Красивое имя,Арсений..

***

— Доброе утро! — девушка облокотилась на кухонную тумбу, придерживая одной рукой турку с кофе.

Арсений протëр глаза, обернулся, чтобы вежливо улыбнуться, и в надежде не увидеть на часах полдень, кинул взгляд на часы.

— На улице дождь? — парень открыл дверь в ванную, поправляя полотенце на плече.

— Скорее ливень, — Марьяна отодвинула штору, вглядываясь в серый пейзаж за окном.

В кухне из телевизора вещала какая-то пожилая женщина, рассказывая о катаклизмах в регионе, осадках и опасностях на дорогах, прося своим жалостливым голосом быть аккуратнее при порывах ветра.

— Нальëшь мне тоже? — он остановился, многозначительно тыкая пальцем на турку.

— Изменяешь зелёному чаю?

По квартире прокатился тихий смех, и почему-то в этом моменте оказалось настолько много тепла, что даже смурное настроение Попова разбавилось ощущением уюта, ощущением правильности происходящего.

Первое время ему казалось до одури странным вот так просто вставать к обеду, выходить в столовую и видеть Марьяну, которая заранее успела выяснить у Олега распорядок дня его сына. Никто не ругался за поздние подъëмы, никто не отчитывал за ночные похождения к холодильнику, никто и не планировал ссориться из-за одной непомытой чашки. «Обеденное утро» стало для Арсения чем-то привычным.

Проснуться под гром тарелок на кухне, а не под очередные крики, на завтрак выйти в пижаме и не получить за это выговор, усесться за стол, поджав одну ногу под себя, и не услышать лекцию о манерах — всё это вошло в привычку.

В июне пребывание в Москве было до безумия сложным, и Попов поначалу не мог сообразить, в чём дело. Он чувствовал, что его раздражало всё: от постоянного городского шума и бешеного ритма жизни вплоть до всей этой семейной слащавости. Парень не привык к тому, что завтракать и обедать можно вместе не потому, что «так заведено», а потому что хочется просто поболтать о чём-то простом и неважном, помогать готовить ужин не из-под палки, а чтобы на лишний час отвлечься, пытаясь втроём разделаться с курицей.

Это «втроём» было принять труднее всего.

Марьяна в первые дни перебрала, наверное, все способы выстраивания контакта с подростками, но ни один не подходил. Арсений не то чтобы огрызался, скорее просто игнорировал девушку и не особо шёл на разговор: отвечал односложно, кивал или качал головой, а потом молча уходил в гостевую комнату, закрывая её на замок. Отец весь июль налаживал работу с петербургским филиалом, пропадая на работе с утра до вечера. Решение «заняться расширением компании» возникло только в тот момент, когда он убедился, что по приходе домой его не ждёт выжженное поле, куда придётся звать психолога, МЧСника и заодно представителя опеки. В том июньском поезде, отправившемся из Питера в Москву, Олег сидел с сыном, всю ночь обсуждая все его страхи и опасения касаемо новой жизни (пусть и длиной в лето) в новом городе. А потом и вовсе взял отпуск на две недели, только чтобы у парня произошла нормальная адаптация, и никто не пострадал.

Когда Арсений засыпал, Марьяна аккуратно заходила в комнату и поправляла упавший плед, гасила светильник и так же тихо прикрывала дверь, боясь лишний раз потревожить.

Попов слышал каждый шорох, чувствовал, как у девушки громко стучало сердце и сбивалось дыхание, когда она намеревалась просто поправить подушку или закрыть шторы в попытках никого не разбудить.

А дальше были тихие разговоры отца и его жены на балконе, где кроме обрывков папиных фраз «ему нужно время, не терзай себя», «он привыкнет», «ему было непросто» и следующих за ними, но уже женских «что я делаю не так?», «может, ему со мной некомфортно?», Арсений больше не слышал ничего, быстро погружаясь в сон.

К Марьяне он и правда привык.

Наверное, в тот момент, когда понял, что она не стремится быть ему мачехой и уж тем более не пытается залезть в душу. Подружиться — да, но не более. И это «не более» стало отправной точкой и для разговоров до полуночи, и для прогулок по старому Арбату, и для совместных уговоров Олега оставить их вдвоём на колесе обозрения.

К этому они пришли не сразу.

Сначала Попов дëргался каждый раз, когда в его комнату стучали, а не просто открывали дверь чуть ли не с ноги, когда спрашивали, что он будет есть и будет ли, а не ставили перед фактом, когда на агрессию и срывы отвечали понимающим кивком и молча уходили из гостиной.

А потом Олег вышел на работу, и двухнедельная июньская история «знакомства» закончилась, и прекрасный адвокат, соединяющий две стороны, неожиданно исчез. Больше нельзя просто было прийти к отцу и поныть, что последнее, чем хочется заниматься после ужина, — рассказывать о своих проблемах под очередную серию «Клиники», больше нельзя было подойти к мужу с ужасно взволнованным лицом и спросить, что делать, если мальчик спрашивает «можно ли взять в холодильнике молоко». Арсению пришлось самостоятельно выживать в доме, где кроме него с утра до вечера оставалась и Марьяна, которая занималась своими делами. Парень не разбирался, выполняла ли она какие-то заказы дистанционно или просто числилась в роли домохозяйки, а может и вовсе, просто была в отпуске. Это не волновало.

Волновало лишь то, что каждое утро Попова встречали на кухне, и неважно, что утро давно переместилось к обеду.

Переломным моментом стал тот день, когда девушка увидела Арсения на лестничной клетке с сигаретой в зубах. По её лицу было непонятно, злится ли она. Но значимое «папе мы не скажем» и «пойдëм-ка поговорим» окончательно убедило парня в том, что это милое создание, числившееся в статусе «жены Олега», действительно обладает какой-то ангельской выдержкой.

Не было ни скандала, ни громких сцен, только тихий монолог под пледом на балконе, когда на вопрос «почему», Арсений ответил двумя часами откровений и удручëнным «я не знаю, что делать дальше».

И дело уже было не в сигаретах, которые Марьяна всё же попросила припрятать и перейти на что-то не настолько сильно воняющее и разрушающее и себя, и окружающих. А в искренности, на которую парень перешёл только потому, что пути назад уже не было. И девушка всё поняла в тот вечер, даже не стараясь задать уточняющие вопросы.

Она слушала про Елену, известную по рассказам мужа, про работу в редакции, про отношения с людьми, даже про «парня, который слишком важен, потому и слишком больно». Имя он так и не назвал, но это было и не нужно.

