Красивое имя,Арсений..

***

Антон новичок (18:49)

прости, что выпал из социальных сетей и вообще отовсюду

Антон новичок (18:53)

дома много проблем

Антон новичок (19:00)

позвони вечером, надеюсь, поговорим

Сухо. Скомкано. Холодно. И как-то совсем не в стиле Антона.

Арсений пытался около пяти минут прийти в себя, только очнувшись после того, как вырубился в середине дня, потому что всё утро разбирался с мамиными документами и своими материалами для редакции, да и просто нормально не спал последнюю неделю.

Сначала парень игнорировал вибрирующий телефон, потом он материл того, кто ему написывал, а потом долго не мог понять, не ошибся ли смартфон и не перепутал ли имена контактов.

От Шастуна не было ни одного звонка и ни одной смс-ки за эти одиннадцать дней.

Арсений считал.

Кажется, он медленно сходил с ума всю эту неделю, проходя каждую стадию от отрицания до принятия неизбежного. До последней Попов так и не дошёл. Его хватило лишь на отрицание.

Почему-то плохо верилось, что на этой ноте должно начаться лето и должны закончиться так и не построенные отношения.

Почему-то плохо верилось, что так выглядит финал. Какой-то неправильный, но финал.

На губах потом ещё долго чувствовался вкус дешёвого вина, на толстовке до самой стирки — чужой запах, а пальцы, сжимая ночью простыню всё сильнее от раздирающей боли изнутри, когда даже не заплакать и остаётся лишь скулить, пальцы будто ощущали последние касания.

Арсений поначалу часто представлял себе ситуацию, которая может стать последней точкой, обрушившей их с Антоном общение. Иногда он даже в своих мыслях чётко расписывал, когда конкретно всё должно рухнуть: день, время, месяц, чуть ли не погодные условия. Вариантов было много, а учитывая постоянные стычки и непонятные конфликты из ничего, список вариантов расширялся стабильно каждые несколько дней.

Попов привык за годы дружбы с людьми продумывать, что в будущем станет причиной разрыва: предательство, переезд, смена рода деятельности, ссоры с родителями, разные интересы. По сути, парень изначально подходил к новым отношениям с большим недоверием, а если у него даже и получалось что-то с кем-то построить, то всё равно ничего не доходило до хотя бы какого-нибудь уровня искренности, потому что «всё, что угодно, может спровоцировать привязанность».

Кто же мог подумать, что тот самый Арсений, панически опасавшийся новых взаимоотношений и постоянно продумывающий, как эти «в теории возможные отношения» рухнут, теперь будет панически бояться лишь одного — потерять единственного человека, с которым он был не согласен вообще что-то заканчивать.

С которым он больше не представлял ситуацию, которая станет последней точкой.

За эти полгода количество ссор, скандалов, конфликтов достигло какой-то невероятной отметки, но почему-то «последней точки» так и не случилось.

И Попов не хотел верить, что отъезд новичка — она и есть.

Он не хотел верить, что на чёртовой ноте недоговорëнности можно разбежаться по разным углам, а потом, чёрт пойми, увидеться ли вообще с тем, кто дороже, наверное, всего. Об этом Арсений не хотел думать и вовсе. И именно поэтому не знал, сможет ли позвонить, сможет ли услышать этот голос спустя неделю молчания.

Сможет ли выдержать, если этот голос скажет: «Я возвращаюсь обратно в Воронеж».

Сил хватило только ответить что-то вроде «Хорошо, позвоню» в смс-ке, а потом молча зарыться носом в подушку, медленно сгорая от ощущения приближающегося пиздеца. Кажется, надо было радоваться, что Шастун хотя бы не решил в очередной раз уйти от разговора, да не просто уйти, а уехать в другой город, и даже сам предложил созвониться. Но вот только радоваться не получалось. И было непонятно, не растерял ли этот навык Арсений на этой неделе окончательно.

