Красивое имя,Арсений..

— Арсений! — женщина распахнула дверь комнаты, недовольно разглядывая неубранное постельное бельё. — Что за балаган тут у тебя опять? И куда ты собрался? В воскресенье обычно не добудиться, спишь весь день, — раздался тяжёлый вздох, — даже интересно, что могло тебя оторвать от твоего безделья? — парень продолжал куда-то собираться, игнорируя все недовольства. — Ответ поступит хоть какой-нибудь? Мать вообще-то жизнью твоей интересуется, — она пощëлкала пальцами рядом с его лицом: — Слышишь меня?

Елена опëрлась на стенку, ожидая реакции сына. Но ничего, кроме усталого вздоха и закатанных глаз, в ответ она так и не получила.

Попов молча собирал сумку, попутно разыскивая потерянную расчëску.

По паркету снова застучали каблуки.

— Всё вечно за тобой надо прибирать, взрослый парень уже, а ни манер, ни уважения — ничего, — Арсений устало взглянул на маму, которая нервно подвязывала шторы и открывала окна, чтобы впустить немного воздуха в душное помещение, и снова вернулся к поискам своих вещей. — Так, ладно, разберись с этим ужасом, пока я съезжу в офис, — она ткнула пальцем на разбросанные тетрадки на столе и собралась к выходу, обеспокоенно поглядывая на наручные часы, но остановилась, так и не услышав ответа. — Долго мне ждать реакции хоть какой-то? Или мы в молчанку играем?

— Я просто жду, когда ты закончишь предъявлять претензии и давать наставления и наконец скажешь, что хотела, — Арсений ходил по тонкому лезвию, когда недовольно отвечал, и ко всему добавлял какую-то неосознанную нотку дерзости.

Женщина выгнула бровь и тяжело вздохнула, демонстрируя тем самым ужасную оскорблëнность.

Она небрежно откинула плед, сползающий с кровати, и уселась на стул, параллельно отвечая кому-то на сообщение.

По неприятному постукиванию пальцев по журнальному столику становилось понятно, что ещё пара минут пререканий, и в офис придётся не просто ехать, а скорее бежать.

Попова мало интересовало, чем занимается мама на своей суперважной работе, но раз за разом, глядя на её срывы к ноутбуку посреди ночи, измученность после дня общения с коллегами, раздражëнность и тревожность, он предполагал, что карьера перестала приносить хоть какое-то удовольствие. И теперь, ко всей ситуации в семье и сложным отношениям, добавлялись постоянные стрессы на работе, которые ещё сильнее накаляли обстановку. Парень часто думал о том, что, на самом деле, стрессы и мамино жутчайшее выгорание стали не добавлением к постоянным конфликтам, а их первопричиной. Он иногда вспоминал себя маленького и с какой-то болью прокручивал в мыслях те моменты из детства, когда вместо тёплой материнской заботы мальчик получал игрушки и уверения, что «завтра мама освободится пораньше». По сути, постоянное отсутствие родителей как таковых, а вследствие, и как опоры, породило то самое ужасное ощущение брошенности и одиночества.

И это чувство пришлось нести через всю жизнь: от детского садика и вплоть до старших классов.

Тому маленькому ребёнку нужны были не фразочки по типу «я тебе всё дала: дом, тепло, еду, что жалуешься», а элементарное «ты — большой молодец, я всегда тебе говорила, что ты у меня лучший, помни, я рядом».

Работа не окупилась, и Арсений со страхом осознавал, что и он в её глазах — тоже.

— В Москве все так разговаривают? — Елена даже не подняла глаза от телефона, всё ещё пытаясь вогнать сына в чувство вины.

— «Так» это как? — парень ухмыльнулся, попутно натягивая второй носок.

Мама потëрла виски, что могло означать только одно — она закипала. И такие едкие диалоги заканчивались двумя способами: скандалом или чем-то наподобие компромисса. Правда, во втором случае обе стороны уходили с недосказанностью, агрессией и мерзкой, невысказанной болью, но об этом все предпочитали умалчивать.

— Не придуривайся, — в комнате повисло тяжёлое напряжение, — откуда ж в тебе столько наглости появилось? — она всплеснула руками. — Я тебя не узнаю после твоих этих каникул. Что ни скажи — всё не так: то не понимаю тебя, то не так что-то делаю, то глупые вопросы задаю. Ты себя сейчас вообще слышишь, каким тоном ты с матерью разговариваешь? — Арсений кивнул, подходя к зеркалу и разворачиваясь к маме спиной. — Я зашла элементарно попрощаться с тобой перед работой и попросила убрать беспорядок, а ты огрызаешься.