Попов всерьёз задумывался о том, что давно не чувствовал себя настолько «на своём месте». Он не помнил, что это такое — ожидать отца с работы и бегать в магазин за продуктами, потому что на кухне вдруг не оказалось кинзы, идти с утра в булочную, надеясь урвать свежую булку хлеба к завтраку, смотреть вечером фильмы под поп-корн и смеяться втроëм. Он не знал, что на фразу «можно я никуда не пойду?» может не следовать канонада из обвинений и объяснений, что «мы вообще-то уже всё запланировали». Он не представлял, что на просьбу «побыть самому с собой, в тишине» вполне реально увидеть молчаливое согласие или услышать вопрос «сейчас тебе нужна какая-то помощь?», а дальше тёплое касание волос и такое нежное «если захочешь поговорить, просто постучись в дверь». Но Арсений уже давно слышал: «Если хочешь поговорить — просто постучись», и он знал, что ему откроют.

Поездка в Крым стала, наверное, самым счастливым воспоминанием парня за всё лето. Он слишком много смеялся и чувствовал, что что-то живое наконец-то поселилось где-то внутри. Он не думал о проблемах, не думал о том, что ждёт его дальше, не думал ни о чем. Просто наслаждался морским воздухом, знакомствами с новыми людьми, молчаливыми вечерами на пляже, когда Олег уходил за молочными коктейлями, а Марьяна протягивала толстовку и просила накинуть, боясь, что почти взрослый одиннадцатиклассник заболеет. Арсений хотел запомнить каждый момент, много фотографировал и почти всегда недоумëнно вглядывался в снимки, видя на них своё улыбающееся лицо и миллион искр в глазах. Отец постоянно предлагал куда-то поехать, посмотреть Севастополь, Ливадийский дворец, увидеть Ласточкино гнездо и Воронцовский замок. И Попов — неожиданно для себя — соглашался на всё.

Кажется, за две недели в Крыму эта семейка объездила всё, что могла, и даже успела посетить Бахчисарай, шокированно оглядывая одни постройки за другими. Подъëм на Ай-Петри оказался самым сложным испытанием, но пройдя даже его и отправившись обратно в Гурзуф, было решено, что ничего невозможного дальше уже точно не будет.

Знакомые Марьяны в один из дней провели Арсения по территории Артека, а вечером все вместе большой компанией отправились в Ялту. Попов двадцать четыре часа шутил про то, что он — Стёпа Лиходеев. Шутил, пока ему не позвонила мама и в очередной раз не устроила тираду о том, что «на этих своих курортах ты и мать родную забудешь».

Так и проходили каникулы. Марьяна вывела для объяснения происходящего одно прилагательное — «качелеобразные будни». Собственно, на то всё и смахивало. Три раза в неделю в Москве Арсений всё равно выходил из своей комнаты удручëнный, а в Крыму стабильно время от времени почти убегал прочь от домика, чтобы его разговоры никто не слышал. Только и Олег, и Марьяна знали — с таким лицом парень мог болтать только с Еленой. Потому что больше было не с кем.

И каждый раз два взрослых человека путались, терялись и просто не понимали, что делать: выяснить у мальчика, что снова произошло, оставить его в покое или вовсе просто купить бутылку красного крымского вина и рвануть к дикому пляжу. Отец каждое воскресенье с содроганием брал трубку, когда Лена звонила не просто выяснить, как дела, но и ещё обязательно напомнить, что если с её сыном что-то случится — всем придёт конец.

Правда она не знала, что вполне очевидный конец мог прийти Арсению, пока он находился в пропитанном болью Питере.И Москва уже не казалась такой чужой, а Гурзуф и вовсе становился тем местом силы, которое Попов искал так долго.

Во дворах рос виноград, а по каменистым дорожкам бегали коты. Солнце припекало каждое утро, и из окна можно было наблюдать, как забавные люди в шляпках, парео и с зонтиками спускаются по дороге вниз, таща за собой своих детей. Никому не верилось, что Арсений так сильно сможет полюбить этот город с дикими подъëмами и спусками, сможет полюбить соседей, которые звали каждый вечер на ужин и игры в карты, сможет полюбить саксофонистов на площади и этот запах шашлыка, доносящийся из всех таверн.

Олег часто думал о том, что его жизнь, наконец-то, встала на место. В Крыму он учил сына кататься на мопеде, потом судорожно оттаскивал его от стендов с надувными кругами, где Марьяна уламывала мужиков купить «этого единорога с ручками», а пару раз они и вовсе арендовали лодку и плавали прямо за скалы. Мужчина вспоминал свою юность, те годы, когда он так же бесшабашно бегал по гальке, размахивая «сочной спелой кукурузой», которую покупала ему мама, плюхался в воду с разбега, прося батю принести мяч, а потом заваливался в номер, умоляя дедушку намазать его кремом от солнечных ожогов.

Он смотрел на играющих в волейбол Марьяну и Арсения, и его мир вдруг снова избавлялся от проблем и ненужных терзаний; оставалось только это безграничное летнее счастье, звонкий голос жены и заливистый смех сына.

Это ощущение лета 85-го как-то глубоко засело внутри. И вечерами, когда Попова-младшего всё-таки удавалось вытащить к очаровательной Зиночке семидесяти лет от роду, раз за разом вспомнилось то время, когда к этой же женщине Олег приезжал ещё подростком, а она была в разы моложе. Теперь бабушка отправляла внуков играть во дворе, а сама усаживала Арсения в кресло-качалку и чинно вручала ему банку с яблочным вареньем и ложку, не принимая никаких отказов.

— Сюшечка, ну ты такая худышка! Ешь давай, — и парня никогда не задевала эта странная вариация имени.

«Сюша» стало чем-то родным, и чуть ли не каждый третий здоровался на улице с ним именно так, постоянно спрашивая, как там папа и не собирается ли он на утреннюю рыбалку, на рынок или ещё куда. Арсений всем улыбался, и казалось, совершенно искренне. Ему действительно нравилось пребывание на Черноморском побережье, нравилась эта южная, размеренная жизнь, нравились эти постоянно смеющиеся люди и бесконечное количество любви, которое эти люди отдавали при каждой встрече. А ещё он все чаще разыскивал стëклышки, сглаженные морскими волнами, такие цветные и переливающиеся на солнце. К концу отдыха этих осколков набралось целое ведëрко. Потом в ход пошли и большие камни, которые найти было уже сложнее. Марьяна в один из дней предложила купить краски и разукрасить их.

Так у Зиночки появился очаровательный камушек с облаками. Она не могла налюбоваться, всё бегая показывать его своей семье и внукам с фразой «посмотрите, что Марьяшкин сын нам нарисовал».И эта фраза о «сыне Марьяны» каждый раз вгоняла девушку в краску. В городе все близкие знали, что у Олега сложная семейная история, но почему-то упорно игнорировали тот факт, что девушка рядом с ним ни в силу возраста, ни в силу внешности не могла быть той «Еленой», о которой повсюду ходили слухи.