Выпускной прошёл как в тумане, последний звонок Попов не помнил от слова «совсем». Как он закрывал год и как сдавал окончательную вëрстку в редакции — тоже осталось размыленными воспоминаниями. После 26-го числа мир и вовсе схлопнулся до какой-то сюрреалистической картинки, где, кроме собственной комнаты с постоянно закрытыми шторами и знакомого балкона, не существовало вообще ничего.

От коттеджа парень и правда отказался, чем удивил не только одноклассников, но и Павла Алексеевича. Тот намеревался поговорить с мамой ученика, думая лишь о том, что та, вероятно, проявила излишнюю строгость. Ему и в голову не приходило, что далеко не всё упиралось в родительские запреты и наказания за не самое успешное окончание года. Добровольский знал о нюансах отношений Арсения с матерью и сам был свидетелем их конфликтов. Не раз на переменах он выдëргивал ученика, чтобы спросить, всё ли дома нормально, если Елена в очередной раз присылала огромное письмо с просьбой «поставить сыну мозги на место». Но ещё педагог знал, как многое мальчик мог простить. И как много вины он мог взять на себя. Потому все слова Попова о том, что «всё в порядке, я сам виноват» он обычно перепроверял и, найдя подходящий момент, всё-таки вызывал парня на диалог, выясняя какую-никакую правду. В этот раз произошло практически то же самое, и Павел Алексеевич, увидев отказное заявление Елены в папке, практически сразу же решился обсудить всё с женщиной. Он надеялся пообещать ей, что возьмёт «шефство» над Поповым, надеялся предложить более усиленную подготовку к ЕГЭ и свою помощь с предметами для парня. Но здесь была одна загвоздочка. Арсений, узнав о намерениях в одном из последних разговоров с Добровольским, бросил твёрдое «нет», заявив тем самым, что решение о том, чтобы никуда не ехать, было принято им в том числе.

Павел Алексеевич свои границы перешёл уже давно.

По отношению к этому мальчику точно.

И его волновало уже даже не то, что Арсений решил не ехать, а то, что он так и не обозначил причины. Так и не объяснил, что с ним происходило все последние школьные дни: почему на репетициях почти не соображал и только чётко выполнял указания постановщиков, почему на официальной части своего выпускного выглядел так, будто бы его убили вчера, но тело почему-то ещё передвигалось, а мозг кое-как работал. Хотя в последнем классный руководитель был не уверен.

Как позже Добровольский выяснил у своих учеников, Попов не собирался и на неофициальную встречу с ребятами в честь окончания школы. Мало того, что парень категорически отказался приезжать в кафе после последнего звонка, чтобы собраться с одноклассниками и Павлом Алексеевичем и обсудить планы на лето, как они, по традиции, делали каждый конец года, так ещё и практически сразу он сказал Диме «нет», когда тот его пригласил на шашлыки.

Катя пыталась дозвониться Антону и обсудить, что происходит с ним и почему он настолько резко «уехал куда-то с семьёй», как пояснила Оксана. Её волнения, в общем-то, были не напрасными, учитывая, что во время выезда на природу она случайно столкнулась с Ирой в раздевалке, и та первая задала вопрос о том, что случилось с «этим вашим Арсением» и почему он начал мотать гулянки с классом, хотя раньше за ним такого не замечалось. Девушки вкратце обсудили «сложный жизненный период одноклассника», стараясь не особо перелопачивать чужие проблемы. Кузнецова пересказала их с Поповым последний диалог, спрашивая у Добрачëвой, не сделала ли она хуже. Катя впервые обратила внимание на то, что Ира умеет сопереживать кому-то и даже волноваться, что сыграла в одной истории какую-то значимую роль, сама того не желая.

