вроде собираетесь, я как раз к Людочке убегаю через часик, чтобы вам не мешать, а ты чего так рано? — она повесила куртку Арсения на вешалку, подала ему тапочки, а сама поправила съезжающее с плеча полотенце.

Женщина что-то готовила, и из кухни нёсся приятный аромат запечённой курицы, но, судя по тому, что никто особо не спешил, обед всё ещё чинно дожаривался.

— Да я время не рассчитал как-то, — Арсений потёр замёрзшие от холода руки и пошёл вместе с женщиной по коридору. — Просто вышел слишком заранее, — да, разумеется, не потому, что не мог сто часов собраться с мыслями, а потом, решив, что опаздывает, побежал от Чернышевской по красным светофорам.

— У меня тоже такое иногда бывает, вот соберусь в театр где-то в шесть, так приезжаю туда чуть ли не за два часа, а то мало ли что, — она улыбнулась, направляясь к холодильнику, — ты садись, я сейчас чайник хоть подогрею, а то думала, что вы сядете, картошку с курицей поедите, а так у нас из сладкого ничего и нет, — послышался шелест фольги, а с полки шкафчика чуть не упала коробка, в которой когда-то были конфеты.

— Не переживайте, я всё равно даже чай обычно без сахара пью.

Из ванной послышался характерный скрежет, а за ним — звук льющейся воды, и у Попова больше не возникало вопросов, где сейчас мог бы быть Антон.

— Эх, молодой организм, а пьёте уже всё без сахара, булочки не едите, правильно питаетесь, — она засмеялась, и Арсений эту нотку подхватил, пытаясь скрыть свой поникший взгляд. — Я не прям бабушка, но в нашей молодости и газировки были постоянно, и всякие пирожные за милую душу уминали, и никто даже не думал, что это могло быть вредно.

Женщина проверила курицу в духовке, поставила парню чашку с чаем, а сама вернулась к мытью посуды.

И в очередной раз повисла какая-то тяжёлая тишина.

Наталья полоскала тарелки от мыла, а Арсений молча смотрел в окно.

Минут через десять беспрерывного клацанья ложек и вилок парень уже сам взял полотенце, облокотился на косяк двери, предлагая протереть столовые приборы.

Наталья только поблагодарила, выключила кран и стала убирать продукты, использованные для приготовления курицы.

— А ты чего сегодня какой-то молчаливый? — она не придала особого значения этой фразе, но мальчика от внезапного вопроса аж передёрнуло, и он чуть не выронил чайную ложку. — Не случилось чего?

Попов задумался, не зная, как сформулировать ответ.

Врать этой очаровательной женщине не хотелось, но и правду сейчас говорить было не лучшей идеей.— Устал просто немного, всё в порядке.

— Арсений, я же не первый день живу на Земле, — Наталья ухмыльнулась, продолжая сортировать боксы с заготовками, а за ними — свежие овощи, — ты с Нового года какой-то смурной ходишь.

— Да тёть Наташ, всё правда нормально, просто дома непросто сейчас. Мама уезжает в Краснодар, у меня своих проблем много... — он не закончил.

Заинтересованная женщина его перебила, отодвигаясь от холодильника.

— А ты с кем остаёшься? Ты говорил, что это надолго, разве нет? Вчера ещё обсуждали.

— Я с отцом буду.

В глазах, пристально смотрящих на него, отражалась уже даже не простая взволнованность, а некоторая обеспокоенность.

— Напомни, как его зовут, а то я уже забыла, — она забрала у Попова полотенце, продолжая протирать посуду самостоятельно.

— Олег. Я рассказывал и про издательство, и про то, что ездил к его семье летом.

— Да, да, точно, — Наталья поставила пиалочку в шкафчик, и снова повернулась к Арсению, — а этот Олег, он в Питер, что ли, переезжает? Вроде мы про Москву вчера говорили.