Парень поправил чёлку, недовольно сжимая кулаки.

Он чувствовал, как к горлу подкатывал мерзкий ком из агрессии и обиды, но упорно пытался его сдержать.

— Сегодня пятнадцатое, и ты обещала пятнадцатого утром съездить со мной в Икею, — в голосе снова пробивались те самые детские интонации.

Попов ненавидел снова ощущать себя маленьким, снова вспоминать те чувства, когда он оставался последним в детском садике, сбегал по лестнице вниз, к выходу, прилипал лбом к дверной прозрачной вставке и доверчиво ждал маму, разглядывая прохожих в шубах и шапках. В Питере зимы тогда были тяжелее, суровее, вечерами снег падал крупными хлопьями, превращаясь в снегопад. Люди спешили поскорее пройти мимо Адмиралтейства, обогнуть Исаакиевский и дойти домой. А тот малыш всё так же смотрел на яркий жёлтый фонарь, молча дожидаясь, когда на другой стороне перехода появится красивая женщина в длинном сером пальто и в синих сапогах с острым носиком.

Он ненавидел вспоминать те чувства, когда на продлëнке в школе приходилось оставаться до закрытия класса и вместе с воспитательницей спускаться по тёмной главной лестнице, которая к шести вечера уже не освещалась. А потом прощаться с родной Татьяной Валентиновной и сидеть на вахте, дожидаясь, когда послышится знакомый треск деревянной двери.

Он ненавидел снова чувствовать себя уязвимым. Потому что знал, что уже вырос, потому что больше нельзя прятаться за шкаф и плакать, слушая очередные крики и обвинения. Потому что больше нельзя пугаться материнских истерик, теперь нужно пытаться отгонять от себя мысли о том, что он — причина всех несчастий.

Арсений–одиннадцатиклассник знал, что его вины в том, как сложилась жизнь мамы — нет, а вот тот малыш, убегающий в ванную в слезах и мечтающий исчезнуть, чтобы его больше никто и никогда не трогал, чтобы он больше не доставлял столько боли, чтобы он больше никому не мешал — нет. В свои пять он не знал, что люди кричат от беспомощности, не понимал, почему только своим существованием он расстраивает всех вокруг, и не мог осознать, почему за просьбы и свое кроткое мнение обязательно последует наказание.

— Я тебе скину на карточку сколько надо, съезди за своими свечками сам, как-то уже надо учиться самостоятельности, — женщина надменно улыбнулась, ровно так же, как и в каждом диалоге, когда далее следовала типичная фраза: «Это не проблема, вон люди голодают, это понимаю — трудность, а у тебя очередные заскоки», — тебе же не пять лет. И вот только не делай такое лицо, — парень уже давно выучил слово «обесценивание», но вот его сердце — нет, и эти приклеенные в ухмылку уголки губ, которые каждый раз подрагивали от чрезмерной боли, выдавали истинную эмоцию. И не заметить её было невозможно. — Если проблема твоего отвратительного поведения только в том, что я не могу с тобой поехать из-за своей работы, то свой эгоизм стоит как-то поубавить, Сенечка.Елена поправила прическу и снова уткнулась в телефон, направляясь к выходу.

Холодное безразличие, которое так любил Арсений, рушилось так быстро и неожиданно, стоило только дотронуться до одной самой больной темы.

И перед матерью оказывался не взрослый человек, умеющий защищаться, а маленький ребенок, плачущий, потому что он снова что-то сделал не так, потому что его чувства в очередной раз «неверные и наивные», потому что он беззащитен. А в это беззащитное хрупкое сердце летит одна стрела за другой: «прекрати ныть» — первая, «а маме не тяжело, ты считаешь?» — вторая, «кто бы мне помог!» — третья, «управы на тебя нет, сел мне на плечи и свесил ножки» — четвёртая, «ну давай, скажи, что меня не любишь» — на поражение.

Арсений помнил последнюю фразу мамы, которую она сказала в ответ на простой вопрос: «Ты считаешь, что я серьёзно иду к тебе с целью тебя оскорбить и обидеть?» — «Я уже не знаю, Сенечка».

И Сенечка снова считал себя монстром, не заслуживающим любви.

Правда, никто не знал, как сильно он умел любить.

Почти никто.