Ближе к вечеру, отойдя вместе с Димой от костра, Катя пояснила парню, почему она весь день ходила загруженная, и, предоставив ему пару своих сопоставленных фактов, взволнованно сделала вывод о том, что если Попов так и продолжит не отвечать на звонки и сообщения, то придётся подключать Добровольского или самим ехать к нему домой. Позов был не в восторге от идеи одноклассницы, объясняя ей, что, если Арсений выбрал такую модель поведения, значит, сейчас его лучше вообще не трогать, а её переживания, как минимум, выглядят слишком драматично. На этой ноте они чуть не рассорились, но вовремя успели прийти к компромиссу, решив для себя, что Попов уже давно стал для них кем-то более значимым, чем «нелюдимый мальчик из класса» и что о помощи он сам никогда не попросит. В особенности, если помочь в той ситуации, которая складывалась, кажется, было невозможно.

Дима, хоть и не обладал таким уровнем эмпатии, как Добрачëва, сам прекрасно понимал, что Арсений и Антон — это словно два графика, показатели которых зависят друг от друга, и когда случается что-то с одним, значительно страдает и другой. Позов это понял ещё после Солнечного, а окончательно осознал весь масштаб пиздеца в столовой, увидев ужасно взволнованные глаза Шастуна, который так отчаянно пытался прикрыться маской полной холодности и незаинтересованности, что было даже тошно смотреть.

Позова не заботили чужие отношения, его заботил Арсений, от которого он так давно не слышал простой фразы «Поз, ну-ка рассказывай, как жизнь». Одноклассники прошли вместе длинный путь, от первого класса и вплоть до старшей школы, кажется, узнав друг о друге слишком многое. Они сами не заметили, как стали чуть ли не родными людьми. Оба стали осознавать, что уже прошла эпоха подростковых драм и начался длинный период выстраивания взрослых взаимоотношений. Так Попов для себя понял, что отвечать агрессией на поддержку — как минимум, неуважение, а лишний раз можно и не грубить тому, кто обладает «тонкой душевной организацией». Конечно, они с Позом друг друга стебали систематически, и, разумеется, обоим было безумно сложно уживаться вместе, но вступив в более зрелый период своей юности, оба смирились с тем, что друг без друга им сложно. Арсению сложно без опоры, Диме сложно без человека рядом. Многому поспособствовала Катя, которая ещё в прошлом году поглядывала на Попова, пытаясь выяснить, что же с ним происходит и откуда он весь из себя такой.

Как говорится, переглядела.

Арсений знал, что за него волновались, только вот принять этого он не мог совсем.

Потому что не привык. Потому что слишком привык тянуть всё сам. Потому что давно выстроил злостную модель, где «я справлюсь со своими проблемами сам и не хочу, чтобы мою слабость кто-то видел». Но во всей этой истории была одна проблема — его слабость маячила последние полгода постоянно где-то рядом.

И эту слабость уже разглядели все, кому нужно было.

Арсений обещал себе, что в июне обязательно предложит Кате и Диме встретиться, чтобы рассказать, что к чему, и, вероятно, ошарашить их внезапным возобновлëнным общением с отцом и возможной поездкой в Москву.

Только июнь уже наступил, а Попов так в руки себя и не взял.

Мама, наконец-то заслужившая несколько выходных в конце весны, несколько вечеров подряд молча заходила в комнату сына, наблюдая каждый день одну и ту же картину: погашенный свет, выдернутый из розетки ночник, закрытые шторы и тишина, смешанная с еле слышной музыкой из наушников мальчика, валяющегося в кровати под пледом и обложившегося подушками.

Она сначала пыталась вести какие-то диалоги, конфликтовать из-за того, что «сын бездельничает», но вскоре даже перестала кидать претензии о том, что «её игнорируют» и перешла на сухие вопросы: «ты ужинал?», «есть будешь?», в ответ ей обычно отрицательно мычали.