Отец объяснял Зине одно и то же несколько раз, но она его даже не слушала, подчёркивая, что «если твоя жена принимает его как родного, значит, вопрос о крови не должен подниматься». Арсения эта ситуация никак не смущала. Он доверял Марьяне слишком многое и позволял ей обнимать его. Позволял проявлять те материнские штуки, которые мама не делала никогда. Девушка, когда поняла, что её больше не шугаются, так боязливо, но до мурашек нежно, целовала парня в лоб, когда он засыпал. Она всегда спрашивала разрешение, можно ли обнять, и если ей разрешали, то чуть ли не душила, прижимая к себе всё сильнее и сильнее. В доме появилось слово «семья», и Попов с ужасом понимал, что здесь его любили безусловно. Что ему больше не хотелось возвращаться туда, где любовь нужно было заслуживать.

За три месяца, из которых две недели прошли в Крыму, что-то изменилось внутри Арсения.

Он с любовью смотрел на отца и обещал ему справиться со всем, что будет ждать в Питере. Он лежал на диване, на коленях у Марьяны, прося её оставаться рядом, когда станет совсем плохо, а она будет далеко. Он сидел с отцом и его женой за столом, держась за руки и повторяя одну и ту же фразу: «Вы пока просто не понимаете, сколько дали мне за это время».

Теперь, прокручивая в голове воспоминания и молча поглядывая на часы, Арсений пытался не смотреть в телефон и не видеть предательское «30 августа».

Домой не хотелось, потому что теперь его дом был тут.

Попов любил маму, наверное, даже слишком сильно, но эта любовь была настолько болезненной, что любить, наверное, лучше было бы на расстоянии.

Об этом он часто говорил с отцом, и тому эти выражения совсем не казались циничными. Мужчина не просто понимал, скорее, чувствовал. Олег в последний вечер перед тридцатым числом пообещал сыну одно — не ставить его перед выбором и не заставлять этот выбор делать. После восемнадцати, до которых оставалось полтора месяца, парень уже смог бы сам решать, что ему лучше и как ему лучше поступить — жить в Москве, оставаться в Питере, уехать на год в Крым, взяв перерыв перед поступлением, или вовсе придумать свой новый план. Арсения окончательно убедили в том, что его поддержат при любых обстоятельствах. Но выбирать между матерью и отцом не заставят никогда.Хотя на чаше весов кое-кто определённо перевешивал.

Ах, какие здесь горы, ах

Я оставляю следы

На холодном песке

Ах, какое здесь море, ах

— О чем задумался? — Марьяна выдернула парня из размышлений.

— Что чаю я не изменяю, — он улыбнулся, но девушка только недовольно повела бровью.

— А если честно? — на её лице появилась ухмылка, отчего Арсению стало неловко.

Кофе в турке уже определённо приготовился, но никто снимать его даже не планировал.

— Хочу с вами съездить сегодня на колесо обозрения, — Попов ждал любой реакции, но Марьяна только молча кивнула и выключила плиту.

В гостиной зазвенел телефон.

— Олег приедет через пару часов, — она достала две тарелки из шкафчика, — договоримся, — парень улыбнулся, поправляя полотенце на плече, — и, если что, это твоя мама звонит, от неё уже были пропущенные сегодня.

— И мне обязательно отвечать, да... — эта фраза не была вопросом, а звучала скорее как безысходное утверждение.

— Да, она и так злится, что ты задержался на несколько дней.

Девушка достала яйца из холодильника и поставила сковородку разогреваться.

— Чемодан далеко?

— В гардеробной, — Марьяна закатила глаза, вспоминая, что просила Арсения собрать вещи ещё позавчера, — поезд ночью, — послышался тяжёлый вздох, — надеюсь, ты успеешь закинуть шмотки до вечера, чтобы мы смогли осуществить твои наполеоновские планы.

— Уже?

И воздух повис в тишине.

— Раньше времени не прощаются, иди мойся, вонючка, — она кинула в него тряпочкой для посуды и вернулась к приготовлению завтрака.

Раньше времени не прощаются, да, Арсений?

***

В класс Арсений зашëл почти со звонком.

Наверное, в этом году ему особенно повезло, и пандемия сыграла на руку — линейку так никто и не проводил. Точнее, старшеклассников освободили от этого веселья. Павел Алексеевич в классном чате попросил новоиспечëнных одиннадцатиклассников лишний раз не мешать и не ходить по главной лестнице, а к началу первого урока просто пройти со стороны столовой, не попадаясь на глаза первоклашкам (ну и завучу).

Пока во дворе громко звенел колокольчик, а Екатерина Владимировна произносила речь, открывающую новый учебный год, и знакомилась со своим первым классом, Добровольский судорожно носился по кабинету, пытаясь разыскать пофамильные списки учеников.

Но на Попова в дверях, кажется, обратили внимание все.

Двадцать с лишним голов резко обернулись на слегка удивлëнного парня, смущая его резко возникнувшей тишиной.Дима поправил очки, ткнул ручкой Катю, чтобы она тоже подняла глаза.

Арсений мялся, постоянно поправляя шоппер на плече. Он мельком осмотрел класс и, заметив свою любимую парту на последнем ряду, собрался как можно скорее дойти до конца кабинета, сесть поближе к кулеру и уткнуться носом в книжку, не слушая очередные наставления Павла Алексеевича о будущем ЕГЭ и остальной херне.

Но его окликнули.

Классный руководитель отвлёкся от бумаг, словно и не ожидая увидеть Попова первого сентября. За лето общение педагога и ученика свелось к минимуму, все сообщения к августу состояли из: «Арсений, здравствуй. Как лето? Ты все так же в Москве? Будем ли мы продолжать занятия в этом году?» и «Павел Алексеевич, если у вас будет время, давайте увеличим часы литературы», а последняя смс-ка в мессенджере выглядела ещё более по-дурацки официально: «Перевода, надеюсь, не будет?» и в ответ — «Не будет». Попов прекрасно понимал, что тот факт, что он игнорировал сообщения Добровольского, сбрасывал звонки и вообще совершенно скотским образом отдалился не только от сердешного и до боли любимого педагога, но и от всего класса, совершенно спокойно позволял Павлу Алексеевичу сделать вывод о том, что из Москвы парень уже не вернётся.

Потому и удивление на лице классного руководителя было искренним. С Еленой он созванивался лишь по поводу продления ученического ее сына и каких-то мелких вопросов, адресованных больше родительскому комитету, чем одной конкретной женщине. Но учителю было важно узнать хоть что-то о происходящем в жизни Попова. Из всей тирады уставшей матери он узнал только то, что о жизни своего «Сенечки» в последнее время она знает ровно столько же, сколько и соседка из дома напротив. Одним словом — ни во что её особо не посвящали.

