Красивое имя,Арсений..

Неделя начиналась с перрона. Перроном и заканчивалась.

Вокзал связал на несколько дней двоих парней, которые, кажется, были друг для друга случайными попутчиками в поезде, который ехал туда, откуда вместе не возвращались.

Арсений не любил поезда, Арсений не любил и вокзалы. На них всегда концентрация встреч и разлук достигала какого-то максимума. Пока на одном пути пары прощались и плакали, на другом женщина с коляской провожала родителей на море. По третьему пути быстрой походкой обязательно шёл какой-нибудь бизнесмен, опаздывающий на свой сапсан, по четвёртому бежала бабушка с тележкой, ругаясь на проводников, которые не слышали её тихих просьб подсказать номер вагона. На пятом курил полицейский, поглядывая на счастливые лица семьи, встречающей свою дочь после университета, прибывшую, видимо, на летние каникулы. На шестом пути ребёнок доедал пирожок с капустой, а его тётя всё подначивала съесть ещё один.

Арсений не любил запах вокзала, не любил смотреть по сторонам, обращая внимание на каждого отдельно взятого человека и на всю толпу в целом. Ведь каждый в эти секунды переживал свою историю, кто-то радостную, кто-то драматичную. Кто-то провожал родного человека, кто-то встречал совсем чужого. Кто-то расставался, кто-то обещал узаконить отношения по приезде. Попов ненавидел уезжать, зная, что с каждым его отъездом всегда что-то рушилось: дружба с теми, кто остался в городе, стабильность, ближайшие планы на жизнь. Больше всего он не любил Витебский вокзал, с которого каждый раз отправлялся к бабушке на лето. И возвращался обратно он ближе к осени, понимая, что это лето снова вырвало его из привычного темпа и разбило всё, что парень так долго строил. И мальчик повторял одну и ту же фразу каждый год. Он ненавидел и кого-то встречать, понимая, что когда-то придётся прощаться.

На Витебском вокзале всегда сохранялась тяжёлая, давящая атмосфера. Киношники это ценили, а Арсений несколько дней назад думал лишь о том, что ещё один киношник её бы обязательно оценил. И поезд его прибывал поздним вечером.

Попов не знал, есть ли на свете ещё такие места или одно конкретное место, где совершалось бы столько молчаливых, человеческих драм каждый день, сколько их ежедневно, ежечасно совершается на вокзалах. Он не знал, при каких ещё условиях он бы мог высчитывать часы до встречи и расставания. Где бы ещё он мог ожидать наступления своей личной драмы и даже не противиться этому, понимая, что сопротивление бессмысленно. Где бы ещё ему пришлось молча стоять у третьей платформы, дожидаясь объявления: «На третий путь прибывает поезд номер 256 Воронеж-Санкт-Петербург, будьте аккуратны» и осознавая, что возможности что-то изменить нет. Оставалось только ждать, оперевшись о высокий чёрный фонарь, и тяжело дышать, слыша вдалеке гудок поезда. Просто ждать встречи. Просто считать минуты. Просто понимать, что в одном из вагонов человек, который определил последние полгода. И осознавать, что эта встреча станет решающей.

Вокзалы — немые свидетели заверений возвратиться, которые потом как-то тихо стираются; клятв, в тот момент искренних, но со временем забытых, заглушëнных расстоянием; утраченной веры в то, что казалось постоянным; свидетели любви, горящей, как фонарик, который, отдаляясь, тускнеет, а затем и гаснет совсем; свидетели разлук, когда сердце разрывается от тоски и боли, но после разлуки — пройдут дни, может быть, годы, — боль притупляется, и лишь на сердце остаются рубцы, как после тяжёлой болезни.

Арсений пытался себя уверить, что новичок — не та тяжёлая болезнь, после которой останутся рубцы.

Но вот только уже оставались шрамы, а открытые раны от каждого нового слова неприятно ныли.

И хватало только одного взгляда, чтобы всё, что, вроде бы погасло, заросло, утонуло, воспламенялось с новой силой и загоралось так, что прожигало внутри дырку.

Арсений обещал себе вылечить болезнь.

Для выздоровления не нужно было много — просто изменить привычный образ жизни. Даже не стоило садиться на таблетки или записываться к доктору. Даже не нужно было страдать ночами, мучаясь воспалением лёгких или борясь с невыносимым кашлем. Просто требовалось оставить прошлое и принять тот факт, что болезнь должна остаться в нём же.

Попов обещал себе её вылечить, разве что так и не собрался с силами для этого.

Сколько бы раз парень не пытался вытравить боль в горле, стоило ему увидеть знакомые зелёные глаза, и с этой болью он был готов прожить вечность, лишь бы иметь возможность чувствовать нужного человека рядом.

***

Лёжа в пустой квартире новичка, Арсений думал лишь о том, что ещё вчера в это время он ожидал задерживающийся поезд на Витебском вокзале. В шесть вечера сомневался, нужно ли ехать встречать одноклассника. В восемь объяснялся с мамой и пытался убедить её в том, что Антона и правда из Воронежа отправили без сопровождения.

В одиннадцать оба парня молча ехали в пустом вагоне метро, зачем-то касаясь кольцами на указательных пальцах кистей друг друга.

В двенадцать они молча смотрели друг на друга в прихожей, не совсем понимая, как себя вести.

В два часа ночи на кухне закипел чайник, разрезав своим свистом неприятную тишину.

Под утро Антон уснул в гостиной на плече Попова во время какой-то серии «Друзей», когда за окном уже вовсю светило солнце.

Ближе к обеду новичок открыл глаза, зарываясь в подушки всё сильнее и натягивая плед почти до носа. Арсений зашёл в комнату на цыпочках, боясь сделать лишнее движение. Он открыл шторы, подвязал их, поставил чашку горячего чая на журнальный столик, на котором всё так же валялись книги, которые Антон собирался с собой забрать в Воронеж.

Вчера они так и не собрали вещи, как планировали.

