Красивое имя,Арсений..

Примечание к части от автора с фикбука

Очень хочется, чтобы вы настроились на сложную финишную прямую, поскольку здесь свой старт берёт развязка.

Всех люблю, всем крепких нервов!
(((На самом деле мы неумолимо приближаемся к финалу, и ноябрь нам приветливо машет ручкой, зная, что в день рождения «Красивого имя, Арсений», которому исполнится годик, выйдет последняя глава, а за ней эпилог.)))

***

— Ты уже вернулся? — Антон зашёл в квартиру слишком поздно по своим расчетам.

В прихожей не горел свет, а на вешалке висела только одна куртка.

Мама домой так и не приехала к семи, а значило это только одно — она снова оставалась на ночную смену.

На кухне послышался шорох, а за ним — щелчок электрического чайника.

Жизнь с Поповым характеризовалась именно такими мелкими деталями: оставленным на ночь ночником, запахом малинового сиропа, неубранными плюшевыми тапками, разбросанными по рабочему столу тетрадями и этим чëртовым ароматом от яблочного одеколона, поселившегося во всей одежде.

Переезд Арсения на Гагаринскую во второй раз казался уже не сколько какой-то отчаянной авантюрой, столько очередным спонтанным решением.

Последний разговор с мамой о поступлении поставил финальные точки. И, к сожалению, троеточия там определённо не предвиделось. Елена, нечаянно подняв трубку вместо сына, выслушала занимательные размышления Олега о том, что в Москве появились новые интересные факультеты журналистики и «Сенечка» мог бы попробовать пройти творческие испытания там. Но этого энтузиазма она совсем не разделила, лишний раз подчеркнув, что переезжать из Питера в Москву, — это глупость, тем более все уже давно решили, что поступать надо исключительно на бюджет в культурной столице, оставаться дома, сдавать ЕГЭ минимум на сотку и радоваться жизни под маминым боком.

Правда, так решила только Елена, и Попов об этом «совместном решении» тоже узнал только в тот вечер, неожиданно зайдя в гостиную за своей книгой.

Олег, сколько бы ни просил бывшую жену успокоиться, всё взвесить, обсудить намерения сына, достаточно быстро сдался, осознав, что ничего, кроме очередных обвинений «о запудривании мозгов ребенку», эта женщина уже не выдаст.

И совесть его корила, как и раздражённый голос Арсения вместе с каждой его фразой о том, что «стоило бы спросить меня, прежде чем что-то ей говорить».

Парень определённо не собирался обсуждать этот вопрос с мамой в ближайшее время, а точнее — никогда. Переезд в Москву казался необоснованно глупым вариантом развития событий. Глупым, но слишком заманчивым. Всерьёз о поступлении в МГУ или в другие «престижные вузы» Арсений даже не задумывался, понимая, что единственная его цель в этом году — выжить, не сдохнув от стрессов и подготовки к ЕГЭ. Мысли об остальном крутились крайне редко, но именно в эти мгновения разъедали больше всего.

Елена была не готова узнать о том, что после летних каникул «Сенечка» стал намного ближе общаться не только с отцом, но ещё и «с этой содержанкой». Таким образом она мило называла Марьяну, о которой Арсений уже пытался даже не заикаться. И ко всему, женщину вгоняло в какой-то невыносимый ужас осознание, что её единственный и самый дорогой мальчик в мире не собирался посвящать родную мать в свои планы на будущее.

Какая-то ревность поселилась внутри, а вместе с ней и понимание, что бывший муж знает больше и уже практически переманил ребёнка на свою сторону.

Примерно так Елена представляла происходящую ситуацию, основывая все свои суждения на забавной игре «Кто лучший родитель».

Арсений не то чтобы злился на папу за его излишнюю откровенность, но неприятный осадок от того, что тот рассказал личную информацию из их летнего разговора, всё-таки оставался. Парень понимал, что отец без каких-либо скрытых мотивов поделился с Еленой мыслями по поводу поступления, и его виноватый голос в трубке этой же ночью только подтверждал мнение Попова на этот счёт.