— Арс, — мужчина сам не заметил, как перешёл со своего учительского тона на этот нежный отцовский, в котором смешивалась радость от встречи вместе с ужасной обеспокоенностью, — подойди на секунду.

Ира повернулась к «Позовым» и вопросительно кивнула в сторону Попова, интересуясь тем, откуда он весь такой загоревший и изменившийся.

От привычных синяков под глазами и впавшего взгляда не осталось почти ничего, а сам парень подтянулся, подрос и стал выглядеть в разы лучше. Либо так казалось только Кузнецовой, которая запомнила Арсения в его майском состоянии, когда на человека было страшно лишний раз взглянуть, либо действительно с одноклассником произошло что-то положительное.

В ответ девушке, кроме взволнованного выражения лица Димы и неловкого Катиного пожимания плечами, не последовало ни единого слова.

— Да? — Попов улыбнулся, пожал руку классному руководителю, — подождите минутку, — он полез в шоппер за сувениром, который привёз из Крыма.

— Не хочу тебя задерживать, — в коридоре прозвенел звонок, — ты садись сейчас, но завтра после уроков нам нужно будет обязательно обсудить план твоей подготовки к ЕГЭ, и ещё... — его перебил ухмыляющийся Арсений, который уже точно не слушал ни про дополнительные занятия, ни про ЕГЭ. Он крутил в руках ракушку, облепленную маленькими жемчужными камушками. Парень протянул её учителю, вгоняя того в краску. — Это ты?.. — даже у преподавателей с научной степенью от таких презентов забывались слова. — Ты привёз, что ли? Прямо мне, что ли? Ты зачем?

Добровольский становился уморительно нелепым, когда удавалось сбить его строгое выражение лица и вытрясти из него эту типичную безэмоциональную маску, которая демонстрировала только усталость и раздражение. Иногда классный руководитель всё же неловко краснел, если его подлавливали в не самый удачный момент. Речь превращалась в набор звуков, а кроме забавных морщин на лице, появляющихся при широкой улыбке, уже вряд ли можно было увидеть хоть какую-то эмоцию.

— Павел Алексеевич, у меня ещё есть коробка рахат-лукума, но если я её достану прямо сейчас, то шутки про то, что я даю вам взятки, чтобы вы мне ставили пятёрки по литературе для вот тех, сидящих на второй парте, — он ткнул пальцем в Катю и Диму, которые неловко хихикнули, — перестанут быть шутками.

Добровольский быстро сунул ракушку себе в сумку, обещая нести её из школы до дома в руках, чтобы она не треснула под грузом учебников, и развернул ученика, прося поскорее занять своё место (чуть ли не пиная его в попытках поскорее начать урок, но об этом Арсений предпочёл не думать).

— Я просил не добавить шума, а убавить шум, — классный руководитель всё-таки обнаружил список, который валялся в одном из ящиков стола, и облокотился на спинку стула, занося карандаш, чтобы начать пофамильную перекличку.

Оксана подняла руку, недовольно косясь на несколько пустых мест.

— Да, Суркова? — девушка достала блокнотик и стала внимательно листать странички.

— В каких числах мы должны будем определиться с предметами на ЕГЭ?

Весь класс громко вздохнул и недовольно на неё покосился.

Павел Алексеевич закрыл лицо руками и уткнулся лбом в соседний книжный шкаф, демонстрируя если не заëбанность, то усталость от тупых вопросов.

— Милейшая моя, — мужчина определенно слишком много раз пересматривал «Гараж» за это лето, — я не успел ещё даже поговорить с вами о ваших планах на будущее и пообщаться с остальными учителями, чтобы факультативы организовать, а вы уже про предметы. Если у вас есть такое стремительное желание прямо сейчас определяться с тем, что вы будете сдавать, то сделайте мою работу за меня и опросите помимо себя и остальных в том числе, —классный руководитель поднял бровь, глядя на слегка удручëнную Оксану, которая совсем не ожидала, что её стандартный вопросик повлечет за собой миллион и одну проблему. — Так, все вопросы, связанные с экзаменами, мы будем решать в сентябре, когда будет понятно, у кого из педагогов сколько свободных часов в запасе, а сейчас нам надо обсудить, как мы будем дальше жить и что делать, потому что планов на год много, а в апреле вам уже будет не до планов — ведь вы резко поймёте, что не знаете, ни куда поступать, ни как подготовиться к ЕГЭ за месяц, поэтому... — в дверь постучали.

Арсений, мирно сидящий в телефоне и особо не замечающий ничего вокруг себя, ошарашенно уставился в сторону входа и замер, ловя на себе обеспокоенные взгляды Добрачëвой, и что показалось ещё более странным, нервные попытки Кузнецовой отвлечь его.

— Можно? — Шастун облокотился на косяк двери, скрещивая руки на груди.

Он выглядел иначе.

Совсем иначе.

Пшеничные волосы стали виться ещё больше, чёлка отросла и теперь смешно топорщилась в разные стороны, а ресницы еле подрагивали каждый раз, когда Антон прикрывал глаза, задумываясь о чём-то на пару секунд. Он стоял в рубашке, слегка закатав рукав на правой руке. Ни пластырей, ни бинтов — ничего. Арсений, казалось, не дышал, молча улыбаясь и игнорируя шёпот Димы.

Тот самый «новичок», который в прошлом году, зимой, вот так же стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу, а потом быстро пытался проскользнуть в класс, и потом и в сердце Попова, теперь улыбался, не стесняясь и не чувствуя опасности. Он просто поправлял воротник своего белого бадлона и гипнотизировал взглядом Павла Алексеевича. Улыбаясь.

Он улыбался так чисто и нежно, словно светился изнутри.

— Проходи скорее.

Антон оглядел весь класс и, зацепившись взглядом только за одно место, быстрым шагом направился к нему.

Если бы Попов умел рисовать, он бы точно сейчас начертил чувство дежавю на бумаге.

Ему не мерещилось. Ситуация повторялась ровно та же, как и много месяцев назад.

Снова Шастун зачем-то идёт прямо к нему, зачем-то садится слева, зачем-то начинает диалог, и зачем-то они снова оказываются вместе. В своей отдельной вселенной, где нет классного часа и бубнящего Добровольского, где нет одноклассников, где нет никого, кроме них двоих.

— Эй, — Антон почти смеялся, светясь, как чёртова лампочка, — морская загорелая фигура, отомри.

Арсений будто не верил в реальность происходящего.