Мама звонила «Сенечке» раза четыре, снова и снова, искренне не понимая, почему сын опять ночует не дома. Арсений ответил только ближе к полудню, когда уже окончательно проснулся от вибрации телефона. Он очень не хотел, чтобы новичок, уставший после дороги и нормально не отдохнувший, тоже подорвался чёрт пойми когда из-за того, что уважаемая Елена Сергеевна решила срочно выяснить, где пропадает её «любимый мальчик». Попов отправил ей несколько сообщений, протëр глаза и, убедившись, что Антон рядом, на диване, всё ещё мирно сопит и не собирается даже переворачиваться на другой бок, спокойно рухнул обратно на подушку.

Куратор сразу и не заметил, как одноклассник закинул на него руку, утыкаясь носом в тёплое плечо.

Так они и пролежали до двух часов дня: Арсений в полудрëме, поглаживая пушистые пшеничные волосы, Антон, видя десятый сон и время от времени обнимая всё крепче, будто не чувствуя живое тело рядом вместо мягкого мишки из воронежской квартиры.Попов после обеда успел забросить стирку, которую просила организовать тётя Наташа, поджарил овощные котлеты, привезённые из Ашана специально для того случая, если куратор и новичок не купят нормальной еды в дорогу, а в холодильнике из съестного останется только кетчуп, и заварил остатки зелёного чая, который стоял в банке в кухонном шкафчике ещё с весны.

Полураскрытая сумка валялась посреди гостиной, ожидая, что в неё наконец-то сложат вещи, но владелец всего того барахла, что нужно было забрать из Питера, мирно посапывал, хотя сон уже давно стремительно куда-то улетучивался.

Арсений пытался не думать о том, что на разговоры времени никто так и не нашёл, что вчерашний день, медленно переходящий в ночь, пролетел за минуту, что сил не нашлось даже на то, чтобы спокойно обсудить планы на дальнейшую жизнь. Одноклассники говорили о чём-то совершенно обыденном, пока Антон не завалился в душ, а Попов не пошёл вытаскивать из шкафа новичка его многочисленные футболки, пока оба не задолбались в край после бессмысленных сборов, когда вещей на пол скидывалось миллион, но из списка в сумку полетели только планшет и ежедневник.

Затею эту они перенесли на следующее утро и решили забить практически на весь план по «сбору Антона Шастуна в Воронеж», устало рухнув на диван в гостиной и практически синхронно предложив друг другу посмотреть «Друзей».

Может, разговоры в эту ночь были и не нужны.

Арсений ощущал тёплое дыхание рядом со своей шеей, Антон без стеснения облокачивался на куратора, чувствуя, как тот уже давно в приглашающем жесте располагал руку на спинке дивана. Так они в молчании и просидели полночи, иногда переговариваясь о действиях героев и смеясь с абсолютно не смешных шуток, которые почему-то на трезвую голову казались гениальнее чего-угодно.

И оба понимали, что не избежать обсуждения лета.

Оба понимали, что пытаться сделать вид, что всё можно пустить на самотëк и забить на тот факт, что никто ни с кем не увидится три месяца, — сомнительная идея.

Но начинать разговор об этом первым не хотелось ни Арсению, ни Антону.

Из открытой форточки в комнату влетел неприятный промозглый ветер, такой нетипичный для июня. Он скинул чеки, лежащие на комоде в гостиной, и пронёсся дальше по квартире, сметая листы бумаги, аккуратно собранные на рабочем столе.

Новичок ещё вчера пытался разобрать ящики с кучей школьных тетрадок и макулатуры, но не было ни времени, ни сил, поэтому им было принято взрослое взвешенное решение — оставить канцелярию в покое.

Казалось, что в этих раскопках были обнаружены только какие-то потëртые стикеры, исписанные блокноты, скрепки, ручки без пасты, но Антон откопал ещё и старенькую пепельницу с зажигалкой, которые прятал от мамы за книгами. Арсений на него вопросительно посмотрел, потом немного повозмущался тем, что очень безрассудно хранить пепельницу (пусть и чистую) в учебниках,но быстро замолчал, когда его приглашающим жестом проводили не в коридор «на перекур», а вежливо открыли форточку в гостиной и достали пачку сигарет из кармана толстовки.

До парня очень долго доходило, что можно не стесняться и не пытаться выдыхать дымок в открытое окно, чтобы воздух неожиданно не пропитался никотином. Можно было просто сидеть на подоконнике, смотреть на детей, которых мамы не могли увести с площадки в летнюю ночь, и спокойно затягиваться раз за разом, лишь изредка стряхивая пепел. Вот так, спонтанно и, как казалось Арсению, очень по-взрослому.

Они сидели в тишине, прислушиваясь к звукам, доносящимся со двора.

Сидели друг напротив друга, как и тогда в парадной.

Одни в квартире, пропитанной одиночеством, где даже сигаретный дым рассеивался как-то быстро и некстати.

И молчали. В эту ночь они молчали слишком много.

Говорят, что люди, которые понимают, что скоро им предстоит расстаться, не могут наговориться до самого утра, осознавая, что им осталось совсем недолго быть такими. Когда уедет поезд, улетит самолёт, застучат колеса трамвая или вагона метро, начнется отсчёт времени от встречи до встречи. И многие друзья, влюблённые, родственники так пытаются запомнить себя в ту секунду, в ту минуту, когда они искренне счастливы находиться рядом с теми, кого любят, что не замечают, как пролетает час за часом в процессе общения.

Они очень хотят, чтобы дни последних разговоров, прикосновений, улыбок и слёз запомнились на долгое время. Хотят запомнить всё до мельчайших деталей: от тона голоса вплоть до запаха того человека, которого придётся отпустить.

Но так бывает не всегда, иногда вместо громких слов лучше выбирать молчание.

И этот выбор оправдан лишь тем, что хочется запомнить, каково чувствовать тишину не в одиночку, а деля её на двоих. Каково это — настолько много ощущать в конкретные секунды, когда слова не могут выразить достаточно, а любая фраза превратится в ложь. Парням не хотелось говорить, чтобы просто не было тишины.