Однако претензий от мамы было не избежать, и Олег уже ничем помочь не мог, потому что ему тоже пришлось выслушать целый монолог о «пагубном влиянии на сына».Ночь закончилась ранним утром, вынужденным выходным матери, рекой слёз, безбожной трёпкой нервов и по итогу — громким хлопком дверью под злостное «иди куда хочешь, раз тебе не нравится со мной жить».

Конечно, эта расхожая фраза действовала на десятилетнего «Сенечку» как волшебный кнут, помогающий активировать совесть. Но к восемнадцати годами всё слегка поменялось, и «иди куда хочешь» уже звучало как предложение, а не угроза.

Пустой вестибюль станции метро «Чернышевская» особенно кинематографично выглядел в восемь часов утра в тот день. У Попова вариантов, куда идти и что делать, было немного, а накопленная усталость от постоянных скандалов и пререканий уже сама диктовала дальнейший расклад.

Сбегать из дома казалось чем-то мерзким и неправильным, а рациональное мышление, заглушая чувства, всё-таки заставляло думать, а потом делать, а не наоборот.

Поэтому перед выходом из дома Арсению всё же пришлось дать понять маме, что сегодня ночевать он в квартире не будет, а поедет либо к Диме Позову, либо перекантуется у кого-нибудь из редакции. Он определённо не был готов лишний раз заикаться про Антона, о котором, вероятно, у этой женщины менялось мнение каждые два дня. Но гугл-карты уже давно запомнили только один маршрут — от Просвещения до Гагаринской, и выдавали исключительно его.

Елена только кивнула, уже окончательно устав от шестичасовых разборок, и даже не пыталась что-то ответить.

План был простой: ещё раз позвонить отцу, который также не спал всю ночь, мучаясь от вины за то, что сказал лишнего и по итогу поспособствовал новому конфликту. А после этого и неважно, что уже по пути на Чернышевскую он написал Антону с простой просьбой «пустить на одну ночь».

К слову, никогда ещё Попов не был так близок к пиздецовскому проигрышу своей же авантюре.

Как минимум, вместо папы пришлось дозваниваться Марьяне, потому что у уважаемого Олега Владимировича «аппарат вне зоны действия сети» и дальше по списку, ко всему ещё сто часов нервничать, судорожно обходя автобусную остановку тысячу раз, потом в автобусе ругаться с кондуктором, который не хотел принимать оплату наличными, и спустя десять минут поездок по лучшим российским дорогам обеспокоенно

выяснять у жены отца, что в итоге произошло за последние пару часов.

Она быстро спросила, всё ли в порядке, сообщила, что папа благополучно заснул, вымотавшись за ночь, и сразу же выяснила, как обстоят дела у самого Арсения, и, услышав абсолютно уверенное «еду к другу», выдохнула. Девушка попросила парня позвонить ещё раз вечером, чтобы тот всё-таки более четко рассказал о своем местоположении, объяснил отцу, что Елена не решила бежать в суд и подавать иск за «кражу ребенка», и уверил его в том, что в ближайшее время никто голодать не будет и на улице не останется.Попов хотел бы посмеяться и сказать, что ему посчастливилось попасть в итальянский дом, где все мирятся и ссорятся по сто раз за день, но, к сожалению, в среднестатистической русской семье всё оказывалось несколько сложнее. Даже улыбнуться сейчас казалось подвигом, учитывая, что за маму и её состояние после таких резких откровений как-никак было сложно не переживать, но и вариант «остаться дома», чтобы снова очутиться в этом жерле вулкана, особо не радовал. Арсений знал, что для обоих было бы лучше временно побыть порознь и скомпоновать свои мысли. Он понимал, что, естественно, никто не поймёт, почему приходилось умалчивать о вариантах поступления, почему не хотелось рассказывать, что семья папы стала чем-то важным и дорогим, и почему Москва оказалась не таким уж и плохим местом.