Будто не верил, что наконец-то прошли эти два с половиной месяца, и теперь новичок сидел рядом с ним.

Летом одноклассники почти не переписывались, говорили мало и только по делу. Шастун всегда держал куратора в курсе всего происходящего с домом, а Попов рассказывал про Москву, море и семью отца. Редко, но иногда оба признавали, что нуждаются друг в друге намного больше, чем показывают. И тогда приходилось переходить на видеосвязь, а ночь пролетала как-то незаметно. На утро оба были уставшие, невыспавшиеся, но счастливые от осознания, что если всё ещё возможно говорить по шесть часов не переставая, значит, не всё потеряно.

Они перестали выяснять отношения.

Просто были рядом друг с другом, когда это требовалось.

А больше ничего было и не нужно.

— Рад видеть тебя, — Арсений всё ещё пытался не смотреть в эти глаза, боясь только одного, — эта чёртова ухмылочка вкупе с подрагивающим кончиком носа, да ещё и ужасно дурацкими розовыми губами, которых так хотелось коснуться, определяла ситуацию как «пиздец».

— Я тоже, — Шастун разложил тетрадки на столе и протянул руку под парту, касаясь мизинцем чужой кисти.

Павел Алексеевич в их сторону даже не смотрел, всё ещё беседуя с первыми партами о присутствующих и умоляя Оксану разобраться с теми, кого до сих пор нет, а записок об их отсутствии — тем более.

— Ты — неисправим, — Попов, наконец, повернулся вполоборота, нервно переплетая пальцы.

Стесняясь.

Арсений никогда не думал, что он действительно будет бояться проявлять инициативу, будет опасаться сделать что-то лишнее, а потом жалеть.

И сейчас эта мысль только зрела, но ещё росло желание дотронуться до того, кого не видел два месяца, а не ощущал рядом гораздо дольше.

— Что-то имеет свою постоянную, — Антон закатил глаза, аккуратно касаясь своей коленкой чужой; нечаянно или нет — знал только новичок, — или кто-то, — а взгляд так и веял всей своей нежностью вперемешку с каким-то странным огоньком, который Арсений видел последний раз слишком давно.

Разврат. Чистый разврат.

И это определённо всё, что могло крутиться у Попова в мыслях в эту секунду.

— В философы заделался? — Арсений кисть не отпустил: так и оставил одну руку под партой, не подавая вида, что ещё пару секунд, и его размажет, как желе. Он скорчил максимально безразличную гримасу и уткнулся в ежедневник, чтобы изучить планы на сегодня.

Но план на сегодня был только один.

Точнее, план на одного человека, сидящего рядом.

— Мне до московских знатоков далеко.

— Да, ты определённо неисправим, — оба засмеялись, медленно переходя на шёпот и искренне опасаясь, что Добровольский оторвëтся от разборок с Оксаной по вопросу отсутствия Матвиенко и зашагает своими быстрыми шагами прямо к последней парте.Попов на секунду расцепил руки, подтягивая шоппер к себе поближе. Он около минуты пытался отыскать что-то среди мусора, старых ручек, листков и ещё всякой всячины.

Шастун шикнул на него, прося быть потише и прекратить дурацкий шелест.

Дима отвлёкся от заполнения документов по технике безопасности, помахал Антону, кивнул и отвернулся, указывая новичку на телефон с невербальной просьбой «проверить, блять, идиотина ты воронежская, свои сообщения в вк».

— На, — Арсений быстро сунул Антону серую коробочку с бантиком и надписью «Крым» и вернулся к изучению происходящего у Павла Алексеевича и девочек на первом ряду.

Шастун с лентами не церемонился, и красивая упаковка быстро превратилась в «нечто», которое кроме как на целлюлозную переработку, отправлять уже некуда.

Он снял крышку и подставил руку, высыпая на неё цветные стеклянные камушки и подвеску с буквой «А», выбитой на металлической пластине, которая по форме напоминала либо ракушку, либо что-то волнистое из морской фауны.

Попов не отвлекался, делая вид, что он не обращает внимание на до одури нелепое, но восторженное лицо Шастуна.

— Это — пиздец, — Антон рассматривал кожаный ремешок и пытался связать пару слов.

— Пиздец как красиво? Пиздец как нравится? Пиздец как охуенно? Пиздец, Арсений, ты — лучший, ещё варианты? — Попов не поворачивался, пытаясь скрыть свою дурацкую улыбку.

А взгляд на себе чувствовал.

— Да, ещё примерно десять вариантов, где я сначала говорю о том, что эту штучку я теперь буду носить двадцать четыре на семь, потом восхваляю сто часов работу этого мастера, и спустя где-то пять трактатов о великолепности ручной работы я начинаю секунды две говорить тебе «спасибо», — новичок улыбнулся и провел пальцами по спине куратора, легонько проглаживая каждую складку на его рубашке, — это с моря?

— Ну всё, всё, — он перехватил руку Антона, опасаясь странных взглядов со стороны одноклассников. Многие и так на них косились, злясь то на громкий смех, то на разговоры, то ещё на что-нибудь, потому что все, кто сидел на задних партах, по убеждению масс, были постфактум раздолбаями.

Шастун сжимал украшение, поглядывая то на него, то на Попова.

— Да, с Гурзуфа. В лавку одну заходил, мы с Марьяной отцу такую подарили, я заодно тебе заказал, — Арсений умалчивал о том моменте, что сначала он заказал подвеску Антону и только потом притащил жену папы выбирать цепочку и пластину с надписью, — нравится?

— Очень, — он улыбнулся, — у людей с красивым именем и покупочки такие же, я так понимаю, — Шастун знал, как заставить одноклассника наконец развернуться и нормально посмотреть друг другу в глаза.

— Ты тоже подумал... — парень не договорил.
— Ага.

Только всё изменилось.

— Антон, если ты не знал, то твоё имя значит «достойный похвалы» и «состязающийся», поэтому там буковка «А», — он дотронулся до подвески, — хочу, чтобы ты помнил об этом. И что у тебя тоже очень красивое имя.

А дальше они молчали. Наверное, все следующие два урока с Добровольским, думая лишь о том, что счастье бывает таким простым.

Может, и не так важно быть счастливым вечно. Главное, быть счастливым в какой-то один конкретный момент?

***

— Учебники поможешь донести? — Шастун стоял рядом с Павлом Алексеевичем, корчась от боли в пояснице.

Забирать учебники в первые дни учебы никто не любил, ведь из года в год повторялась одна и та же ситуация: ты еле-еле поднимаешься по лестнице со своими пакетами, потом ты два часа ждёшь, пока классный руководитель выдаст тебе все книжки по списку, потом ты разминаешь плечо, готовясь нести все эти кирпичи до дома, ну и напоследок ручка пакета обязательно рвётся.