Парень, увлечённый своими мыслями, так и не заметил, как позади него скрипнула дверца.

— Это непростое решение, но так будет лучше для всех, — Попов запнулся, и женщина в минуту всё поняла.

— То есть всё наоборот получается, — она потёрла виски, прикидывая, как дальше продолжать диалог.

Слишком много мыслей навалилось на неё в секунду.

— А как ты вообще себя чувствуешь по этому поводу? Москва же огромный город, как учиться там собираешься? — Наталья отложила полотенце, взволнованно оглядывая одноклассника сына. — И Антон столько мне говорил про ваш класс, компанию эту, друга вашего общего, как его, — она пыталась вспомнить, как зовут Позова несколько секунд, — ну, в очках такой. На фотографии ещё вчера его видела, когда вы фотки для выпускного альбома мне показывали.

— Дима Позов.

— Вот, Димочка. У тебя же с ним вроде хорошие отношения, — женщина подошла ближе. — А мама как?

— Тёть Наташ, это всё очень сложно, и сколько я об этом ни думаю, с каждым разом всё больше себя закапываю. Я уже не уверен, что правильно хоть что-то делаю.

Она обняла парня, поглаживая его волосы так по-матерински, что на секунду Арсению показалось, что он не сможет отпустить.

Ни это чувство тепла, ни этот дом на Гагаринской, ни людей в своей жизни.

— Если ты решился, значит, что-то тобой движет. Ты — сильный мальчик, и я уверена, что ты со всем справишься. И люди рядом с тобой такие же сильные, которые помогут, — Наталья взяла руку Арсения, тепло разминая его холодные кисти. — Я когда из Воронежа уезжала, все были уверены, что я с ума сошла. Ну, представь, взрослая женщина с таким же взрослым сыном срывается в Питер непонятно куда и зачем. В нас вообще мало кто верил, но видишь, мы всё-таки тут. И поддержки как таковой не было, а у тебя друзья и близкие есть.

— Это, наверное, нечестно по отношению к тем, кто рядом со мной всё это время был. Ну, представьте, что вы вложили в человека что-то, а он перешагнул и пошёл дальше, оставив вас в «прошлой жизни», — Попова начинало трясти, и шорох сзади он уже не слышал.

— Арсений, милый, ты не прими это за старческие нотации, но мы все в этом возрасте делили всё на чёрное и белое. Какие же это друзья, если они тебя тянут назад? — она хмыкнула, заглядывая парню в глаза. — Я уверена, что и ребята из школы, и остальной твой круг общения не из этого типа друзей, и они согласятся с твоим решением. Мы же не на рынке и не в рыночных отношениях состоим, чтобы делить «вложения» на проценты: кто кому больше дал, кто у кого что забрал. Смешно же. Когда мы друг другу что-то отдаём, то не думаем, что делаем какой-то вклад. Не знаю, есть ли хоть какое-то объяснение, почему мы вообще дружим с людьми? Если это по правде, то зачастую, как-то безусловно отдаёмся в дружбе и ничего не ждём взамен, — вопрос повис в воздухе. — Ты — замечательный молодой парень, и все слова о том, что ты «перешагнёшь и пойдёшь дальше», вообще никак к тебе не относятся.

Попов впервые почувствовал ту поддержку, которую так и не смог получить от мамы.

И от этого где-то внутри становилось всё теплее и теплее.

— А если... — он не успел закончить.

— Давай не накручивай себя. Ты же не навсегда в Калифорнию улетаешь, это Москва, от которой до Питера четыре часа на Сапсане, и поэтому не трясись, а спокойно всё взвесь и лишний раз не нервничай, — на её лице расплылась такая родная улыбка, — заходи до своего отъезда днём, можем обсудить, если захочешь, я сейчас в отпуске, эта тема не одного разговора, так что не затягивай.

Она ещё раз крепко обняла мальчика, как-то внезапно отрывая голову от его плеча.

— Может, вы и правы, и так будет лучше, а я себя накручиваю.