После нескольких дней заточения в собственной комнате, Арсений даже решился выйти прогуляться. В общем-то, мысли у него развеять получилось, но вот отделаться от маминых комментариев по приходе домой — нет. По итогу, она всё-таки допекла парня бессмысленными диалогами о том, что «надо больше двигаться, тогда всё хорошо будет», «хватит грустить, погуляй с друзьями», и спровоцировала очередной скандал, где Попов пытался около часа выдумать причину, по которой «ленится и ничем не занимается». Единственным, более-менее отрезвляющим аргументом, парню показалась история о том, что он так много работал и учился за весь год, что теперь может позволить себе несколько дней отдыхать. Но Елена это слушать не хотела вовсе.

Финальным аккордом этих тиранических наставлений стало простое «ну какие у тебя могут быть проблемы, что ты так убиваешься, — в твоём возрасте моей самой большой проблемой была несчастная влюблённость», а, ну и в заключение «это всё, потому что ты вырос безалаберным». Находясь и так в состоянии дикого надрыва, Арсений сам и не заметил, как выпалил матери целую речь о том, каково терять друзей, которые уезжают в другой город, и непонятно, вернутся ли.

Удивительно, но имя «Антон» на женщину подействовало как хорошее успокоительное. Услышав об этом «замечательном талантливом мальчике», она даже несколько минут сопереживала сыну, что такой удивительный друг уехал непонятно насколько, ну а потом сменила свою пластинку на «теперь даже некому на тебя положительно влиять, некого тебе больше портить».

Собственно, Елена от «Сенечки» временно отстала, как вышла на работу, и теперь предпочитала с ним разговаривать только утром, выдавая поручения и лишний раз подмечая, что «отдых надо закачивать и пора заниматься каким-то делом». Собственно, Попов и пытался заниматься делом — например, не сдохнуть, живя в полном непонимании того, что произошло за последний месяц между ним и Антоном, и какого хера тот просто умотал в Воронеж «по семейным делам», даже не потрудившись его об этом уведомить.

Ах да, фразы «Это моя последняя возможность» было определённо недостаточно, чтобы объяснить свои планы на будущее.

***

Вместо того, чтобы отмечать замечательное первое июня вместе со своими одноклассниками, которые процентов девяносто — пошли гулять на Дворцовую и смотреть концерт в честь «праздника детей», Арсений полвечера пытался подняться с кровати и пойти сделать себе кофе, чтобы хоть как-то привести себя в порядок.

Кофе в его рационе теперь значился и на завтрак, и на обед, и на ужин. Чередовал он его с апельсиновым соком, который приносил хоть какую-то радостную нотку в безрадостные дни. Есть он особо и не ел, но чтобы существовать, игнорировать мамины сырники, блины, овсянку, каши и всё, что она запихивала в него утром, — он не мог. Потом женщина уходила на работу и становилось попроще. Перекусы по типу бутербродов с сыром или, если были силы, тушëных овощей, считались уже чем-то обыденным. Ну и да, вместо полдника у Арсения в расписании всегда стоял перекур.

Он сам и не заметил, что курить стал меньше, но вместе с этим и выползать на белый свет он стал меньше.

За эту неделю, от последнего звонка и вплоть до первого июня, на улицу парень выходил либо потому, что его впрягала мама «сходить за продуктами», либо потому, что надо было уйти из дома подальше от скандалов.

Июньским вечером Попов, кроме вылазки на кухню, теперь планировал организовать себе ещё поход и в душ. Всё-таки вода снимала тяжесть, и парень тешил какую-то надежду, что вместе с потом, грязью и пылью, с него смоется и ощущение безвыходности.

Но чем дольше Арсений стоял под ледяным душем, тем дольше он боролся со шквалом эмоций, которые он стабильно забивал в себе последние дни. Парень иногда бросал глаза в сторону бритвы, иногда вспоминал о валяющихся в шкафчике ножницах, а потом вспоминал, что прошли времена, когда он справлялся таким способом с внутренней болью.

Он думал, что было бы слишком банально сдасться своему прошлому так просто, отпуская себя с головой в то, от чего так долго бежал.
С чем боролся. С чем справился.