Умел любить настолько сильно, что позволял своему сердцу принимать все эти стрелы и не защищаться, переступал через себя и раз за разом возвращался к маме, прося быть рядом, открывался, рассказывая в очередной раз что-то слишком личное и что-то слишком дорогое, обнажал душу и падал на колени, умоляя только дать немного тепла, надеясь, что его услышат, прижмут к себе и скажут, что всё будет хорошо.

Но хорошо не было никогда.

Он любил её.

Сильнее всех. Сильнее всего.

Сколько бы боли этот человек ни доставлял ему, Арсений знал, что последнее он всё равно был готов отдать маме. Он мечтал купить ей квартиру, мечтал осуществить все те мечты, которые она не смогла воплотить, потому что работала, чтобы обеспечивать сына.

Мечтал только о том, чтобы она была счастлива.

Арсений делал всё ради неё, жаль только, что мама этого не понимала.

Хорошие оценки — «только не плачь, только смотри в мой дневник и улыбайся».

Любые достижения: «я занял первое место в конкурсе рецензий», «я выиграл олимпиаду», «моя газета победила» — «только знай, что твой сын что-то может, знай, что ты не зря в меня столько вложила».

Постоянные попытки порадовать чем-то малым — «пожалуйста, пусть в твоих глазах наконец-то засияет огонёк».

Все старания, всё, что делалось: от хорошей успеваемости и вплоть до каких-то успехов — всё ради того, чтобы в доме был слышен заливистый смех, чтобы снова раздавался весёлый голос по квартире и знакомые слова «представляешь, Надя, а Сенечка у меня — талантище», всё ради одного — «чтобы мама, наконец, обратила внимание».

И в эту секунду почему-то сильнее всего хотелось кричать.

Видя эту ухмылку и чувствуя эту абсолютную отрешëнность.

Абсолютное непонимание.

Маленький мальчик снова переминался с ноги на ногу, подаваясь вперёд и прося остаться, не уходить.

Желая всем своим видом показать, что он всё ещё существует. Он всё ещё есть.

Чтобы в ответ услышать молчание.

— Да мне не нужны твои деньги, не нужно мне всё это, — Елена ошарашенно дëрнулась, не ожидая такой реакции сына. — В Москве, мам, так не разговаривают, но там вообще могут не говорить, там больше слушают, там не дают расти ощущению одиночества, — Арсений отвернулся, запрокидывая голову, чтобы ненужные эмоции, прозванные слабостью, никто лишний раз не увидел. — Я хотел просто съездить с тобой в чёртову Икею вдвоём, понимаешь?

— Не всегда получается так, как ты хочешь, — женщина скрестила руки на груди, не находя, что ответить.

— Да никогда не получается так, как я хочу, — фраза получилось до одури неправильной, но парень знал, что под ней скрывается что-то более простое «уже давно никогда ничего не идёт так, как я задумываю, и эта беспомощность меня поглощает».

— Так устроена жизнь, к счастью или к сожалению. Мы не всегда получаем то, что хотим. Не устраивай эти сцены, мне нужно идти, — она точно не готова была к очередному скандалу с утра пораньше, но Арсений, закрывающий ладонями лицо, будто бы останавливал от поспешных решений.

Останавливал, а сам знал, что мама видит. И видит слишком многое.

Это «многое» и останавливало её от типичного прощания с хлопком дверью.

Как бы сильно отношения не были обострены, но сына она своего знала и время от времени замечала в скандалах характерный слом. Такой, когда от Арсения не оставалось ничего, кроме шёпота и красных глаз, заполняющихся водой настолько быстро, что остановить этот процесс уже было невозможно.

— Ты просто понять одного не можешь — если бы мне нужна была дурацкая свечка, я бы заказал её через интернет, но дело же вовсе не в свечке, — Попов подошёл к окну, пытаясь сконцентрироваться на дыхании и успокоиться.

Но два месяца разлуки с матерью сделали своё дело.

Слова как-то неудачно выстраивались в предложения, а эмоции в очередной раз брали верх.

— А в чём? Ты бедный и брошеный? Тебе внимание не уделяется? Давай не будем, как в детстве, разговаривать о том, что у взрослых есть дела, которые они не могут отменить, потому что просто «захотелось», — женщина перетягивала ремешок наручных часов туда-сюда, нервничая всё больше.

— Мам, — Арсений развернулся, закрывая глаза руками, — каждый раз, когда я говорю, что ты абсолютно не слышишь меня, ладно, уже не понимаешь, я имею в виду именно такие ситуации, — Елена фыркнула, поправляя растрепавшуюся причёску, — ты даже не знаешь, что я чувствую последнее время и через что прохожу... — его перебили.