Собственно, Попов разделял негодование Антона и сам недовольно поглядывал на стопки с книжками, лишний раз умоляя Добровольского «забрать физику и химию завтра». Но учитель был непробиваем.

Он только ухмылялся, наблюдая, как бедные ученики неохотно разбирали злосчастную геометрию и алгебру.

— А ты считаешь, что у меня типа руки не отваливаются? — Арсений резко отвернулся, оправдывая свой статус «сучьей суки 2021».

— Вы опять? — Дима выглянул из-за спины новичка, сдерживая смешок.

— Не опять, а снова. В лучших традициях, — Добрачëва сунула пособие по русскому Позову и вернулась к списку учебников, которые ещё должна была забрать.

Классный руководитель, уже даже не стесняясь своего неуважения к бедным спинам одиннадцатиклассников, охотно закатывал глаза на каждой фразе про тяжесть гранита науки и молча потирал невидимую бородку, разглядывая свои планы, записанные на стикерах.

— Эй, биба, боба! — Позов и Катя повернулись синхронно, улыбаясь друг другу.

Антон закинул шоппер на плечо, всё ещё мысленно проклиная информатичку с её двумя частями рабочей тетрадки по программированию (весом которая была примерно как стационарный компьютер).

— Во-первых, кто из нас биба, а кто боба, — девушка кинула Диме ЕГЭшный сборник, всё больше зарываясь в стопки книг, — а во-вторых...

— А во-вторых, я тебе не стеллаж, задолбался это всё держать.Арсений посмеивался, но вида не подавал, продолжая искать место в документе, где нужно расписаться о получении учебников.

— А во-вторых, — Добрачëва натужно улыбнулась, — не обязательно орать, если ты стоишь с другой стороны стола, можно просто спросить спокойно.

— Не душни, — Позов еле держался на ногах, пытаясь не свалиться вместе со всей этой кучей книг.

— Не ной.

— Не говори мне не ныть.

— А ты не ной.

— Господи, одни других лучше, — Добровольский уселся за компьютер, несколько раз презрительно осмотрев своих учеников, — то вы пререкаетесь, как семейная парочка, прожившая в браке 50 лет, — он ткнул пальцем Кате в плечо, — то вы как с Дикого Запада вышли. Пистолетов вам только не хватает, — Арсений выгнул бровь, недоумëнно поглядывая на учителя, — игрушечных. Сначала измерите, кто сильнее и кто сможет донести учебники до дома и выжить — тот и победит, а потом поубиваете друг друга резиновыми пульками. Ей-богу, как дети.

Антон героически схватил два пакета, при этом пытаясь удерживать одной рукой сползающий шоппер.

Попов, успевший придержать вываливающуюся химию, окончательно для себя понял в этот момент, что новичок не то что сам до дома не дойдёт, а просто свалится у выхода из школы.

И в последнюю очередь куратора волновало, что у него такой же набор юного Геракла.

— Так чего хотел? — Катя передала Шастуну последнюю рабочую тетрадку и продолжила складировать учебники в стопку в руках Димы.

— У меня мама сейчас вечерами не дома, не хотите заехать как-нибудь на неделе? — Позов удивлëнно высунулся из-за книг, одобрительно кивая.

Только Арсений вместо положительной гримасы лишь обеспокоенно улыбнулся, будто не до конца понимая, как связано резкое желание Антона звать к себе домой одноклассников с тем, что происходило на самом деле.

Была маленькая проблемка — Арсений не знал, что происходило на самом деле.

— Это ты уже постфактум приглашаешь меня во множественном числе? — Добрачëва засмеялась, вгоняя Диму в краску.

— Говорю же, вы — биба и боба. Один без другого не существует.

Шастун с гордостью договорил эту до ужаса философскую фразу, всё ещё напрягаясь, чтобы удержать в руках неподъëмные пакеты, и неожиданно для себя перевел взгляд на Попова, который так и остался стоять, скрестив руки на груди.

— Я запомню, — Катя поправила платье и обернулась к Диме.

— Это она так соглашается.

— Вы реально похожи на итальянскую пару, которая разговаривает исключительно сарказмом, — Арсений наконец вышел из оцепенения, отходя от парты, чтобы лишний раз не смущать Павла Алексеевича очередными разговорами с одноклассниками.

Антон дёрнул его за руку, намекая, что им пора.

— А вы на двух сапогов, и что с того? — Добрачëва хихикнула, дожидаясь ответной реакции от Попова.

Но тот был непреклонен.

— Я правый или левый? — Шастун закатил глаза, смотря на то, как его куратор в очередной раз пускался в свои каламбуры.

— Левый.

— Типа, по принципу, кто в какую сторону идёт? — Дима уже заливался смехом в полной тишине со своей искромëтной шутки, лишний раз доказывая самому себе, насколько он гениальный хохмач.

Катя закатила глаза, всё ещё стараясь понять, где вся эта компашка ёбиков потеряла смысловую нить разговора.

— Я, может, не хочу быть правым сапогом! — Антон топнул ногой, отворачиваясь от всех с усталым видом и бегущей строчкой «я заебался, отпустите меня домой, черти».

— Хочешь ходить налево?

Позов искромëтно шутил во второй раз и во второй раз ухахатывался со своей же шутки.

Добровольский помассировал виски, пытаясь вникнуть в суть разговора.

— Ну будешь правой или левой палочкой твикс, — Арсений подошёл к новичку ближе, кивая головой в сторону двери.

— Вот у меня только один вопрос. Почему вы, милейшие мои, всё ещё в моем классе? — Павел Алексеевич резким движением выдернул листочек с подписями из рук Кати. — Я вас безусловно люблю, но сейчас я буду безусловно злиться, а потом я возьму веник вон оттуда, — он указал пальцем на кладовку, — и без зазрения совести соглашусь заплатить штраф за избиение своих учеников веником.

— Видишь, Арсений, сама судьба хочет, чтобы мы тащили мои учебники вместе.

Катя наконец забрала стопку учебников у Позова и принялась раскладывать книжки друг за другом в свою сумку.

— Мне, конечно, очень приятно, что впервые за годы работы в школе меня назвали, прощу прощения, судьбой, но это никак не компенсирует то, что я сейчас пятнадцать минут слушал размышления о сапогах, бибах, прости Господи, — кажется, классный руководитель в какой-то момент перекрестился, — бобах.

Попов потопал к выходу, щëлкая Антону пальцами, чтобы тот, наконец, попрощался с Добровольским и тоже поспешил к лестнице.

— Вам не нравится говорить о палочках твикс? — Добрачëва скорчила максимально грустное выражение лица, пародируя кота из «Шрека».