Наоборот, каждому нравилось слушать чужое дыхание, нравились тихие звуки зажигалки, щëлкающей колесиком, нравился шорох листьев за окном, нравился скрип паркета, по которому Арсений несколько раз ходил туда-сюда, забегая на кухню за водой.

Ещё говорят, что только те люди, что подходят друг другу, могут выдерживать тишину на двоих, не впадая в смущение или неловкость.

Антон знал, что одноклассник вряд ли будет чего-то от него требовать в те полтора дня, которые им выпали, чтобы побыть рядом, вряд ли начнёт так же выбивать объяснения, как в прошлый раз по телефону. Атмосфера совсем к этому не располагала. Они знали, что сегодня расстанутся на неопределённый срок, разъедутся, оставив часть проблем в чëртовом Питере, а вторую часть заберут с собой в другие города. Разве что Шастун пока плохо понимал, что имел в виду Попов, когда говорил о том, что «ему надо решить вопрос с одной поездкой». Парень только догадывался, но гнал любые мысли о том, что куратор снова принимал какие-то импульсивные решения втайне.

Арсений Антону был нужен.

В этой квартире, промëрзшей за пару недель отсутствия хозяев, одному оставаться было сложно.

И Попов это понимал.

Он мог бесконечно злиться на новичка, держать своё каменное лицо, вызывая у человека рядом отвратительное чувство вины, мог срываться и практически переходить на крик, мог себя по-ублюдски вести. Но одно «Сенечка» понимал точно: несмотря на ряд проблем в отношениях с Антоном, он всё равно всегда будет с ним рядом.

Конечно, хотелось верить, что вся эта история не закончится на играх в спасение, от которых оба пытались отказаться. Хотелось убедить себя в том, что это общение — не подростковая временная перебежка от одного жизненного этапа к другому. Хотелось верить, что не всё упирается в юношеский максимализм с одной стороны и дикий снобизм с другой и что эти обе стороны испытывают схожие чувства и разъедающую привязанность. Арсению очень нужно было тешить себя надеждой, что у Шастуна больше не осталось ни одного рационального объяснения, какого хрена они стали друг для друга графиками, чьи показатели друг от друга и зависят.

Попов мог долго думать о том, нужно ли ему ехать на вокзал, встречать новичка, снова идти на конфликт с матерью. Думать он мог бесконечно, а потом голос в трубке говорил «Проводница сказала, что через час мы будем», и парень уже мчался на Пушкинскую.

Арсений знал, что домой этой ночью он не уедет. Не потому что он надеялся на самую крутую ночëвку в жизни, нет, нисколько — он представлял, что будет даже тяжелее, чем тогда, когда Антон приезжал на Просвещения в первый раз или когда они вместе ездили на дачу. Просто парень понимал — сколько бы Антон ни скрывал свои эмоции и чувства, всё равно было понятно, что возвращаться в пустую квартиру из воронежской суеты, как минимум, непросто. Тем более в одиночку.

Новичок пытался закрепить на своём лице улыбку, но с самой первой секунды их встречи с одноклассником получалось плохо.

Пока оба ехали в вагоне метро, он всё искал тысячу предлогов, как упросить Арсения остаться на ночь.

Антон пытался сопротивляться всем невольно возникающим размышлениям, но ему действительно было страшно возвращаться в квартиру, в которой будет снова тихо и пусто. Так же пусто, как и было самому Шастуну последнее время. Он всегда сравнивал своё состояние с «домом» на Гагаринской, правда домом, из которого все ушли, а ты остался лежать один на диване, больной, окончательно выдохшийся. В котором ты иногда слышал какие-то звуки, которых пугался, а за ними металлическое постукивание мыслей*.

Арсения не надо было упрашивать.
Он чувствовал.

Вот и сейчас, закуривая сигарету прямо в гостиной, он пытался попутно открыть окно настежь, чтобы впустить не только сквозняк, но и полноценный свежий воздух в задымлëнную комнату.

Форточку так некстати заклинило, но делать было нечего и пришлось чуть сильнее дëрнуть деревянную раму, надеясь только на то, что Антон от громкого шума не проснётся.

Просто Арсений не знал, что за ним уже наблюдали несколько минут.

Шастун тихо перевернулся на диване, морщась от солнечных лучей, и снова прикрыл глаза, дожидаясь того момента, когда одноклассник докурит и пойдёт к шкафу, чтобы достать тёплые кофты и свитера, о которых новичок сообщил своему куратору ещё вчера вечером.

Почему-то Антон был уверен, что у него ещё целый вагон времени и что Арсений обязательно сам проявит инициативу и поможет разобрать вещи. Может, такая уверенность появилась из-за того, что Попов вчера сам рвался в бой и усиленно старался справиться со своей тревожностью, каждую минуту напоминая, что надо успеть собрать сумку, привести себя в порядок, ну и остальное по списку. Правда, его запал так же быстро и унялся, когда новичок недовольно закатил глаза и предложил всё-таки не ебать себе мозг «режимом мамочки», а спокойно позалипать на сериальчики.

Однако Шастуну никогда не получалось выбить из одноклассника «режим мамочки» и «режим суки» (как они уживались вместе в одном человеке — оставалось загадкой) окончательно, поэтому парень был уверен, что ещё одна сигаретка, глоток свежего чая и пара потягиваний, и эта замечательная фигура в огромной футболке направится сначала в срочном порядке разбирать вещи, а потом уже и примется злиться, что никто не завёл будильник.

Новичок в очередной раз попытался спрятаться с головой в подушки, наблюдая одним глазом за тем, как Попов всё-таки открыл окно до конца, перевесился слегка вниз, осматривая стоящие машины во дворе, взглянул на градусник, последний раз недовольно стряхнул пепел и облокотился на стенку, задумываясь о чём-то.