— Так а как мне узнать, если ты ничего не рассказываешь, и когда я интересуюсь, отвечаешь так же агрессивно, как и сегодня?

— Фраза «даже интересно, что могло оторвать меня от моего безделья» больше похожа на издëвку, если честно. Как я могу что-то рассказывать, если ты даже сейчас в упор делаешь вид, что не понимаешь, почему эта поездка мне была важна? И потом у тебя возникает тысяча вопросов, касаемо моего доверия, — женщина снова уткнулась в телефон, чтобы перенести собрание на час.

Попов чувствовал, как у него начинали подрагивать руки, а фонарик на смартфоне предательски мигать.

— Я прекрасно вижу, что с тобой происходит, и замечаю многие моменты, но опять слушать обвинения в мою сторону я не намерена.

— Если бы замечала, знала бы, что я чувствую сейчас бешеное одиночество, у меня с кучей людей вокруг почти никого настоящего нет, ты бы знала, как я ненавижу вечера, когда приходится сталкиваться со своими мыслями, как мне первое время было тяжело в Москве, и как я сейчас хочу туда вернуться, потому что там мне не приходится объяснять этих вещей, — мама молчала, скептически выслушивая всю эту пламенную речь, — я устал, понимаешь? Представляешь, каково это, когда ты с самого детства у себя сам и больше никого нет? Когда ты сам решаешь свои вопросы, чтобы никого не нагружать, чтобы не обременять, когда взрослеешь слишком рано, чтобы помогать родителю, который сам не справляется. А в конце вот, получаешь предъяву, что ты эгоист и несамостоятельный ребёнок.

Женщина смотрела на покрасневшее лицо сына и уже даже не пыталась ему перечить.

— Конечно, в Москве тебя понимают, а я вот такая плохая мать, всё не так делаю, — она всплеснула руками. — Мы сколько раз это обсуждали, и ты прекрасно знаешь, что я никогда не отказывалась с тобой о чём-то поговорить, если нужна поддержка — пожалуйста, просто тебе это не надо. И в детстве я давала тебе любовь, — осечка, — как могла. Ты, может, и не эгоист, но ведёшь себя именно так, а сейчас в твоём голосе такая обида, будто я жизнь тебе испортила. Так и скажи «мам, ты мне испортила жизнь», что мелочиться-то! — она в очередной раз потëрла виски, уже даже не глядя в глаза Арсению.

— Мне это надо было раньше, это надо было пятилетнему ребенку, сейчас я научился справляться сам, — и снова чистое враньё, — а любовь за достижения — это сплошные условности. Мне всегда надо было быть «хорошим» сыном, чтобы меня любили, ну разве это не так? — Елена поглядывала на стрелку часов, не желая в очередной раз ловить зрительный контакт. — Меня всегда удивляло, что чужие люди почему-то готовы каждый раз убеждать меня в том, что меня можно любить просто так, что со мной можно дружить, что я хороший человек, что я тоже заслуживаю быть счастливым. Что я не изверг, который испортил жизнь собственной матери, понимаешь? А от тебя я слышу только обвинения и вижу какие-то удивлëнные взгляды, когда на твой вопрос «почему я такой», не нахожу, что ответить.

— Да что ты такое городишь, что за «испортил жизнь», я тебе разве такое когда-то говорила?

Женщина вылетела в коридор и стала одеваться, уже не понимая, как вывести этот диалог в другое русло.

— Ты говорила много такого, в детстве особенно, я до сих пор не могу отделаться от чувства вины, — Арсения несло, и он понимал, что снова превращался в истеричку.

Но накопленную за месяцы боль сдерживать уже не удавалось.

— А ты подумай, какое ты мне чувство вины вселил всеми этими своими фразочками, — она натягивала куртку, недовольно хмурясь, — я рада, что у тебя есть какие-то друзья, которые стали тебе опорой и которые рядом. Уж прости, не смогла разорваться и потакать интересам ребенка, — Попов сел на кровать, накидывая на себя плед, всё ещё пытаясь прийти в себя и не слушать голос из коридора, — ты знаешь, в каком я была сложном состоянии после развода, знаешь, как много я работала и работаю, чтобы тебе что-то дать, а вместо благодарности — очередной плевок.