— Так, палочки твикс, валите уже.
Учитель посмеялся, с опаской поглядывая в рекреацию и прислушиваясь к стуку каблуков.

Всё-таки завуч по воспитательной работе слишком часто любила ходить туда-сюда-обратно, и последнее, что она хотела бы услышать, — обрывки фраз про палочки твикс и прямые посылания далеко и надолго.

Вся компашка гордо помчалась в гардероб, ещё несколько раз по пути продумывая, как на день рождения Павла Алексеевича они сделают подарок из коробок с батончиками твикс.

***

Антон несколько раз позвонил в звонок, но дверь никто не открыл.

Попов, молча подпирающий стенку, уже и не надеялся хотя бы присесть куда-нибудь и отдохнуть, не то чтобы полежать на мягком диване.

Он не хотел думать о том, что после всех этих похождений ему надо было бы дойти ещё до дома со своими пакетами и желательно не к утру.

— Да ё-моё, — новичок постучал, но в квартире, кроме тишины, не было слышно даже шороха.

Одноклассники в этот момент сообразили, что умные люди в таких ситуациях обычно ищут ключи по всем карманам, а не просто долбятся в дверь.

— Может, тëтя Наташа вышла куда-то просто, позвонишь ей? — Антон судорожно перебирал содержимое шоппера, не реагируя на слова куратора.

Арсений зажал звонок, проверяя его работоспособность.

— Не, не пытайся, бесполезняк, — Попов обернулся, разглядывая слегка потрëпанного новичка, который скидывал на подоконник все учебники, а за ними — и всё то барахло, которое он успел закинуть в сумку утром.

— Сломан? — парень задумался на секунду и, припомнив, что Шастун буквально пару секунд назад сам мучал звонок, переспросил: — Или тут какая-то особая технология, как надо нажимать?

Новичок улыбнулся и, обнаружив что-то звенящее между страниц книги, принялся её трясти.

Ключи с брелоком упали прямо на пол.

— Мамы вечером дома не бывает сейчас.

— Поэтому и звонить бесполезно, — Арсений скорее подытожил сам для себя, но Антон кивнул, лишний раз показывая, что он слышит, — могу спросить...

Его перебили.

— Она теперь берёт и вечерние смены, и утренние. Мы продали только часть дома, с финансами сейчас не просто.

Послышался щелчок замка.

Шастун говорил об этом настолько просто и отрешëнно, словно рассуждал о выходе какого-то простецкого сериала, который никто никогда, конечно же, не посмотрит.

Но на лице было написано совсем другое.
Одноклассники затащили пакеты в квартиру.

— Чай будешь? — Арсений решил не продолжать эту тему, и спокойно кивнул, отворачиваясь к зеркалу, чтобы снять джинсовку и причесаться.

— Надеюсь, ты купил новую пачку, и мы не будем пить тот, который остался с июня, — новичок выглянул из коридора, загадочно улыбаясь.

Всë-таки будем.

Попов прошёл в гостиную, аккуратно переступая через неразложенную сумку с вещами и обходя чемоданы. Он уселся на диван, благодаря все высшие силы, что ноги, руки и спина не отнялись во время преодоления чëртовых двух километров от школы до дома.

Дома.

Сил уже не было ни на что. Казалось бы, задача была простая — просто донести учебники, но хотелось сдохнуть ещё в кабинете Добровольского, когда оказалось, что в одиннадцатом классе есть ОБЖ и Технология, и по ним тоже есть учебники, которые весят, как пятикилограммовая гиря.

Говорят, что исключение подтверждают правила.

Так вот Арсений действительно сделал исключение, таща на себе ещё и шоппер Антона, который всю дорогу канючил, что у него болит ключица (причем только правая), шейный позвонок (какой-то из миллиона), и вообще от напряжения у него сводит скулу.

Сделал исключение и когда согласился подняться в квартиру, чтобы разобрать вещи.

Это казалось до одури ироничным, ведь эту сумку одноклассники вместе в июне и собирали.

Сделал исключение в очередной раз, когда выбрал — остаться до вечера у новичка дома, а не возвращаться домой, где мама, как всегда, ждала новостей с первого сентября.

Но, как известно, исключения лишь подтверждают правила.

Арсений дождался, пока закипит чайник, и, услышав заветный звук, устало поплëлся в сторону кухни.

Из комнаты Антона горела настольная лампа, а на пустом столе валялась его фотография с Поповым со школьной фотосессии прошлого года. Куратор слишком хорошо помнил этот день и дурацкие галстучки, которые заставил их повязать директор. А ещё он помнил, чтобы сделать эту фотографию, пришлось забраться на стул с ногами, крепко держаться за плечи друг друга, а потом виртуозно удерживаться на краю сцены, чтобы фотограф успел поймать задуманную «позу в прыжке».

Куратор облокотился на косяк двери, аккуратно рассматривая снимок, так хрупко соединяющий прошлое и настоящее.

— Тебе с сахаром или... — Шастун остановился, удивлëнно разглядывая Арсения, застывшего в дверном проёме.

Парень так и остался стоять в оцепенении, не совсем понимая, что тут вообще происходит.

— Без.
— Точно без? — новичок взял одноклассника за руку, отчего тот слегка дëрнулся.

Попов улыбнулся, неожиданно для себя перехватив кисть Антона.

— Арс? — он молчал, всё ещё пытаясь понять, что случилось за несколько секунд и когда «мисс стерва» успела превратиться в жалобного котёнка, который потерянно смотрит своими глазами-океанами и что-то собирается сказать.

Собирается, но не может.

— Ты всё ещё держишь меня за руку, ты в курсе, да? — куратор кивнул и взглянул на сцепленные пальцы.

Слова в эту секунду почему-то стремительно кончались.

Слишком долго расстояние разделяло.

Слишком тяжёлым было последнее прощание.

Слишком много нужно было сказать, но и слова казались лишними.

Арсению сейчас хотелось лишь одного — обнять человека рядом, вдохнуть его запах. А больше? Нужно ли ещё что-то для счастья?

Антон стоял перед ним взъерошенный, в своей растянутой футболке. Попову больше всего нравилось наблюдать, как в ванную заходил статный одиннадцатиклассник, в рубашечке с закатанными рукавами, а выходил новичок. Тот самый новичок в футболке, такой непосредственный и искренний.

— Эй, — Шастун пытался перехватить взгляд, но не удавалось.

Они стояли, крепко сжимая ладони друг друга.

И в этом движении было намного больше, чем в словах.

В квартире гудели только лампочки. Лампочки и мысли двух смешных парней, стоящих в дверном проёме. Таких взрослых, но до одури юных и будто бы не до конца понимающих, каково это — оказываться друг перед другом с обнажёнными сердцами.