В сон тянуло всё сильнее, но отключаться ещё на несколько часов обозначало только одно — не спать ночь в поезде, а следовательно, мучаться мерзкими мыслями, которые так и не дадут покоя. Да и ко всему, интернет можно было бы поймать только между ж/д станциями, когда вагон в очередной раз встанет и появится возможность послушать музыку или написать кому-нибудь.

Вариантов «кому написать» было немного, учитывая, что о приезде в Питер знали только Арсений, мама и Павел Алексеевич, которого Антон уведомил, о том, что если нужно будет расписаться в документах для одиннадцатого класса, то сделать он сможет это только в начале июня. Классный руководитель пожелал хорошей дороги, удачно провести лето и, наконец, после беседы о том, что все бумаги можно будет подписать в сентябре, ещё как-то тихо подметил, что волноваться о документах могут и родители, а в сложные времена стоит волноваться о тех, кто рядом.К чему Добровольский это сказал в том телефонном разговоре, парень не понял.

Зато ясно осознал замечательным июньским утром, что ничего не написал ни Ире, ни Кате, ни даже Диме по поводу своего отъезда, и сразу же по телу прокатилась неприятная дрожь от мысли о том, что ребятам вряд ли хоть что-то успел рассказать Арсений. По крайней мере, Шастуну так казалось, учитывая количество сообщений, которые висели у него в непрочитанных. И даже от Оксаны, не особо довольной тем, что за последнюю неделю учёбы она слышала имя «Антон» в раза три чаще, чем планировала.

Собственно, новичку просто повезло, что он так и не прочитал сообщения от Добрачëвой, которая время от времени в голосовых срывалась на мат, искренне желая убить одноклассника за спонтанные поездки, о которых никому ничего не было известно (зато за кусок мая просветились все, даже те, кто не особо хотел). Ира просто черкнула краткое «ты куда влез, ты вообще че где? куда пропал?», а Дима в своем репертуаре написал огромное письмо и отправил целый трактат о том, как довести и без того нервного «общего друга» до истерики.

Впрочем, этот «нервный общий друг» кинул окурок в пепельницу, вернулся к журнальному столику, проверил температуру чая и, поняв, что тот остыл, страдальчески отставил его от себя подальше.

Негоже графу пить холодный ублюдский чёрный чай.

Арсений взглянул на несобранную сумку, потом на часы, и стандартная мамина фразочка «вещи надо собирать за несколько дней или хотя бы с вечера, иначе что-нибудь обязательно забудешь» сейчас очень не в тему заполонила все мысли.

Парень тихо подошёл к дивану, думая о том, стоит ли разбудить новичка или нет. Всё-таки, судя по общему вчерашнему виду одноклассника, его синякам под глазами, поникшему взгляду и усталости, которая чувствовалась даже несмотря на натянутую улыбку, становилось понятно, что нормально Антон не спал очень давно, и, скорее всего, нормальный сон ожидался только в перспективе.

С одной стороны, Попову хотелось дать возможность Шастуну нормально отдохнуть перед обратной дорогой, но с другой, если это тело вовремя не поднять, вряд ли оно проснется само.

Новичок чувствовал, как над ним нависла какая-то фигура. Солнце скрыться за минуту не могло, а вот Арсений в шаркающих тапках дойти до дивана вполне. Он наклонился к Антону ближе, рассматривая его слегка подрагивающие ресницы. Куратор не особо любил излишние нежности и в фильмах всегда перематывал те сцены, где герой по-дурацки смотрит на свою спящую возлюбленную. В реальности люди вообще не лежали, как ангелочки, поджав под себя ноги, да ещё и с идеально выровненным одеялом. По большей части, у среднестатистического человека и плед скомканным под утро оказывается, и подушки чёрт пойми как валяются, и позы тела на кровати можно срисовывать для журналов «зарядка для стариков, не вставая с постели». И вот Антон вообще всегда был тем типом героя, который как бы ни выровнял постельное белье с вечера, на утро и следа от эстетики и фэн-шуя не оставалось. Будто бы ураган проходился ночью и оставлял бардак по всей квартире, не только в спальне.

Арсений редко замечал за собой, что он долго залипал на людях, но Антон Шастун — не все люди, потому рассматривать пшеничные волосы и слегка оголëнные ключицы парень мог себе позволить.

А вот лезть к этим волосам руками — нет.

И кто знал, в какой момент Попов, воняющий сигаретами и гелем для душа наполовину с яблочным одеколоном, решился коснуться пальцами чужой чëлки. Он аккуратно отодвинул светлую прядь, которая падала прямо на веки, задевая тем самым и нос. Одноклассник пару раз даже переворачивался на другой бок, чтобы чёлка перестала систематически болтаться туда-сюда, постоянно задевая брови.

Антон это движение даже сквозь полудрëму ясно ощутил.

И неожиданно для себя — узнал.

Так делала ему мама в детстве, когда волосы слишком сильно отрастали. Она утром отодвигала ему прядь волос и прятала за ухо, чтобы поцеловать сына в лоб, улыбаясь так искренне и чисто, что маленький Антошка (впоследствии эта вариация имени была вычеркнута навсегда из маминого лексикона) открывал глаза и смеялся, зная, что его пришла будить мама, а это значит, целый день она проведёт дома и не уйдёт с рассветом на работу. Не бабушка, которая просто заводила будильник и подносила к уху, не дедушка, влетающий в спальню с криками о том, что стынут блины, и даже не тётя, которая иногда приносила домой свежее молоко в бутылках, гремя ими так, что просыпались все, кто мог и не мог, а мама. Она всегда приятно пахла какими-то духами и нежным кремом для рук, который Антон узнавал из тысячи, если его просили сходить в магазин и найти косметический отдел.

Он медленно открыл глаза, пытаясь не испугать куратора, и слегка ухмыльнулся, чувствуя касания пальцев около щеки. Перед ним, слегка наклонившись, стоял такой же полусонный Арсений, без зазрения совести рассматривающий чужую длинную шею, немного лопоухие уши и теперь — возникшие при улыбке маленькие ямочки рядом с губами.

Пронзительный взгляд Антона он заметил не сразу.