— Только друзья не могут заменить фигуру матери, — Елена взяла сумку, застегнула сапоги и провернула ключ в двери, — и я бы и рад ничего не чувствовать, но когда человек перестает чувствовать — он умирает. Мне кое-кто очень близкий однажды сказал, что чувствовать — это нормально, даже боль. Но мне тяжело добровольно идти на такие разговоры, чтобы опять ощущать беспомощность. Во всем нашем с тобой общении я пытаюсь делать вид, что всё нормально. Я годами пытаюсь дать понять, что справляюсь, но я не справляюсь, слышишь? — и в этом вопросе было больше обращения, больше просьбы помочь, которую, естественно, никто не услышал. — Но в ответ от тебя всё равно — полное непонимание, — Арсений замолк, осознавая, что дальше смысла вести этот разговор нет.

Дверь заскрипела, женщина вышла на лестничную клетку, тяжело оглядывая сына.

— Ты про этого Антона? — Попов несмело кивнул, боясь лишь одного — очередной едкой фразочки. — Не знаю, что он там тебе наговорил, но в жизни показывать свою слабость — невыгодно, никто никому не нужен со своими проблемами, у каждого человека их и так достаточно, — парень, наконец, взял в руки телефон, наблюдая пропущенные от одноклассника. — Я делаю всё, что могу и как могу, по-другому не научили. Если под чужим влиянием ты начинаешь меня ещё больше обвинять во всех смертных грехах, то подумай хорошенько, хорошо ли такое общение. И не заставляй меня помогать тебе в этом вопросе, — Арсений выглянул из комнаты, чтобы последний раз взглянуть в эти глаза и попытаться найти в них хоть какой-то отклик. — Тебе не пять лет, напоминаю, пора справляться и быть сильным, других эта жизнь не ждёт, — но вместо отклика — пустота.

— Не трогай только единственное, что у меня сейчас осталось, — а следом — холод по коже и какой-то детский страх, что отнимут что-то родное, ровно так же, как отняли и выбросили любимого плюшевого мишку.

— Делай выводы.

Дверь захлопнулась и последняя надежда — вместе с ней.

Здравствуй, мама

Плохие новости

Герой погибнет

В начале повести

***

Арсений шел по Фонтанке вдоль Лениздата и прокручивал в голове весь этот бессмысленный диалог с матерью.

Каждый раз, когда он решался заговорить честно и откровенно, то всегда надеялся, что что-то изменится, что-то поменяется, мама в один момент всё осознает и, наконец, услышит.

Но этого никогда не случалось.

Дети отрекаются от мечты, чтобы обрадовать родителей, родители отрекаются от самой жизни, чтобы обрадовать детей*. Но никогда эта схема не работает именно так, как хотелось бы. Отношения не становятся теплее, а знакомое «я тебе всё дала» встречается чужим «а кто просил?». Жизнь превращается в постоянную борьбу с самим собой, в попытку заставить себя поверить в то, что ребёнок не может быть виноват во всех проблемах матери или отца. Да и, по-хорошему, может ли ребёнок отвечать за взрослых?

Арсений с годами стал понимать одну вещь — всё то, что он так порицал в матери, становилось им самим. Он перестал раз за разом кричать, что он никогда не превратится в такого же человека, потому что уже было поздно. Он уже стал копией матери.То, чего он так боялся, превратилось в «норму» и «повседневность», причём как-то быстро и неосознанно. Парень повторял те же ошибки, поддавался своей импульсивности, скрывал эмоции за холодностью, выбирал карьеру и стремительно отказывался от чувств.

Как бы он ни пытался разглядеть себя в зеркале — всегда видел только отражение мамы. С годами приходит осознание, что как бы мы ни бежали от своих родителей, они всё равно остаются где-то внутри нас, занимают чинную позицию возле пульта управления и из глубин продолжают жать на рычаги, направляя нас.

Сколько бы мы не пытались отделиться, что-то грызёт и терзает, стуча в мозгах фразами о том, что нужно помнить, кто тебе всё дал.

Правда, ещё стоит помнить о том, что желание родителей контролировать жизнь своих детей вызвано лишь тем, что свою контролировать они уже не могут, как бы ни пытались.

Арсений шёл по набережной, разглядывая старые постройки и всё так же засматриваясь на мост Ломоносова, в башнях которого он так любил останавливаться, чтобы остаться наедине со своими мыслями и побыть на стыке безмятежной толщи воды и бесконечного шума проезжающих мимо машин.

Он много думал о том, что мама раз за разом повторяла, что живёт ради него. Но сколько бы этих слов сказано ни было, вся эта накопленная обида за то, что не была рядом, за то, что не была на школьных праздниках, за то, что не фотографировала своего сына на театральных выступлениях, за то, что не хвалила, за то, что не обнимала, за то, что пихала в руки деньги и игрушки вместо заботы, стучала по вискам. Попов мог ещё долго продолжать этот список, но сил уже не оставалось, чтобы думать обо всём, что произошло сегодня утром и что происходило последний десяток лет.