— Кому будет лучше, Попов, какого чёрта? — Антон, влетевший в кухню, выглядел настолько ошарашенно, что Наталья не нашла, что и ответить, только отвернулась к духовке, выключая режим жарки.

— Так, я вас оставлю, — женщина взяла сына за запястье, приподнимаясь на носочках к его уху, — я тебя умоляю, держи себя в руках.

В комнате повисла тяжёлая тишина.

Наталья ушла в свою комнату, чтобы подобрать наряд для встречи, и, словно акцентируя внимание на том, что больше не будет никого тревожить, включила радио.

Новичок хлопнул дверью, закрывая её на щеколду, прошёлся рукой по мокрым волосам и уселся на стул, пытаясь совладать с эмоциями.

— Я объясню.

— Да, блять, ты мне сейчас объяснишь от и до, что вообще происходит, куда ты собрался, какая вообще к херам Москва и почему я узнаю об этом последний.

Антон не планировал устраивать истерику, но он был просто не готов к подобным внезапным откровениям, да ещё и в такой ситуации, где всё пришлось узнать, нечаянно оказавшись не в нужном месте не в нужное время.

Так и выходи из душа на пару минут пораньше.

Арсений сел за стол, нервно закрывая лицо руками.

— Когда?

Попов молчал, не зная, что и сказать.

— Что?

— Когда ты уезжаешь? — новичок смотрел на него такими глазами, что с каждым словом начинало казаться, что ещё немного, и он перестанет сдерживаться и держать лицо, а по разгорячённому лицу после душа покатятся солёные капли.

— Десятого января.

— Ты издеваешься, — и это уже был не вопрос, это была констатация факта. Арсений потирал веки, пытаясь прийти в себя и спокойно всё растолковать, но трясущиеся руки мешали вообще любому плану.

Они молчали, сидя напротив друг друга.

Молчали ещё около пяти минут, пока эта тишина не стала совсем пронзительной.

— Арс, десятого января в прошлом году я пришел к вам в школу. Символично, не кажется?

И мир рухнул последний раз.

Погибла Помпея.

Затонула Атлантида.

Сгорело к хуям вообще всё.

— Я объясню.

— У тебя есть пять дней, чтобы объяснить. И объяснить, какого хера ты бежишь из Питера, от меня, от Павла Алексеевича, мамы и школы. Я знаю, как ты себя ведёшь, когда выбираешь сбегать, а не решать проблемы, и эта херня ещё в новогоднюю ночь чувствовалась, — Антон взял одноклассника за руку, переплетая пальцы, и в этот момент было установлено начало семичасового разговора. — Ты бы знал, как сильно я хочу тебе сейчас вмазать, а не сидеть и расмусоливать, какого чёрта я ничего не знаю, как хочу тебе просто въебать, потому что так не делается. Но это ты учил меня говорить, и ты устраивал мне разносы раз за разом, когда я выбирал разбираться с собой самостоятельно, — он перешёл к запястью, сжимая его всё сильнее. — Я заслуживаю знать правду, Арс. Я заслуживаю быть рядом с тобой сейчас.

— Прости, — и всё, что получилось сказать у Попова, прежде чем он перестал скрывать то, что чувствует. Арсений ненавидел эти сопли.

И ненавидел эту воду в глазах.

Но каждый раз, когда он задумывался о том, каким количеством боли напитал Антона за последнее время, сколько разрушил и теперь не знал, как восстановить, глаза непроизвольно краснели, а в уголках собирались мерзкие капли.

Он больше не стеснялся, а новичок не боялся смотреть на своего одноклассника.

Шастун злился, злился сильнее всех.

Злился от боли.

Но знал, что они справятся.