Но время помогало умерить пыл и более адекватно начать оценивать происходящее.

Однако с адекватностью тем утром у Арсения определённо были проблемы.

Додуматься звонить около десяти раз новичку мог только отчаянный человек.

А выезжать из дома в семь утра и лететь на Чернышевскую без каких-либо толковых объяснений мог только ещё более отчаянный человек.

И примерно с таким же отчаянием Антон объяснял маме в двенадцать часов дня, что его самый лучший, прекрасный, невероятный друг-товарищ-одноклассник-куратор делает у него в комнате под мягким пуховым одеялом.

А затем, уже Наталья с отчаянием заваривала малиновый чай, переспрашивая пятый раз сына, что происходит у этого замечательного мальчика. Её больше волновало, что вместо простой просьбы о ночëвке, на которую бы последовал простой ответ «да» и дополнение «я на работе в вечер, а тебе как раз не так скучно будет», на лице у Антона красовались всевозможные эмоции: от паники вплоть до обеспокоенности. Она прекрасно помнила Арсения, часто его видела в прошлом году и не раз сталкивалась с ним около «Перекрёстка», в который приходилось выходить вечерами за продуктами. Парень всегда здоровался, иногда интересовался, как дела у Шастуна, и затем обязательно добавлял свое стандартное: «Тëть Наташ, лёгкого вам рабочего дня», та мило улыбалась, будто бы понимая, что этот мальчик переживает за ситуацию в их семье, просила заходить почаще и смеялась, когда снова слышала, как Попов называл её сына «новичок», несмотря на то, что прошло больше полугода с его переезда в Петербург.

Женщина отчасти переживала вместе с Антоном за его одноклассника, который за последние месяцы успел стать каким-то дальним родственником, о котором известно мало, а событий в его жизни, которые волнуют всех, — много. Наталья видела, как чувствовал себя сын летом, как целыми ночами разговаривал по телефону и с каким умиротворëнным видом заходил под утро на кухню за водичкой.

Она знала совсем мало о семье Арсения, но прекрасно понимала,что развод родителей любому ребенку даётся непросто, а тираническое воспитание — тем более. Мальчик казался ей непозволительно рано повзрослевшим. И несмотря на то, что женщина была рада тому, что рядом с её Антоном, у которого годами были проблемы с общением, появился человек, который помог ему не только социализироваться в новой школе, но и показал, что понятие «дружбы» пока ещё не ушло в небытиë, волнение за этого хрупкого человека в непробиваемой броне всё-таки время от времени давало о себе знать.

Со своей колокольни прожитого опыта она иногда наблюдала за изменениями эмоций сына в связи с какими-то событиями, которые происходили в жизни его одноклассника, и делала свои простые выводы.

Антон мог ей рассказывать далеко не всё, но Наталья чувствовала своим материнским сердцем достаточно, чтобы понимать, насколько много боли сосредотачивал в себе Арсений, и как много своих сил он отдавал Шастуну.

И замечала, насколько много теперь отдавал и Антон, больше не преследуя какую-то цель, как было с другими людьми, а просто безусловно помогая.

Он менялся. Настолько быстро и неожиданно, превращаясь из закрытого, обороняющегося от всего мира маленького мальчика в сформировавшуюся личность, готовую не только брать, но и отдавать.

Парень всё ещё помнил все мамины упрёки, помнил и постоянные конфликты, где он был обязан понимать взрослого человека. Но с возрастом его стали пытаться слышать и иногда даже чувствовать. И чувствовали моментами, как-то внезапно, заставляя раз за разом пребывать в детском шоке от этого осознания, что родитель не всегда делает исключительно больно, иногда он может ещё и просто быть рядом. Если позволить.

Арсений уже потерял эту надежду, Антон — не до конца.