Мама всегда заверяла ему реализоваться, говорила, что без образования — человек ничто, что оценки — показатель ума, что в жизни надо пробиваться. Она всегда считала сына — продолжением себя. Всегда пыталась привить свои привычки и взгляды на жизнь. И каждый раз не понимала, почему «Сенечка» к совершеннолетию оказался не тем человеком, каким она хотела его видеть.

Нереализованные мечты родителей становятся ядом, разливающимся по новому организму, который ещё не знает, что хорошо, а что плохо.

И Арсений эти ориентиры нашёл гораздо позднее, чем его сверстники, однажды осознав, что он не выбирал следовать чужим амбициям, его просто заставили это делать и становиться тем, о ком должны в будущем сказать «это безумно успешный человек». Но время — удивительная единица, и прекрасно оно именно потому, что всегда можно успеть повернуть стрелку компаса в другую сторону, следуя своему выбору, а не навязанному.

Парень остановился посреди моста, подкурил сигарету и стал медленно наблюдать за тем, как внизу, по Фонтанке, проходят корабли, а счастливые люди на палубе машут руками проходящим по улице горожанам.

В эту секунду он признавался себе в том, что его необузданный трудоголизм — лишь попытка забыться, такое же причинение себе вреда, правда, в красивой обëртке. Признавался себе в том, что карьера без всего не имеет никакого значения. Признавался, что без друзей и общества существовать невозможно. И наконец, пытался убедить себя в том, что любовь — хоть и тяжёлая, но очень важная вещь в жизни, наполняющая даже разбитый сосуд.

Машины остановились на светофоре, а на переходе появилась знакомая ветровка.

Арсений знал, что пора сделать шаг и начать думать не мамиными фразами, а своим мозгом, и следовать тому, что ещё живо и бьётся — сердцу.

Он вспоминал эту неделю, и ему казалось, что каждый приезд Антона на Просвещения, каждая пара часов молчания, каждые крепкие объятия и судорожная уборка до прихода мамы — всё это действительно вселяло ощущение жизни в общее упадническое состояние.Уже что-то было сломано и, наверное, сломалось слишком давно. Может, ещё в тот момент, когда Попов признал, что любовь не может в одну секунду превратиться в безразличие и что бежать от неё — бесполезно. Когда понял, что абсолютно безоружен перед новичком. В ту встречу на вокзале стало понятно одно — недосказанность раскалывает отношения, как стеклянный стакан.

И склеить его практически невозможно, разве что порезавшись миллионами осколков.

Когда сходятся два израненных человека, что-то переворачивается в жизни каждого, и любовь в этом смысле представляется другой, более глубокой и более болезненной. Вместо парков аттракционов возникают долгие вечерние прогулки в тихих местах, вместо смеха и шуток — попытки рассказать о детстве, школе и всём, что гложило годами, вместо забавных поцелуев и милых сторис в инстаграм — простые вопросы о том, нужно ли что-то купить, нужно ли быть рядом, нужна ли помощь.

Отношения становятся будто значительно взрослее, исчезает та юношеская нотка влюблённости, та лёгкость, которую нужно пережить каждому.

Опускается груз проблем друг друга. Поцелуи превращаются в прощальные, со страхом «завтра потерять», руки крепче сплетаются, и возникает ужас от осознания, что если расцепить пальцы, то через неделю уже будет нечего касаться, объятия становятся настолько крепкими, что можно расслышать чужое дыхание и сердцебиение.

Люди начинают тонуть друг в друге, и не в том романтичном смысле слова, а элементарно понимая, что вряд ли найдется ещё кто-то такой же — готовый, наконец, слышать.

Слышать и не требовать.

Не влюблённость становится константой, а простой страх сделать что-то не так и потерять.

«Единственное, что осталось».

Вот так, оказываясь на перепутье в семнадцать лет, растёт ощущение, что будущего дальше нет, потому что прошлое оставило слишком глубокие порезы, а за ними и неприятные воронки обид, злости, ненависти и разочарованности.

Иногда хочется забыться и сказать, что всё это — максимализм, и он обязательно пройдёт.

Но потом идут годы, и в тридцать понимаешь, что это уже точно не пройдет. И наверное, уже слишком поздно.

На плечо опустилась тяжёлая рука с браслетами, и именно в эту секунду Арсений задумался о том, что до тридцати ещё слишком долго, а настоящее — оно тут, и человек, держащий на поверхности, тоже.