Было бы просто неправильно вернуться к тому, от чего Арсений новичка пытался спасти.

Попов много думал, сидя голой жопой в ванной и наблюдая за тем, как на него льются струи воды. В особенности он думал о вчерашнем разговоре с Добровольским. Он всё никак не мог смириться с тем, что Павел Алексеевич, пока ответов не добьётся (разными способами он это проделывал, не только пытаясь аккуратно выведать у ученика, что происходит на самом деле, но и вполне агрессивно требуя объяснений), не успокоится. И этот разговор днём по телефону несколько раз заставил Арсения убедиться в том, что врать классному руководителю — бесполезно. Пришлось рассказать, что мучает, а ещё пришлось услышать банальное «ты только не нервничай» и ублюдское «мама Антона спрашивала, могут ли они опоздать на первое сентября». Собственно, ещё и поэтому Попов провёл бессонную ночь, размышляя о том, что вчера он пытался смириться с тем, что с новичком они не увидятся ближайшее время и так и не обсудят всё, что произошло, а сегодня Арсений уже молча подходил к решению — спокойно принять мысль, что Шастун, возможно, укатил в Воронеж на всё лето.

Попов, может и был чёртовой скульптурой, не показывающей ни одной эмоции, и срывался крайне редко, когда совсем доходил до ручки, но Добровольский знал, что скульптуры тоже умеют чувствовать. И им тоже бывает больно. А в голосе своего ученика Павел Алексеевич в том телефонном разговоре слышал если не надлом, то определённое дрожание точно.

Если бы двадцатилетнему Паше Добровольскому сказали, что однажды он будет так впрягаться за одного из своих учеников, он бы не поверил. Если бы шесть лет назад учителю русскому и литературы сказали, что он продолжит так впрягаться за некоторых ребят, он бы просто кивнул в знак подтверждения.

Арсений был не первый, ради кого педагог был готов жертвовать своим личным временем, собой, переходя грань отношений «ученик-учитель», но Арсений был последним. Добровольский чувствовал, что этот парнишка — его последняя возможность измениться самому, выполнить свой долг, как настоящего учителя. Однако цель была несколько крупнее, чем «стать лучше», цель была — помочь такому взрослому, но такому юному мальчику сделать шаг вперёд, а не оставаться в капкане страхов, сомнений и навязанных комплексов. Павел Алексеевич давно разглядел в Попове то, что тот сам в себе отрицал.

Кто бы знал, почему учитель так переживал. Причем даже не за своего сына. Даже не за медалиста. Просто за одного мальчика, кажется, такого же мальчика, как и остальные дети, которых приходилось обучать. Мальчика, который однажды, сам того не осознавая, помог своему учителю сделать шаг и больше не стоять на месте, решив, что это — пик развития. Всё, что оставалось Добровольскому, — отплатить тем же.

Арсений видел в классном руководителе опору.

Именно то, чего ему так не хватало годами. И именно то, что он получил в самый сложный период своей жизни.

Учитель проговорил долгих полтора часа со своим учеником, успокоив его после того, как услышал целый монолог о том, как страшно терять дружбу. Наверное, другого человека Добровольский бы просто пожалел, а с Арсением нужно было либо «по-взрослому», либо никак. Потому жалости места в их диалоге не было, но и на сухой базар никто не переходил. Всё-таки педагог учитывал, что разговаривал с подростком, и ляпнуть что-то по типу «не драматизируй, всё нормально» было бы фатальной ошибкой. После получаса взволнованного разговора Павел Алексеевич понял, как Попов воспринимает происходящее, и единственным выходом из этой ситуации классному руководителю показалось не только проявить заботу к парню, но и убедить его в том, что только поговорив с Антоном, он сможет либо подтвердить свои догадки о том, как всё плачевно, либо не подтвердить. И только с полученными фактами можно будет работать — пытаться принять неизбежное. В общем, Добровольский напомнил Арсению ещё и о том, что он собрался в Москву, и что так, что так, куратор и новичок не смогут провести всё лето вместе.