«Таких людей видно издалека. Они отдадут последнее, чтобы близкий человек был счастлив. Найти такого друга — многого стоит, Антош», — говорила женщина каждый раз, когда сын удивлëнно спрашивал у мамы, откуда она знает, что Попову тоже непросто.

Когда мать воспитывает ребёнка с самого рождения одна, как бы там ни было, но разорвать связь намного сложнее, и эмпатия сама по себе растёт в геометрической прогрессии. Может, в подростковом возрасте Шастун был бы и рад прекратить всё общение, лишь бы его снова не обвиняли в «детскости» и нежелании понять, но став старше, он перестал бояться возможной боли, всё ещё пытаясь идти на контакт.

Иногда не получалось, иногда рикошетило сгустком очередных мерзких претензий, смешанных с рассуждениями о неблагодарности в режиме «жертвы». Но чаще мама слушала длинные монологи сына и уделяла время, несмотря на свой ужасный полудневной-полуночной график.

Одна ночëвка затянулась сначала на два дня совместной жизни, и оправдание было найдено происходящему очень быстро: «Ну воскресенье же, поедешь в понедельник после школы домой», а потом и на неделю.

Антон просто не хотел отпускать.

В этой огромной квартире появилась какая-то жизнь.

Ночью гремели сковородки, закипал чайник, утром до ванной приходилось бежать наперегонки, а когда мама вечером не срывалась на смену, все втроём садились смотреть советские фильмы, напевая те самые известные композиции Таривердиева.

Первое время Арсению было неловко, и объяснить Елене, что после выходных он всё ещё не вернётся, казалось одной из самых сложных задач. Пришлось наплести всякой чепухи и про сложные проекты по литературе, и про напряжённые дни вёрстки в редакции, и ещё кучу всего, что хоть как-то объясняло, почему жить в центре сейчас удобнее.

Наталья была против вранья и пару раз порывалась позвонить маме Попова, но сдерживалась, глядя в умоляющие глаза сына.

Но врать пришлось недолго. Совесть неприятно грызла, и Арсений не смог долго скрывать от мамы, что живёт у Антона, не смог не рассказать тёте Наташе, с чем связан его временный переезд на Гагаринскую, и не смог не сказать утвердительное «да» папе, когда тот спросил, не у того ли мальчика он сейчас ночует, о котором вкратце они говорили летом.

Удивительно, но более-менее успокоившаяся мама только попросила контакт родителей Шастуна хоть и с поддëвкой и своей саркастичной фразочкой «вот и попробуй, каково жить вне дома, да ещё и на птичьих правах», но отпустила сына в свободное плавание. Такая относительно лёгкая реакция была вызвана тем, что с Олегом она уже устроила свой разбор полётов, потому и всю вину переложила на непутёвого бывшего мужа, ещё сто пятьсот раз объяснив ему, как он низко поступает, убеждая бедного мальчика восемнадцати лет в том, что он может принимать решения самостоятельно.

Собственно, об этом отец с сыном ещё долго разговаривали поздним вечером. Арсений благодарил папу, что тот урегулировал конфликт, взяв всю ответственность на себя, а тот лишь в очередной раз поддерживал решение «Сенечки» попробовать пожить отдельно.

Пусть тяжело, но «с человеком, который важен».

Именно так Олег договорился с сыном называть «того, о ком случайно получился разговор летом».

Больше к этой теме они не возвращались.

Наталья внимательно выслушала Арсения и, сказав простое «тебе здесь всегда рады», уехала по делам, не считая нужным лишний раз лезть в душу парню.

А Антон просто привык.

Привыкал все семь дней недели.

Быть с человеком рядом и жить с человеком — вещи иногда диаметрально противоположные.

И Шастун к семнадцати годам узнал, что быть постоянно вместе в одной квартире, — непросто.Но, как оказалось за лето, порознь ещё сложнее.