Пусть и ощущения будущего нет, пусть оно и разбито.

— Ты как? — Антон крепко обнял одноклассника со спины, попутно поправляя вздëрнутый капюшон чужой толстовки.

Попов молча повернулся, заглядывая в эти болотистые глаза.

Повисло какое-то тяжёлое молчание, но Шастун сразу почувствовал холодок. Он ясно ощущал, что ни голос в трубке, тихо диктующий, куда нужно будет приехать, ни выбранное место, ни общее состояние Арсения, не говорило о том, что «всё нормально».

Они слишком хорошо знали друг друга, несмотря на то, что на двоих у них было меньше года общения.

Но родное видно за километр, правда, преодолеть это расстояние оказывается иногда слишком сложно.

— Арс? — Антон посмотрел по сторонам, подходя все ближе. — Ты бледный, блять, пиздец, — Попов знал, что ещё одна фраза, и он не выдержит.

— Нормальный, — парень покусывал губы, игнорируя пристальный взгляд одноклассника.

— Мне надо спрашивать, что у тебя произошло?

Новичок крепко сжимал трясущиеся пальцы Арсения в кармане толстовки, пытаясь сообразить, что делать дальше.

И снова загудели машины.

Включился зелёный свет.

— Эгоистичная херня какая-то получается, — и куратор снова перешёл на шепот, боясь сказать лишнего.

Этот диалог обещал быть тяжёлым.

Антон готов был с первых секунд встречи вывести одноклассника на чистую воду, надеясь, что проблема окажется не настолько глобальной, что опять придётся придумывать двадцать пять планов отступления.

Вдвоём.

— Ты же мне предъявлял претензии, что я нихуя не говорю, а потом всё накапливается и случается срыв, который потом расхлëбывать, сам-то чё делаешь, идиотина, — Шастун крепко обнял одноклассника, позволяя тому прижаться к груди и остаться со своими эмоциями наедине. И больше не нужно было быть сильным. Когда тебя обнимают, как пятилетнего ребёнка, защищая от внешнего мира, можно позволить себе быть собой — живым и настоящим, умеющим чувствовать. Как бы страшно не было доверять кому-то и обнажать душу, но Попов знал, что несмотря на все «но», сейчас его уже никто просто так не отпустит. — Что-то с отцом? — Арсений помотал головой. — С журналистикой твоей? — и снова отрицательный ответ. — Ну, я не могу гадать, если дело в... — новичка перебили.

— Не кажется, что я веду себя, как жертва? — он поднял свой тяжёлый взгляд, отчего у Антона пробежали неприятные мурашки по телу.

— Кажется, что ведёшь себя по-дурацки.

— Не только тебе.

Бинго.

— Арс, — Шастун дёрнул его за руку, в очередной раз пытаясь узнать, что вообще происходит, — я не хочу говорить тебе «успокойся», но успокойся, иначе я так и не смогу понять, что случилось между твоим вчерашним радостным предложением встретиться и сегодняшним пиздецом, который я вижу.

Попов пошел к переходу, не обращая внимания на слова Антона.— А ну-ка стой, — люди на светофоре удивлëнно обернулись, — я же вижу, что что-то не так.

— Со мной не так, понимаешь, со мной, — новичок резко замолчал, не ожидая такой реакции. Он встал перед одноклассником, толкая его обратно к перилам, чтобы не мешать прохожим, — и я знаю, что рано или поздно всё закончится тем, что и тебя она занесëт в список людей, с которыми «что-то не так», которые, видите ли, «сбивают меня с верного пути». Она никогда не сможет смириться с тем фактом, что я пытаюсь не быть её копией и пытаюсь меняться. Ну не получается у меня не чувствовать, как бы я ни пытался.

Арсению можно было дальше ничего не говорить.

Антон уже все понял.

— С тобой всё так, — новичок взял куратора за плечи, всматриваясь в обеспокоенные глаза, — и всегда всё с тобой было так. Со мной тоже. Несмотря на то, что приходится бороться за нормальные отношения, за своё состояние, за себя, в конце концов, это не делает нас какими-то бракованными. Тот факт, что родители сначала творят хуйню, а потом удивляются, почему мы выросли такими, конечно, мерзкий, но с этим сделать ничего нельзя, — Попов по привычке поднял глаза к небу, пытаясь сдержать эмоции, — зато можно сделать что-нибудь с восприятием. Ты сам знаешь, что она любит и любила, и по-другому твоя мама просто не умеет. Вопрос только в том, сколько это боли приносит. Стенку построить и отгородиться — практически невозможно, мы это уже обсуждали, влияние всё равно будет ощущаться. Но в очередной раз стирать все месяцы работы над собой, снова заявлять, что ты эгоист, жертва, кто там ещё — дурость, — Арсения начало трясти, и в руках себя уже определённо не получалось держать, — поэтому ты ведёшь себя по-дурацки. Я могу сто часов описывать, какой ты человек, но пока ты сам не примешь, что твоя мама — уже сформированная личность со своими устоявшимися взглядами, и переделать её, если и можно, то путём полной отдачи себя, ничего не поменяется. Ты и так уже отдал всё, что у тебя было. Её мнение о тебе не должно быть определяющим.