— И что ты делаешь? — куратор одëрнул руку, неловко отворачиваясь.

В тоне новичка не было ни капли злости. Он, скорее, был удивлен, чем сердит. Арсению вообще тяжело давалось проявление чувств, любых. Шастун ожидал чего угодно после их последнего диалога по телефону, но не думал, что одноклассник может сделать что-то такое, робкое, но до одури нежное. Это необдуманное, а потому и очень искреннее прикосновение казалось чем-то запредельным, выходящим за рамки Попова, где всё делится на «можно чувствовать» и «лучше лишние чувства не выражать».

Антон понимал, что, наверное, смутил куратора, но отступать не планировал. Он знал, что если Арсений первым идёт на контакт, если первый касается пальцами, первый смазанно целует, первый обнимает, значит, лёд в конкретный момент разбивается на ещё одни маленькие льдинки, которые надо согреть, чтобы они растаяли окончательно.

Когда Попов сам решался на что-то такое, значит — внутри болело и ныло.

И никакая «не вера» в то, что прошлый опыт в любви и отношениях будет повторяться из раза в раз, не могла сломать желание.

Бесконечное желание быть рядом, быть ближе, даже если потом за это будет до безумия стыдно.

— Чёлка в глаза лезет, — Антон спросонья не сразу разобрал, что пробурчал отвернувшийся одноклассник. Новичку стоило только немного перекатиться на край дивана и увидеть чужое смущëнное лицо, чтобы он сразу крепко схватил Арсения за кисть, пока тот быстро не ретировался из комнаты.

Пока тот опять не решил, что сделал лишнего, чтобы не дошёл до вывода, что сидеть с абсолютно каменной моськой и не проявлять лишних инициатив было бы лучше.

— Так прям лезет? — на заспанном лице показалась улыбка.

Попов всё-таки повернул голову, пытаясь не выдать свой лёгкий румянец. Ему это определенно не удавалось. Парню всегда было легче скрываться за маской и развязно себя вести в определённых ситуациях. Для него было той же нормой целоваться с кем захочется на какой-нибудь вечеринке, если алкоголь в голову ударит, танцевать на кухне у ребят из редакции, зная, что все взгляды прикованы к нему, зажимать кого-то из друзей в туалете, не стесняясь, ставить засосы. Нормой, пока он не встретил Антона и всё не рухнуло к херам.

Почему-то оказалось намного тяжелее делать что-то, чему дают характеристику «с такой нежностью», чем стягивать футболку с того же Серёжи, вообще не думая о последствиях. Если хоть крупица тех или иных действий имела под собой подноготную из чувств, то Арсений сразу был готов заливаться пунцовой краской и забывать все слова, которые только знал.

Парадокс.

Новичок взглянул на него с такой теплотой и неожиданной грустью, что оба застыли на пару секунд, молча отслеживая действия и эмоции друг друга.

— Лезет, — Арсений присел на край дивана, заставляя одноклассника подвинуться, и снова робко поправил прядь волос, пытаясь не замечать, что его прожигали взглядом.

Антон приподнялся на локтях, рассматривая каждую родинку на лице Попова. Рассматривая каждую мелкую морщинку. Рассматривая его лёгкую улыбку и такой родной прищур.

Он пытался запомнить каждый жест.

И сейчас, куратор, медленно поглаживающий чужую чёлку, выглядел таким домашним в большой футболке одноклассника, которую, видимо, откопал, когда утром собрался в душ. Антон думал о том, что Арсений выглядел так правильно в его квартире, на этом диване. Так правильно выглядела его уставшая улыбка и слегка поникший взгляд. Так правильно выглядели его пальцы,перебирающие прядки пшеничных волос.

Шастун очень хотел запомнить эти касания, этот запах свежести после душа с примесью яблочного одеколона. Он очень хотел запомнить Арсения таким.

Беззащитным.

Совершенно обнажённым в своих чувствах, боящимся сделать что-то не так, опасающимся любого лишнего движения. Попов, когда снимал маску хладнокровной стервы, оставался таким хрупким, совершенно не похожим на себя в обычной жизни.

Антон до безумия ценил эти моменты, когда одноклассник менял свое сучье поведение с экспрессивными разговорами и какими-то необдуманными поступками, дополняющимися пьяными признаниями и такими же пьяными поцелуями, на аккуратные, боязливые касания и еле слышное сбивчивое дыхание.

Он просто любил видеть куратора живым, а не скульптурой, на первый взгляд, очень красивой, но если её уронить, то она разобьëтся на куски, которые уже будет не склеить даже талантливому реставратору.

— Досмотрим серию? — Шастун потянул Попова на себя, замечая чужое смущение.

Одноклассник определенно бывал в ситуациях слишком близкого контакта, когда приходилось крепко держаться руками, чтобы не грохнуться, но почему-то сейчас хотелось проклинать и ширину дивана, и неудобный матрац, и вообще всю эту чёртову квартиру, потому что руки тряслись так, будто бы в ближайшие секунды планируется поездка на американских горках или, чего хуже, объятия новичка.

— Тебе сумку собирать надо и убраться в квартире, и к поезду подготовиться... — кажется, Арсений опять пытался вырваться и срочно начать что-то делать.

Пытался, пока Антон не укрыл его пледом, отвратительно прижимая куратора к дивану, надеясь, что тот наконец-то отпустит крепко сжатые руки у подушки и выдохнет.

— Успею, — Шастун улëгся рядом, касаясь носом чужого подбородка.

И в этом жесте было больше, чем в любом, даже лучшем поцелуе.

— Антон, — тот улыбнулся, чувствуя, как Арсений мечется, стараясь подобрать слова и найти себе место. Он лежал неподвижно, группируясь так, чтобы не пересекать чужую территорию и не закидывать беспардонно свои руки и ноги на одноклассника.

Шастун снова прикрыл глаза, сосредоточенно хватая воздух и стараясь игнорировать до жути быстро стучащее сердце Попова.

— Чего?