Он не спрашивал, а просто ждал, пока Попов будет сам готов рассказать, что произошло. Но новичку совсем не нравилось выражение лица одноклассника, когда они, говоря о всякой ерунде, иногда переходили на тему поступления и также быстро сворачивались, будто невероятно сильно задевая этим друг друга. Антон понимал, откуда брались его переживания. Они обсуждали, что поступление у него стояло под вопросом, учитывая, что никто не обещал высоких баллов на ЕГЭ, а кроме бюджета рассматривать ещё что-то не предполагалось. Да и маме нужно было помочь. Видеть, как она убивается на работе, Шастуну было, мягко говоря, сложно.

Он всерьёз думал взять один год и поступать в следующем, но Арсений упорно его переубеждал около часа, рассказывая, что потеряет петербургский киноведческий факультет. На вопрос, «почему не московский», даже улыбки так и не последовало. Антон смеялся, продолжая говорить про то, что потом будет писать про 29-ю часть «Ёлок», а Попов молчал, молча разглядывая разводы на ободке чашки чая.

И дальше разговор не продолжался.

***

— Смотри, либо вино, либо чай с ромашкой? Второй ответ не принимается, — Арсений вырулил из кухни, поправляя слегка растрепавшуюся чёлку.

Антон ошарашенно взглянул на него, всунул однокласснику пакет с продуктами и недовольно скрестил руки, дожидаясь ответа.

Но его никто давать не планировал.

— Ты, сука, уже хряпнул?

Новичок очень пытался злиться, но это уморительно раскрасневшееся лицо напротив не давало сорвать улыбку и скорчить агрессивную моську.

— Ну только если чуть-чуть, — Попов старался показать пальцами количество выпитого, но вместо намеченных нескольких миллилитров получились литры.

— Всё с тобой понятно, — Шастун вытолкал одноклассника в коридор и направился в ванную, чтобы вымыть руки. — Я прошу тебя по-человечески, не навернись с варениками и пельменями, они раздавятся, и собирать потом ты их сам будешь.

— Так точно, — Арсений, пытающийся отдать честь Антону, выглядел как очередной мем из серии «пьяный и ещё пьянее». В общем-то, по взгляду куратора «отдать честь», казалось, он собирался не только чисто в официальной обстановке. И Шастуна это не то чтобы напрягало, но слегка подвыпивший Попов с чёрт пойми какой ноткой своего блядского кокетства посреди рабочей недели был некой неожиданностью.

Учитывая последние события и нежелание одноклассника рассказывать, что с ним происходит, выпивка на столе, пусть даже и по-интеллигентски винная, вряд ли могла означать хоть что-то хорошее.

Антон улыбался, пытаясь поддержать общую атмосферу.Он знал, что если Арсений сегодня выбрал эту маску безмятежного веселья, то просить её сорвать или ещё чего хуже — насильно стягивать её — себе дороже. По крайней мере, Шастун был уверен в том, что когда куратор захочет поговорить, он сам найдёт для этого время и место.

И последнее время парень в этом даже не сомневался, зная, что к нему придут, если будет нужно.

— А мороженое?! — Попов топнул ножкой, в очередной раз строя из себя ребёнка. А полупьяный ребёнок, топающий ножкой, в отыгрыше лучшего актёра 2021 — это одно большое комбо, кричащее всем «ну пиздец, бегите». — То есть ты хочешь сказать, что даже вот мысли не появилось, да, что в твоей квартире сидит бедный, несчастный мальчик, который делает вонючую литературу за двоих, страдает, между прочим, — он поднял голову и скрестил руки на груди, наблюдая за смеющимся Антоном, — сходит тут с ума с Львом Николаевичем, голодает просто в одиночестве, холоде!

— Ты же сказал, что ты с Львом Николаевичем, так какое же одиночество? — новичок подошёл ближе, внимательно разглядывая обиженное лицо одноклассника.

— Это другое! Тему не переводи, бесчувственное ты существо, — Арсений вздëрнул носик, отворачиваясь к окну.