— Оно всегда будет таковым, я всегда на каждое хорошее слово в свою сторону буду отвечать отрицанием, потому что... — его перебили.

— Арс, послушай, пожалуйста, — глаза в глаза, — ты постоянно говорил мне о доверии, постоянно говорил о моей боязни рассказывать тебе что-то и якобы «нагружать», сколько раз пытался быть рядом даже тогда, когда я отвергал всё это, и ты сам не осознаёшь, как мне пришлось поменяться в хорошем смысле с начала нашего общения, и я постоянно буду говорить о том, что ты изменил мою жизнь вообще от и до, — Попов молчал, всё ещё тяжело дыша, — только то, чем и кем ты сам себя видишь — верно, ни мама, ни я, ни люди вокруг, не могут сказать тебе, какой ты. У всех свои разные взгляды. Я знаю, что ты за человек, и знаю, что я полюбил тебя ни за какие-то качества, ни за какие-то твои достижения, а просто потому, что ты существуешь. Потому что я не знаю никого, кто чувствует так же много, кто готов раздать себя на куски, лишь бы были счастливы те, кто рядом. Ты любишь её безусловно, несмотря на всю боль, которую получаешь в ответ, и уже это определяет тебя кучей хороших слов.

Они стояли, глядя друг на друга.

Арсений уже ничего не слышал, прокручивая одну фразу: «Я полюбил тебя просто за твоё существование».

Просто за то, что я существую.

— Столько херни происходит между нами постоянно, и ты всё равно продолжаешь говорить всё это, будто я... — Попов закрыл лицо руками, понимая, что это — конечная.

— Не будто, чёрт возьми, а потому что заслуживаешь это слышать, — Антон подошёл ближе, проводя кистью по чужому подбородку и уже совершенно не обращая внимания на прохожих, — да всё может разрушиться в любой момент: ураган, буря, мой, сука, поезд в Воронеж, и снова придётся не видеться днями, но ты сам меня заставил поверить в то, что мы есть друг у друга, и наверное, это чувство уже ничем не затравить. Ты постоянно рядом, что бы не происходило, и я делаю то же самое, пытаясь не повторять майские ситуации.

— Я каждый раз чувствую себя отвратительно слабым, когда ты берёшь на себя ответственность, — Арсений отвернулся, но руку со своей шеи не убрал.

— А где тебе ещё чувствовать себя слабым? И где мне чувствовать себя слабым, не боясь этого? Дома такой возможности нет, а внешний мир требует быть сильным, какие ещё варианты? Когда я валялся с анемией, я думал, что убью тебя из-за всех этих волнений о моём здоровье. Ты же чуть не вмазал мне у Михайловского. Мы в одной лодке, Арс, — и тишина, смешавшаяся с гулом машин. — Ты заставлял меня чувствовать и не бояться чувствовать, чтобы сейчас снова запрещать себе?

— Не я себе запрещаю, — Попов провёл пальцами по руке одноклассника, оставляя на его тревожном лице свой взгляд, — когда я позволяю искренность, то болтаю лишнего. Всё было проще, когда мама была уверена, что ты «типичный отличник» и хорошо влияешь на мою успеваемость.

— Боишься, что запретит общаться?

— Боюсь потерять, блять.

И мир в щепки.

Арсений никогда раньше этого не признавал.

И не признавался в том, что Антон — его слабое место.

— Всё, вдох-выдох, пошли пройдëмся?

Сколько бы Попов ни показывал, что ему безразлично, или ещё чего лучше — всё равно, «его роза всегда будет дорога ему, потому что он отдал ей всю свою душу»**

***

— На твоей планете, — сказал Маленький принц, — люди выращивают в одном саду пять тысяч роз... и не находят того, что ищут...

— Не находят, — согласился я.

— А ведь то, что они ищут, можно найти в одной-единственной розе...