Куратор мялся, но в какую-то секунду пересилил себя, снова запуская пальцы в пшеничные волосы Антона и аккуратно подползая ближе.

Они не раз лежали вместе в одной кровати.

Не раз находились друг с другом.
И не раз друг друга касались, но обычно Арсений это позволял, а не просил.

— Обнимешь? — новичок удивлëнно поднял глаза на одноклассника, будто сначала и не понимая, не послышалось ли ему, а потом устроился поудобнее, касаясь голой ногой чужой икры и проводя чуть выше.

Ему действительно нравился Арсений таким.

Арсения он таким любил.

Попов, наверное, за последние годы и вовсе разучился чувствовать, разучился любить, как и сказал двадцатого мая новичок, но этот парнишка определённо давал ему силы пробовать.

Только вот слишком многое было поломано, и слишком много было осколков, которые склеить, казалось, уже не представлялось возможным.

Они застыли в этих секундах питерского утра, которое остановило все часы в доме, позволяя двум парням оставаться счастливыми без каких-либо либо «но». Сейчас не волновало, что будет дальше, не волновало, что сегодня вечером поезд, не волновал и тот факт, что в этих объятиях было больше прощания, чем приветствия.

Не волновало и то, что было «до», такое тяжёлое, окрашенное в серые оттенки.

Разве что они волновали друг друга?

Well you look like yourself

Да, ты похож на себя,

But you're somebody else

Но ты — кто-то другой.

Only it ain't on the surface

Только изменения не на поверхности.

Well you talk like yourself

Ты говоришь похоже на себя,

No, I hear someone else though

Но нет, я слышу кого-то другого.

***

Я так ненавижу вокзалы. Знай.

Ненавижу недострои.

Там наши души уснули в моменте навсегда.

На вокзал одноклассники приехали за пятнадцать минут до отправления поезда, еле успев докинуть в сумку какие-то футболки на случай «если в Воронеже будет жарко», пару толстовок на случай «если в Воронеже будет холодно», домашние штаны, тапки, кучу маек, шорт, книжки, которые весили больше, чем сам Антон, и, конечно же, пепельницу, ставшую уже настолько родной, что не забрать её было бы кощунственно.

На самом деле причина была в другом — Наталья могла в любой момент смотаться в Питер, и пепельница, валяющаяся вместе с окурками на подоконнике, её вряд ли порадовала бы, хотя женщина в общих чертах догадывалась о вредных привычках сына.

Елена несколько раз звонила Арсению, чем до безумия напрягала новичка, и он сам начинал нервничать, учитывая, что Попова дома не было уже два дня, и объясняться с матерью он не особо хотел.

Они медленно шли по перрону, иногда перебрасываясь взглядами.

Гудящие поезда, то приходящие, то уходящие, вызывали какую-то необъяснимую тревожность, которую не получалось усмирить.

Попов нёс пакет с вещами, которые не поместились в сумку, и изредка спрашивал у одноклассника, не нужна ли ему помощь. Тот только отворачивался, стараясь не смотреть в чужие глаза.

О чём думал каждый — оставалось загадкой. Может, вспоминали о всех тех фразах, которые так и не были сказаны, о словах, так и оставшихся лишь на бумаге или в мыслях, может, пытались смириться с тем фактом, что расставание обещает быть долгим, и оно же определит дальнейшее развитие отношений, может, ругали себя за то, что так и не смогли выяснить друг с другом, как теперь быть.

Арсений знал, что если позволит сейчас себе лишних эмоций, то потом обязательно пожалеет. Антон чувствовал, что для уныния сейчас не время и не место.

Оба понимали, что прощание — всего лишь этап, необходимый для того, чтобы встретиться снова. И так хотелось верить, что всё происходящее — ряд пусть и нелёгких, но нужных событий, ведущих к чему-то хорошему, а не к очередному разладу. Очень хотелось. Только в голову лишний раз лезли ремарковские строчки, заставляющие раз за разом прокручивать одну и ту же мысль:Прощание тяжело, а возвращение иной раз ещё тяжелее.**

Они знали, что поезд уже подан. И медленно шли к двенадцатому вагону по пятой платформе Витебского вокзала, уже ни на что не надеясь и даже не стараясь лишний раз взглянуть на часы. Одноклассники знали, что успевают, и осознавали, что специально подгадали время так, чтобы не оставить минут для глупых прощаний. Они не хотели сжимать друг друга в объятиях, которыми не смогли друг друга удержать.

Женщина, бросающаяся на шею своему мужу в тихих рыданиях, добавляла ещё большего драматизма во всю нескончаемую череду каких-то терзаний на этом чëртовом вокзале. Ребенок в жёлтой панамке, которого держал дедушка и нежно гладил его по голове, почти не улыбался, будто бы тоже понимал, что увидятся они не скоро. Даже лабрадор, которого вела хрупкая девушка в белом платье, как-то слишком тихо скулил для такой большой собаки. Молодой человек протянул ему руку, а в ответ — мягкая лапа упала на кисть, а мокрый нос ткнулся в плечо парня.

Наверное, это уже был вокзал не для двоих, а для целой толпы людей, тяжело переживающих разлуку. В этот вечер поездов будто бы больше не приезжало, они только уходили. Как и плачущие лица молча растворялись в толпе.

— Арсений, — галдёж и стук колес разрезал знакомый голос, — куда ты летишь, мы уже пришли, — Шастун дёрнул его за рукав толстовки.
— А? — он обернулся, наблюдая слегка обеспокоенного Антона, который уже разыскивал паспорт и билеты в своем шоппере. — Прости, задумался.

— О чём?

Но вопрос так и остался без ответа.

Новичок поздоровался с проводником, тот вежливо ему улыбнулся, просканировал билеты, ещё раз глянул имя и фамилию и попросил проходить в вагон.

— Место номер двадцать, нижнее, плацкарт, прошу, — мужчина помог поднять тяжёлую сумку, — провожающие должны будут выйти минут через десять, имейте в виду.

Попов косо на него посмотрел, будто не желая лишний раз слышать, сколько им осталось.