Антон плохо понимал, когда он стал настолько свободно действовать, но облокотиться на стол руками, не давая куратору сделать лишнего движения, теперь казалось чем-то простым и правильным.

И вот он даже себя не корил за то, что в очередной раз прожигал Попова взглядом, дожидаясь, что на чужой грустной мордашке резко появится улыбка.

— Ну, а как же это, как его, — Шастун рассмотрел рядом стоящую бутылку в попытке понять, что же за сорт его одноклассник настолько сильно любит, что может позволить выпить в одиночестве почти все 750 миллилитров, — сухое красное у тебя ещё было.

Парень покрутил пустым бокалом у лица Арсения, заставляя того слегка сжаться от слишком близкого контакта.

В общем-то, обоих смущала в этой ситуации только стеклянная ваза с фруктами, которая при одном неверном движении могла полететь на пол и благополучно разбиться.

А тот факт, что Попов уже практически забрался с ногами на стол, и вместе с тем его новичок уже приготовил для этого свои руки на чужой талии, чтобы «подсадить», оставался незамеченным.

— Давление какое-то, Антон Андреевич, — парень на секунду аж оторопел.

Последний раз его кто-то так называл в МФЦ.

И только что уважаемый Антон Андреевич обнаружил новый, удивительный для себя кинк на имя-отчество.

— Как ты меня назвал? — пришлось откашляться, чтобы голос не звучал так, будто он на минуту просто пропал.

Арсений ухмыльнулся, прижимаясь бёдрами к столу.

На этом моменте куратор уже выглядел откровенно пошло, не думая даже о том, насколько сильно сползли лямки майки с его плечей и как ужасно смотрятся его оголëнные ключицы.

— Антон Андреевич, — Попов дотронулся до уха одноклассника, переходя на шепот, — так где моё мороженое?

Шастун определённо хотел проклясть этого бесёнка.

— Там же, где твоя трезвость, провокатор.

Они смотрели друг на друга слишком долго по расчётам новичка и слишком мало по расчётам куратора.

Оба поглядывали на незакрытые шторы, на неприкрытую дверь на кухню и на пакет с продуктами, который так и не пришло никому в голову для начала разобрать.

Хотя бы ради приличия.

Но о каком приличии здесь шла речь — уже было непонятно.

— Пахнешь вином, — Антон коснулся носом щеки Арсения, чувствуя, как чужие руки медленно нырнули под толстовку, прижимая ближе.

— Попробуешь?

Шастуну почему-то не пришло в голову, что если куратор косит взгляд на бутылку и бокал, то это знак, что можно налить себе немного и попробовать, а не лезть целоваться, чтобы снять с чужих губ терпкое послевкусие.

И размораживающиеся пельмени, вероятно, теперь размораживались ещё быстрее, учитывая, что температура воздуха на кухне поднялась значительно.

Мало того, что для чего-то Попов вскипятил чайник, от которого пар разлетался по всей комнате, закрыл форточку, так ещё и ко всему тяжело дышал в чужую шею, оставляя благодаря своему хер пойми какому градусу дыханию мурашки по всему телу.

Антон знал, что правильнее было бы остановиться и выяснить, какого хера куратор творит, но этот еле различимый шёпот и до одури нежные прикусывания кожи чуть ниже мочки уха заставляли мысли куда-то разбежаться, а руки хаотичнее перемещаться по спине.

— Знаешь, что интересно? — новичок слегка запрокинул голову, позволяя Арсению делать всё что угодно. Правда, прочерчивания пальцами каких-то невидимых рисунков на шее в планы не входили, но об этом Шастун не думал, стараясь не отключаться полностью. Но вот дурацкое учащëнное сердцебиение и чёртов язык одноклассника слегка отвлекали. Ну так, только если совсем чуть-чуть. Только если совсем немного. Вот прям капельку, когда парень переключался с каких-то рассуждений на мысли о том, что если бы от шеи и до груди намазать что-нибудь сладкое, то можно было бы совместить приятное с полезным, так сказать.