— После твоей поездки летом у меня были мысли, что этим всё не закончится, но у меня и в голову прийти не могло, что всё в итоге придёт к блядскому разговору на кухне в честь ебучего прощания. Нельзя так, понимаешь? И нельзя не потому, что я буду уламывать тебя остаться, я бы никогда даже не задумался об этом, потому что ты знаешь, что я всегда желал и желаю тебе только лучшего, а там, в Москве, тебе будет лучше, но нельзя человеку, который тебя любит, говорить о том, что ты переезжаешь, за пять дней до отъезда, — Антона слегка потряхивало, и даже его рука на щеке Арсения, сама по себе неприятно дрожала. — Когда ты вообще планировал мне сказать, что отчаливаешь? В поезде?

— Планировал сегодня. Но не так, — он тяжело вздохнул. — Почему ты так уверен, что там вообще может быть лучше?

— Потому что один из нас должен попробовать вырваться.Я уже вырвался из Воронежа, дальше будет видно, а у тебя ещё куча возможностей, и Москва — твой шанс почувствовать себя в семье хотя бы, но не надо зачёркивать всё, что было «до», ты сам об этом говорил недавно моей маме.

— Я и не собирался зачёркивать.

— Тогда какого хера ты выбрал отчертить нас всех красивой полоской? Арсений, ты вот скажи честно, хоть кому-нибудь из нас ты говорил, что происходит? Хоть кто-то вообще имеет представление, на какой вокзал или в аэропорт ехать? Когда, во сколько? Мы хотя бы собрались все вместе? Хотя бы поговорили все вместе? Мы с тобой были вместе хотя бы один раз за этот месяц?, — и, наверное, теперь даже от идеальной маски Шастуна не оставалось ничего. — Никто не заслуживает такого прощания, понимаешь? Ни ты, ни я, ни мы.

— Тох, пожалуйста, — и это была лишь просьба закончить.

Этот порочный круг ада.

— Мы выдержали с тобой лето, мы выдержали весь прошлый год, мы выдержим что угодно, но нельзя решать такие вопросы и думать, что само как-то рассосётся, такую хуйню хер выдержишь. Блять, пять дней, Арсений, пять! — Антон тряс его за руку, плохо понимая, как справиться с нахлынувшими эмоциями. — Я никогда не думал, что буду так любить, и никогда не думал, что скажу хоть кому-то в жизни, что не хочу отпускать. Но я не хочу тебя отпускать.

— Я не прошу тебя меня отпускать и не хочу, чтобы мы точку поставили, потому что я теперь буду в другом городе.Попов не знал, как остановить этот бессвязный поток всхлипываний.

Тупая боль стучала по мозгам, и где-то в районе сердца сейчас очень щемило.

— Тогда не вычёркивай, не убеждай себя в том, что всем будет лучше, если ты в эти несчастные пять дней продолжишь сам себя жрать в одиночестве. Хотя бы чёртовых пять дней побудь с нами. Никому не будет легче от твоего избегания общения, от твоего чёртового страха увидеть нас и дать заднюю, — Антон сел ближе, теперь касаясь губами влажного подбородка, — мне не будет легче.

— Я же не смогу, — и снова недоговоренная фраза.

— Нет, сможешь, и оставлять никого не придётся, ни меня, ни Катю, ни Диму, ни даже Иру с Оксаной не придётся, — и отвечали ему теперь такими же хаотичными и почему-то больными прикосновениями, — ты не зря спрашивал, останусь ли я рядом, если что-то пойдёт не так. Уже всё, сука, пошло не так, но я сижу с тобой здесь, на своей кухне, и не собираюсь никуда уходить. Арсений, слышишь, — он заглянул в его мокрые глаза, — я не собираюсь никуда уходить.

Несмотря на расстояние, больше никто не собирался никуда уходить.

Любовь уже выдержала испытание расстоянием, не успев разделить двоих людей на два города.

Посмотри, мой друг, я спёкся, мой окончен бой

Но не грусти, ведь всё случается так просто

Без меня всё будет так же, так же как со мной

Осколки звёзд сорвутся с неба и исчезнут.