Антон протиснулся в узкий коридор, выглянул из-за двери, попросил одноклассника подождать на платформе, а сам с вещами и пакетом быстро пошёл к своей полке, чтобы успеть закинуть багаж, пока люди не начали застилать постель и просить «разместиться поскорее».

Арсений знал, что курить на вокзале — опасная затея, тем более если речь идёт о Витебском вокзале, но иногда даже он нарушал правила. Отойдя от таблички «не курить» на приличное расстояние и оказавшись рядом с дымящими носильщиками, он практически успокоился, надеясь на то, что сейчас из-за угла не вывернет полиция, требующая заплатить штраф.

Проводник двенадцатого вагона на него косо поглядывал, даже не скрывая своего возмущения, но высказывать претензии не решался, поскольку на вход в вагон выстроилась целая очередь, которую нужно было вовремя впустить вовнутрь.

Шастун вылетел через минут пять, весь запыхавшийся, но вполне довольный. То ли новым фирменным поездом, то ли тем, что успел до того самого объявления: «Просим всех пассажиров занять свои места».

— Я... — Арсений схватил его за руку, кидая полусгоревшую сигарету себе под ноги и туша ее кроссовком, — короче, давай отойдëм, пока есть время.

Времени уже почти не было.

— Бля, я тебя прошу, только без слëзных прощаний и пожеланий хорошей дороги, — Антон пытался сохранять более-менее адекватное выражение лица, но его губы снова неприятно подрагивали, а внезапный напор куратора будто объяснял то, что тот так и не смог пересилить себя и остаться в своём напускном безразличии.

Попов завёл его за угол ларька с продуктами, у которого почти никого не было, и аккуратно опëрся о стенку, пытаясь что-нибудь сделать со своими эмоциями.

— Тогда просто позвони или напиши, как приедешь, и, если будет время, сообщи, что с продажей дома, — Арсений городил какую-то абсолютную чушь, не имеющую ничего общего с тем, что он действительно хотел сказать.

И Антон это чувствовал. Он ясно ощущал лёгкое дрожание кистей одноклассника, разглядывал его нахмуренный лоб, и теперь пытался поймать бегающий туда-сюда взгляд.

— Арс, — это сокращение до сих пор разбивало куратора на куски, потому что он помнил, что новичок до сих пор считал красивой только полную форму имени, а эту использовал только в определённые моменты, — что вообще происходит? — оба тяжело вздохнули. — Ты говоришь сейчас, как моя мама, которая просит скинуть ей смс-ку, что я доехал, жив и здоров, — Попов наконец-то поднял на него глаза, — нахер сейчас вообще о доме этом чëртовом вспоминать? У нас осталось минут семь и это ещё с условием, что в вагон мне придётся бежать. Скажи сейчас, что действительно хотел, иначе я спрошу напрямую, — Шастун наклонился ближе, сокращая расстояние.

Куратор не знал, как поступить, не знал, стоит ли говорить то, что собирался.

Не знал, не сломает ли он своей излишней искренностью то, что и так было разнесено в щепки.

— Ну давай без молчания, — Арсений положил голову на плечо Антона, заставляя его резко сменить тон, — слышишь? — новичок коснулся мягких тёмных волос. — Ты будто не ты со вчерашнего дня, думаешь постоянно о чём-то, даже пока мы ехали сюда, постоянно выпадаешь из реальности, — оба подошли друг к другу чуть ближе.

— Да ëб твою мать, — Попов закрыл глаза руками, всё сильнее вжимаясь в грудь новичка, который практически не предпринимал никаких действий.

Только тяжело дышал и ждал ответа, слегка дотрагиваясь до свисающих прядок.

— Арс, — с третьей платформы отошёл поезд в Москву, заглушив стуком колес любые звуки, — время.

Попов подтянулся к уху Шастуна, словно боясь, что потом придется повторять ещё раз.

— Я в Москву уезжаю на всё лето.

Антон аккуратно оттолкнул куратора в сторону, ошарашенно поглядывая на него.

— Подожди, а мама? — он обеспокоенно поглядывал на часы.

— Я к отцу.

— Чего? — теперь у новичка на лице одна эмоция перекрывалась другой каждую минуту. — Ты же говорил, что вы не общаетесь? Что успело поменяться?

Повисло тихое молчание на шумном Витебском вокзале.

— Это долгая история, но мы недавно восстановили контакт, хотя мама до сих пор против, — Арсений запнулся, думая, стоит ли ещё что-то сказать. — Мне, наверное, нужно было тебе об этом сказать раньше.

Они смотрели в глаза друг другу, плохо понимая, что нужно говорить дальше.

— Нет, не нужно, — Антон отдëрнул руку Попова, закатывая глаза, — не знаю, когда всё полетело в пизду, но мы имеем то, что имеем: я не посчитал нужным сказать тебе о делах в Воронеже, ты не посчитал нужным рассказать про отца и свой отъезд, — Шастун снова говорил раздражëнно, выплëвывая слова, но сдерживать себя он уже не мог, — просто какие тогда могут быть у тебя претензии ко мне о том, что я что-то скрываю и не обращаюсь за помощью, и какие претензии могу предъявлять тебе я о твоём недоверии?

Одноклассники в эту секунду осознавали одно: именно поэтому они не заводили никакие разговоры все два дня, будто пытаясь сохранить приятное ощущение от встречи.

Без излишних откровений, которые, как всегда, ведут к обвинениям или конфликтам.

— Это не одно и то же, Антон, — они недовольно переглянулись.

— Ты всё равно принял решение уехать к отцу, так какая разница, скажи мне, пожалуйста, в Питере я буду или укачу в Воронеж, зачем просто все эти слова были? — парень демонстративно взмахнул руками. — Кто мне тряс по поводу того, что защищать близкого человека от лишних переживаний недоговариванием или враньëм — ëбнутая затея, кто говорил, что отдаляться в сложных ситуациях — херовый вариант, вроде бы ты, — он ткнул пальцем однокласснику в плечо, — по-моему, одно и то же, Арсений.