— М? — Арсений стянул толстовку с Антона, нисколько не стесняясь своей вычурной развязанности, такой несвойственной самому себе в обычной жизни.

— Ты продолжай-продолжай, не отвлекайся, — Попов улыбнулся, медленно прочерчивая линию от кадыка и прямо до ключиц.

Шастун смеялся, будто находясь в совершенно обыденной ситуации.Не с пьяным Арсением напротив.

Не на родительской кухне.

Не в доме, где стены тоньше картона.

Нет, всё было определённо совершенно адекватно.

— Ира сошлась с Щербаковым всё-таки, — куратор даже поднял голову, удивлëнно приподнимая бровь.

— И ты решил подумать об этом сейчас?

Антон дотронулся губами до подбородка одноклассника, в очередной раз напоминая, что «мы, вообще-то, приличные люди, которые не собираются творить хер пойми что на кухонном столе».

Не в фильмах для тех, кто уже закончил школу, всë-таки.

— А ещё Катя написала, что они с Позом прям официально вместе теперь, — Попов чувствовал, к чему ведёт новичок, но виду не подавал, всё ещё ощущая присутствие тёплых губ, оставляющих лёгкие поцелуи около щек.

— Не удивлюсь, если они придут с кольцами и свидетельством о браке из автомата, который у нас в торговом центре стоит, — он улыбнулся, но даже сквозь полупьяную весëлость чувствовалась какая-то неприятная грусть, смешанная с обречëнностью.

Каждое прикосновение друг к другу казалось каким-то слишком отчаянным, и несмотря на всю нежность, разлитую по телам, на все трепетные объятия что-то внутри неприятно сигналило о том, что «Арсений не будет просто так пить», а «Антон не будет просто так поддаваться на провокации».

— А мы? — они тяжело взглянули друг другу в глаза и как-то моментально помрачнели.

Потому что знали, что в их жизни вряд ли самой большой проблемой станет «куда пойти в кино».

Потому что уже было слишком много прожито вместе, и уже давно стало понятно, что такие попытки «надышаться друг другом, чтобы запомнить» значили только одно — кто-то уже принял какое-то решение.

Так было и с поездом в Воронеж, так было и в мае.

Так было практически всегда.

И всегда оставалась недосказанность.

Два слова, самые пугающие — «потерять» и «отпустить» всегда стояли рядом, и никто из одноклассников так об этих двух простых глаголах заговорить не мог.

Что-то было уже решено.

Это понимал Антон, чувствующий неожиданные и какие-то совершенно детские порывы нежности. Ровно такие, как когда ребёнок бежит к маме, понимая, что она уходит на работу на целый день. Ровно такие, когда девушка бежит к своему молодому человеку, провожая его в армию. Ровно такие, когда вроде всё идёт, как надо, вроде всё верно и правильно, а хочется забрать чужое тепло «на всякий случай», потому что «вдруг пропадёт». Они пережили слишком многое, чтобы знать, что «всякий случай» случался слишком часто.

Это осознавал Арсений, обещая себе, что он всё сделает правильно.

Только вот правильно ли он планировал поступить, он не был готов решить уже сейчас.

Просто знал, что пройдёт время, его день рождения, зима, и всё встанет на свои места. Он очень хотел в это верить. И боялся.

Настолько сильно боялся потерять, что протягивал руки, распахивая душу с одной просьбой: «Забирай, пожалуйста, забирай, пока можешь»

И Антон это чувствовал.

— В мае приезжал к тебе, чтобы предложить быть типа вместе, — новичок мазнул губами около кадыка одноклассника и уселся на стул, выливая себе остатки вина в бокал. Это было последнее, что он ожидал услышать от Попова. И последнее, к чему он был готов, — но в итоге встретил твою соседку, которая сказала, что ты уехал и дальше ты знаешь.

Парень говорил так пусто и тихо, будто уже даже не чувствуя всей той боли, что пришлось пережить весной.