Попову, конечно, стало легче. Временно, но стало.

Он даже в какой-то момент задумался о том, что проблему он себе нарисовал.

А потом его разбудили несколько сообщений, которые приходили с сопутствующей дикой вибрацией, и вследствие некоторых наблюдений было выяснено, что проблема вовсе и не нарисованная.

Выключая воду и сходя с бортика, Арсений даже не навернулся на белый кафель, чему действительно обрадовался, учитывая, что его водило от недостатка глюкозы, лактозы и остальных компонентов так, что полёт он мог бы совершить в любой момент.

Совсем ночью звонить Антону не хотелось, но и резко ворвавшуюся в комнату маму во время разговора тоже наблюдать не хотелось. Поэтому всё, что оставалось парню — дождаться звука открывающейся входной двери, быстро поужинать и ретироваться к себе, надеясь, что его больше никто не потревожит.

***

Во мне

Корабли

Во мне

Города

Во мне

Вся любовь

Во мне

Всё, что есть.

— Меня слышно? — знакомый голос в трубке устало переспрашивал одно и то же несколько раз, надеясь наладить связь.

— Слышно, — Арсений включил громкую связь и проверил, закрыта ли дверь.

Новичок неожиданно сбросил и перезвонил, но уже с запросом на видеосвязь. Готовился ли Попов к этому — определённо нет. Он не рассчитывал в ближайшее время даже голос Антона услышать, не то чтобы его увидеть. Когда Арсений стал больше думать об этом моменте, а не о том факте, что он непричëсанный, взъерошенный, в домашней одежде и вообще совсем не готов светить мордашкой, было ещё тем вопросом.

— Привет, — Шастун сидел на подоконнике в свободной футболке со слегка спущенным рукавом.

Глаза выдавали всё его состояние — поникшие, тяжёлые, взгляд потерянный и абсолютно несконцентрированный, синяки под глазами вновь фиолетовые, а лицо и вовсе ещё больше похудевшее. Пшеничные волосы при свете от жёлтого фонаря с улицы казались жёлтыми, а комната, отделанная деревом, создавала такое давящее ощущение, что и Антон на этом фоне выглядел более зажатым, чем обычно.

Он молча потянулся за чашкой с кофе, пододвигая телефон к себе поближе и устанавливая его где-то спереди, чтобы освободить руки.

Арсений тихо приоткрыл окно и, проверив, что свет во всей квартире погашен, а мама спит, спокойно поджёг сигарету.

— Уставший, — как-то тихо подытожил Попов, всем своим видом показывая, что просто хочет услышать, что произошло, и как они от пьяных разговоров о чувствах, пришли к тому, что оба вынуждены разговаривать по телефону, будучи за кучу километров друг от друга. — Привет.

Антон улыбнулся, смотря на то, как Арсений монотонно затягивается, даже не вглядываясь в экран.

— Злишься? — новичок сделал глоток, внимательно следя за реакцией одноклассника.

Тот пытался проигнорировать тот факт, что их диалог строился на односложных фразах, потому просто задумчиво отвёл взгляд и покачал головой.

— Как-то за одиннадцать дней и семь часов перестал, — Шастун даже вроде засмеялся, но так тихо и натужно, что выйти на шутку ни у одного из парней не получилось.

— То есть, почти не злишься, раз подсчитал даже часы.

— Ага.

— Совсем-совсем? — у Антона иногда включался режим «я ребёнок, я играю в дурачка», и Арсения это бесило сильнее, чем дебильные поступки одноклассника.

Его всегда бесило, когда серьёзные темы уводились в какую-то поверхностную ересь, и разобрать, что реально человек чувствует, было уже нереально.

Арсения определённо раздражала дурацкая привычка Шастуна не говорить прямо, что он всё ещё переживает из-за того, что куратор, мягко говоря, не очень доволен тем, как Антон последнее время проявлял себя в общении.