— Я после нашего разговора по телефону решился на Москву, — показалось, что у Шастуна померкли глаза в секунду, — все два дня я и думал о том, как вся эта ситуация будет выглядеть, если я расскажу.

Новичок коснулся его ладони своими пальцами, словно лишний раз намекая, что как бы больно не было, он понимает.

И это понимание медленно убивало.

— Блять, что должно было произойти, чтобы всё так сломалось, — Антон будто озвучивал свои мысли вслух, совершенно не ожидая на них ответа, — типа, мы оба с заморочками, но раньше не было так сложно, и у меня не было ощущения, что отношения летят в пизду, — Попов молчал, поднимая глаза к небу, — сейчас какой-то нескончаемый круг вранья, я просто не понимаю, почему нельзя было остановиться на том моменте, когда мы чё-то выстраивали, весной, например, когда не знали лишнего друг о друге и радовались жизни, — Шастун понимал, что он и сам лгал, когда говорил, что лучше бы всё не доходило до определенной грани.

Новичок был готов снова и снова переживать чужую боль, лишь бы чувствовать, что Арсений рядом. Не потому что ему опять хотелось помочь однокласснику, а потому, что без полноценного присутствия этого человека в жизни вся реальность становилась недостаточно «какой-либо». Антон мог подставить любое прилагательное, как хорошее, так и не очень, и каждое бы объяснило «недостаток Арсения в жизни Антона» (и наоборот). Попов чувствовал фальшь в этих словах, но не сопротивлялся, потому что знал, что, возможно, это было последнее, на что хватало новичка в финальном диалоге перед отправкой поезда.

— Говори прямее: «почему нельзя было остановиться на том моменте, когда тебя сделали моим куратором и ты потащил меня на Петроградскую, а я зачем-то ещё и согласился», — на вокзале раздался сигнал и гнусавый голос объявил, что до отправки поезда «Санкт-Петербург-Воронеж» остаётся пять минут. — Теперь мы в этой луже, и оба уезжаем, нихера ни в чём не разобравшись, замечательно.

Они коснулись друг друга носами, всё ещё выдерживая злосчастное расстояние.

— Я не это имел в виду.

— Знаешь, надо было тебе ещё дополнить: «как фигово, что мы вообще познакомились, сейчас бы не было всей этой хуйни», — Арсений и сам не знал, зачем провоцировал, но чужие пальцы, резко впившиеся в шею, в секунду добавили отрезвления.

Антон слегка ослабил хватку, касаясь губами подбородка и говоря практически шёпотом.

— Знаешь, мы — чёртовы зеркала, — Попов почти не дышал, — защищаться агрессией, когда больно — заебись вариант, — новичок дотронулся пальцем до чужой шероховатой щеки, — я чувствую сейчас то же самое.

— Мне так хочется послать тебя, ты бы знал, — и тишина.

Даже второе объявление об отправке, казалось, объявили шёпотом.

— У тебя есть только один вариант — послать меня в Воронеж.

Шутки шутками, улыбки улыбками, а глаза так и остались до мерзости грустными, в глазах так и остались осколки, медленно разрезающие веки. И поцелуй последний остался каким-то смазанным, неправильным, слишком импульсивным. Прощальным, ровно таким, когда целуешь, зная, что ещё долго не сможешь коснуться этих губ, понимая, что если сейчас не запомнишь ритм чужого дыхания, то потом будешь мучаться, пытаясь вспомнить.

Одноклассников мало волновали люди с чемоданами, которые бежали по платформе, расталкивая каждого встречного, бабушки с тележками, носильщики с горой сумок, полицейские, чинно разгуливающие около металлодетекторов.

Они даже не целовались, скорее на ощупь касались друг друга, понимая, что это — итог вовремя несказанных слов, вовремя несделанных поступков, вовремя не выявленных чувств.

В застывшем поцелуе пульсировало и застывшее время. Щеки наливались алой краской, пока часы выбивали «две минуты до отправления».

— Иди, Антон, тебе пора, — Арсений отстранился первым.

Но так и не договорил.

Я знаю, что тебе нужно, тебе пора. Так всегда происходит, что те, кто нужен, с кем сблизился, кто стал действительно дорогим человеком, кого понимаешь — уходят или уезжают.

В жизни Попова так происходило всегда. Кажется, нужно было уже давно привыкнуть.

Но почему-то этим вечером на этом чëртовом Витебском вокзале о «привычке расставаться» не было и речи.

Антон крепко обнял одноклассника, наблюдая бессменный знакомый жест, — поднятая голова и поджатые губы говорили только о том, что эмоции сдерживать уже не получалось, а слегка влажные ресницы как бы намекали, что сдерживать уже и нечего.

— Прощай, — Попов коснулся губами щеки и развернулся, чтобы, наконец, быстро дойти до входа в метро.

Но его руку дëрнули.

— Нет, Арсений, — пауза, — до свидания.

Антону всегда казалось, что «до свидания» отзывается какой-то нежной грустью и надеждой, а «прощай» — звучит коротко и безвозвратно.

Наверное, эта фраза и объясняла всё, что происходило между одноклассниками: кто-то слышал короткое «прощай», а кто-то верил в родное «до свидания».

Я ненавижу вокзалы и поезда

Они так часто забирали близких у меня навсегда

У тебя за окном море, у меня дым грязной столицы

У тебя падают волны, у меня не летают птицы

Скоро ты забудешь имя моё

И рядом с другим в улыбке будет сиять твоё лицо

И знаешь, на вокзалах я понял одно

Что жизнь это точка, а никакое не кольцо

Поезд уедет и на перроне останусь только я

Ну почему он не забрал с собой мою печаль

Поезд уедет и на перроне останусь только я

Я совру, сказав, прощаясь, что мне ничего не жаль

***

Слов моих сухие листья ли

заставят остановиться,

жадно дыша?

Дай хоть

последней нежностью выстелить

твой уходящий шаг.***