Но лицо его выдавало.

И врал он не только себе совершенно безбожно.

— Арс, так «типа вместе» или не типа?

— Это всё, что ты хочешь спросить? — Попов повернулся к нему, чтобы просто взглянуть в глаза. Чтобы просто увидеть в них знакомую надежду.

— Нет, хочу ещё спросить, какого хуя, — новичок поправил чёлку куратору, допивая содержимое бокала и утыкаясь ему в грудь, — например, какого хуя прошло почти четыре месяца, и я только что узнаю об этом, какого хуя ты не сказал раньше, какого хуя мы так и не приходили к этому диалогу ни разу, и какого хуя ты меня не перебиваешь и не говоришь, что «не типа».

— Ты же знаешь, что это обещания, и если вдруг опять что-то пойдёт по пизде... — Антон его перебил, хватая за руку.

— Заткнись.

Арсений молчал, не замечая, как медленно его пальцы переплелись с чужими.

Больше не было смысла рассуждать и пытаться друг другу что-то объяснить. Теперь всё чувствовалось, отчего становилось ещё больнее.

Потому что Шастун знал, что куратор никогда не боялся ответственности, и всегда первый пытался выстроить общение, первый пытался заговорить о чём-то сложном и личном, первый заставлял не бояться чувствовать и делал неблагодарную вещь — начинал отвечать на чужие чувства.

Когда Попов сомневался, значило это только одну печальную штуку — что-то гложило его и не давало полной уверенности в том, что он принимал верное решение.

И это «что-то» было точно не неуверенностью в родном человеке.

Нет, чем-то другим, пока ещё непонятным для Антона.

Но он всегда чувствовал, когда Арсений пытался его от чего-то защитить, и именно это тревожное выражение лица, скрытое под маской радости, выдавало его с потрохами.

Куратор не боялся и уж тем более не искал обходных путей.

Он был готов на многое, если не на всё. Но страх «потерять», который только устаканивается со вступлением в отношения, бегал красными мигающими буквами по всему организму, не давая возможности свободно вздохнуть.

— Так что? — выдержать взгляд Шастуна у Попова никогда не получалось.

Стоило сказать пресловутое «нет», и все месяцы работы над доверием канули бы в лету.

Потому что больше бы смысла в искренности не было никакого.

Финиш оказался бы совсем рядом, а рядом с ним и табло с мерцающей надписью «миссия провалена».

Они держались за руки, смотря друг на друга.

И неожиданный синхронный кивок обозначал, что либо рядом, либо уже никак.

— Вместе.

Наверное, всегда есть возможность перемен. На этом пути можно выиграть самый главный приз, а можно стать совсем чужими друг другу, особенно если один останавливается в прошлом, а другой спешит в будущее. Спасение в руках — они не должны размыкаться.*

И в этот вечер, без мороженого и с пустой бутылкой вина, оба пришли к выводу, что теперь пути назад нет.

Крепче сжимая друг друга в объятиях под тёплым одеялом, оба убедились в том, что они предназначены друг для друга. Ведь многие пары проходят через всё то же дерьмо, что и остальные, разница лишь в том, что только некоторые не сдаются. А здесь выбора «сдаться» уже не было, и оставалось одно — сражаться за свои отношения.

Смешным одноклассникам, улыбающимся друг другу после короткого разговора, и парой-то сложно было себя назвать.

Они давно стали больше, чем просто два человека, которые нашли друг друга.

Они давно превратились в единый механизм, который знал, что в любой момент, на любой дороге он сможет сломаться. Но чинить его придётся вместе.

Среди груды поломанного металла, на котором два человека под одеялом собирались строить отношения, было ещё что-то — один винтик, который так долго пришлось искать. Теперь оставалось только понять, куда его нужно вкрутить, чтобы не доломать окончательно, а наоборот, только улучшить созданный механизм.

И оба верили, что, наверное, всё же есть ещё шанс отыскать инструкцию.