Каждый раз, выходя из дома, одноклассники надевали свои маски, а стоило им оказаться рядом, и занавес падал, как в каком-то старом пресловутом театре.

И всё, что оставалось, — голые актеры с ненакрашенными лицами и невыученными партиями.

Арсений смущался себя такого.

Антон не знал, верно ли быть таким.

Говорят, что у судьбы нет причин без причины сводить посторонних. В определённый период жизни мы встречаемся с определённым человеком, необходимым именно в этот период. Удивительно, но этот странный закон притяжения так часто становится взаимовыгодным спасением. Иногда, со временем, мы расходимся, входим в новый жизненный этап, будто бы оставляя этого человека в прошлом, а иногда так просто «попрощаться» не получается — выстраивается связь, которой неважно, сколько раз мы её разорвëм. Мы всё равно снова встретимся.

— Я спрошу или ты попросишь? — и впервые больше никто не говорил до конца, никто не пытался объясниться, никто не обсуждал происходящее.

Антон спрашивал. Арсений чувствовал.За это лето они научились друг друга чувствовать, и теперь уже точно без слов.

— Давай первое, — Попов улыбнулся новичку так смущëнно, слегка притупляя взгляд, и мир в очередной раз будто схлопнулся.

— Могу поцеловать?

Если бы этим двум показали записанное видео с той первой ночи вдвоём, с бесшабашными действиями, с необдуманными поцелуями, с горечью и ощущением «неправильности происходящего», то скорее всего, ни куратор, ни новичок себя бы не узнали.

Сейчас они стояли друг перед другом такие неловкие, но и до того нежные, что каждый вздох чувствовался, как прямое приглашение в сердце.

Доверить свои чувства кому-то всецело, наверное, и обозначает оказаться на той переломной, которая пообещает новую ветку развития отношений. Которая перестанет ставить кляксы и наконец выстроит чистое многоточие.

Но только, если справятся оба.

И тёплое касание губ, и такое трепетное ощущение человека рядом, и робкие объятия, медленно переходящие в хаотичное перемещение рук, — это вряд ли про необузданные чувства. Скорее, про всецелую нежность, до которой дойти всегда гораздо сложнее, чем играть в игры в попытках выявить более слабого игрока.

Арсений знал, что однажды он сможет целовать и чувствовать чужую улыбку, слышать сбивчивое дыхание, сможет проводить пальцами по щетинистым щекам и ощущать, что его действительно любят.

Антон знал, что однажды он полюбит.

А ещё он больше не сомневался, что человек напротив любить умел всегда.

Любовь всего лишь была плотно залита мазутом, проскальзывающим во все больные места и заливающим всевозможные чувства.

Нужен был обычный растворитель — чуть чуть тепла и веры.

— А теперь аккуратно, на полу валяются шмотки.

Попов уже мало что слышал, пытаясь скоординировать свои действия.

Шастун, придерживая одной рукой Арсения за талию, прикрыл дверь по привычке, медленно направляя одноклассника прямо к своей кровати с тем самым странным изголовьем, которое бросилось Попову в глаза, когда он приехал в эту квартиру впервые.

— Падай, — новичок никогда и не думал, что все его фантазии о том, где он в порыве то ли ярости, то ли страсти кидает уважаемого куратора в подушки, окажутся на деле слишком переоценëнными.

Теперь же Арсения не хотелось не только толкать, но и лишний раз проявлять силу казалось чем-то отстойным.

— Ты каждое действие будешь комментировать, да? — куратор смеялся, и в этом чистом смехе, смешных морщинках около глаз было всё то, что Антон был готов назвать «счастьем».В этой квартире, такой тихой и мрачной, наконец звенел смех.

Громкий, наперебой.

От тех людей на вокзале, прощающихся будто бы навсегда, не осталось и следа.

Они были новыми и в эту секунду — счастливыми.

Арсений, не задумываясь о том, не лишний ли раз он проявляет чувства, — спокойно стягивал футболку с Антона, а тот лишний раз не корил себя мыслями о том, правильно ли то, чему он сейчас поддавался.

Он не думал о том, как выглядело его тело, не думал и о том, насколько заметны старые полосы около ключиц.

Попов, сияющий, как новогодняя гирлянда, и резво усаживающийся на бёдра, перекрывал любые мысли и любые размышления.

Каждое влажное касание губами шеи, каждый вздох говорили об одном — новичок больше никогда не скажет, что это неправильно.

Шастун прижимал куратора всё ближе, всё ещё боясь потерять, отпустить. Боясь открыть глаза и увидеть перед собой пустоту.

Арсений позволял пальцам задевать резинку боксеров, позволял забираться руками под толстовку, позволял изучать.

В этой тёмной комнате, с единственным светом от настольной лампы, горели обнажённые чувства, которые освещали не только мрачное пространство квартиры, но и внутреннюю черноту. Вся боль, которая так разъедала, создавая тяжёлый лабиринт, залитый мазутом, сейчас рассасывалась, пуская свет.

Антон коснулся щеки Попова, подтягивая его к себе за подбородок.

Шея неприятно ныла, и неделя в бадлоне была обеспечена, но это казалось мелочами по сравнению с тем, сколько всего пришлось пережить, чтобы самой большой проблемой стали сине-красные пятна, которые придётся прятать.

Арсений ни на секунду не задумывался о том, что сейчас снова всё остановится и начнется ещё один разбор сомнений, чувств и вообще всего происходящего.

Новичок смотрел на него тем взглядом, которым смотрел каждый раз, когда разрешал себе быть собой.

Он больше не боялся быть уязвлëнным.

И куратор знал, что больше Антон не побоится доверять полностью.

А сам Попов не побоится на это доверие ответить взаимностью.

— То есть нам надо было разъехаться, чтобы после твоего ванильного «могу ли я тебя поцеловать», ты меня сразу валил на кровать, — Арсений улыбался, в очередной раз выгибая бровь в лучших традициях «королевы драмы».

— Смущает что-то? — у новичка были определённо хорошие учителя.

— Нет, всë правильно. Твои руки у меня на заднице особенно, — Попов мазнул губами по носу. — Просто я... — парень никогда в своей жизни не прижимался к кому-то лбом, не сталкивался носами, считая это слишком близким контактом.

Но этот мальчишка стал одним сплошным исключением.

— Я тоже скучал, Арсений.

Любовь как состояние,

Любовь как расстояние,

Любовь как ожидание,

Как чувство и желание.

Любовь как пепел ревности,

Как вызов повседневности,

Любовь такая разная —

Прекрасная, несчастная Любовь...

***

Мне страшно с Тобой встречаться.

Страшнее Тебя не встречать.

Александр Александрович Блок.