— Шаст, — тон Попова сменился довольно быстро, — а я должен за что-то конкретное злиться или в сумме? За твой пьяный бред возле моего дома? За то, что поставил перед фактом, что отказываешься участвовать в выпускном, и мне пришлось об этом узнавать вообще от третьих лиц? Или за то, что ты так и не удосужился написать мне хотя бы «я уехал», чтобы я не впадал в ступор после слов твоей соседки о том, что вы в Воронеже? Или, например, за то, что больше недели я себе места не находил, пытаясь понять, не сдох ли ты по дороге? — Арсений так ни разу и не взглянул на экран, равнодушно вглядываясь в пейзаж за окном.

— Можешь и по отдельности, и в сумме, — Антон сделал ещё один глоток и аккуратно подтянул к себе телефон, пока куратор не заметил ничего лишнего, — я просил тебя позвонить, чтобы мы просто поговорили, — голос звучал действительно обречëнно, — мы последний раз нормально разговаривали хуеву тучу времени назад.

— В твоём Воронеже не с кем, что ли, разговаривать?

— Да есть с кем, тут куча знакомых, только им не объяснишь всего, — Попов даже улыбнулся, но лицо суки определённо сохранял.

— А что им надо объяснять такого? Почему именно мне у тебя получится объяснить что-то важное, а другим нет? — одноклассник потëр веки. — Для начала, попробуй хоть что-то прояснить в той хуйне, что творится, а потом уже к объяснениям остального перейдëм.

Шастун тяжело вздохнул, облокачиваясь на стенку.

— Чувствую себя будто бы на допросе, да ещё и по делу об убийстве щенка.

Арсений цокнул, отвернувшись от камеры.

— Первая часть фактически верная, а если меня считать щенком, то и вторая тоже, — Антону почему-то было вообще не смешно.

— Чувство вины вызвать хочешь? — новичок ухмыльнулся, потягивая свой кофе.

— Мне не надо его вызывать, у тебя на лице все написано, — Попов слишком досконально изучил поведение Шастуна за последние пару месяцев, потому прекрасно понимал, когда тот чувствовал вину, когда — радость, когда — грусть, когда и вовсе злился. И сейчас он определенно испытывал первое.

— Сволочь.

— Ты тоже, — он вздохнул, — ещё та сволочь, Антон, — оба парня улыбнулись, словно возвращаясь к тому моменту, когда они ещё могли так стебать друг друга и не принимать это на личный счёт, — в любом случае, как бы сильно я сейчас на тебя не злился, мне всё равно нужны ответы, потому что я нихера не понимаю.

Шастун поправил плед в ногах и вернулся к наблюдению за Арсением, курящим у окна.

У того самого окна, у которого одноклассники так внезапно оказались в ту спонтанную ночëвку.

— Тебе вкратце?

— Как получится. Ты же поговорить хотел.

— Не один я, не пизди, иначе ты бы не взял трубку.

Раскусил.

— Давай мы пропустим обсуждения, кто из нас больший идиот, и сразу перейдëм к обсуждению того, как ты оказался в Воронеже в самом начале лета, например, — весь секундный радостный запал Антона резко спал, и он снова вернулся в состояние полной удручëнности.

Но он знал, что разговор нужен не только ему. Наверное, только это и радовало.

Что ещё не всё поломано.

— У этой поездки есть предыстория, потому что получился очень сложный май, — новичок на минуту завис, — и я не знаю, почему не сказал тебе о том, что всё стало как-то тяжело весной и у меня с мамой, и с родственниками в Воронеже, и общая ситуация резко ухудшилась... — новичок хотел ещё что-то сказать, но его перебили.

— Знаешь, — Попов, наконец, повернул голову в камеру, пытаясь скрыть свое раздражение, — ты прекрасно знаешь, почему не посвящал меня во всё, что у тебя там случалось, — послышался тяжёлый вздох, — мы не можем, видимо, без вранья разговаривать, — и это был даже не вопрос, а сухо вброшенный факт, — давай и эти твои размышления пропустим и сразу перейдëм к сути.

Антон недоумëнно повёл бровью и выпрямился.

— Не вру я тебе, — а глаза забегали.

— Два пластыря на твоей правой руке говорят об обратном.

Заметил.

— Хорошо, Мать Тереза, — Шастун вскипал, и Арсений, в общем-то, к этому был готов, — тогда ответь сам, почему я отгородил тебя от всего этого, — Попов отрицательно помотал головой, вынуждая новичка рассказывать самому, — предысторию, которая и повлияла на то, что происходит в итоге, ты и сам вспомнить можешь. Отсчитывай события с того момента, когда у нас общение чёрт пойми во что превратилось: тебе постоянно тяжело было, я в свои самокопания ушел, и вот тут ко всему неожиданно появились проблемы с продажей загородного дома, — куратор и не заметил, как непроизвольно закатил глаза. — Я много думал о мае, но чем бы ты тогда помог, когда только выяснилось, что ситуация пиздец? У нас и так не сладко всё было, ещё бы и над этим тебе голову ломать пришлось. Что бы ты сделал, если бы я тебя нагрузил тем, что мы пытаемся продать загородный дом в Воронеже, и я резко узнаю, что мне туда нужно ехать вместе с мамой, чтобы и со своей частью разобраться? — кажется, Попов добрался уже до фильтра, но сигарету тушить не спешил. — И ладно, я был готов тебе сказать о том, что уеду на пару дней, когда бы мы нормально поговорили, но, во-первых, после Солнечного мы вообще ничего особо не обсудили, а дальше одно за одним навалилось, а во-вторых, я не думал, что ситуация в Воронеже так обострится. А она обострилась реально пиздец как под конец весны.

— Антон, я вот просто не понимаю, ты же прекрасно знал, что если тебе нужна была какая-то элементарная помощь или поддержка, несмотря на все обстоятельства и в каких мы бы отношениях там не были, ты всегда мог просто мне написать или позвонить, потому что, ну, похуй, что там с нами происходит, если человек рядом нужен. Какой смысл было идти от обратного и, как ты там сказал, «отгораживать» меня от всех событий? В итоге ты просто припëрся пьяный под мой дом, — Арсений цокнул языком, снова отворачиваясь.

— Я припëрся пьяный к тебе под дом, когда узнал, что родственники моего отца, которые помогали этот дом моей маме строить, тоже заявили своё право на часть, соответственно, весь процесс продажи затянулся раза в три, потому что нас ещё ждёт суд, — Шастун сделал последний глоток, явно пытаясь успокоиться. — Меня поставили перед фактом, пояснив, что непонятно, когда мы вернёмся в Питер и вернёмся ли вообще, потому что без продажи этого дома окончательно перебраться в Питер будет практически невозможно, деньги-то немаленькие. Теперь этот вопрос встал ещё острее. Всё будет зависеть от того, сколько отсудят родственники, — Антон поставил чашку и протëр лицо ладонями. — Когда ты понимаешь, что можешь проебать, то делаешь глупости, понимаешь?

Арсений понимал.

Он хотел совершить такую же глупость вечером 20-го мая, предложив новичку встречаться.

— У меня голова не работала вообще, потому что рассказывать тебе о ситуации, как мне тогда казалось, уже было поздно, — Попов опëрся плечом о стенку, — и ещё личные загоны. Почему-то я был уверен, что разговаривать уже нет никакого смысла, потому что тебе это не надо... — его перебили.

— Антон, я вот слушаю и хуею, — таким злым Арсения увидеть можно было крайне редко, и вспухшие вены на чужой шее Шастун тоже видел крайне редко, — если я не смог пересилить себя и своё чувство вины и нормально общаться с тобой после выходки Серёжи, это же не означало, что «мне уже ничего не надо было», — новичок молча слушал, — наверное, мне стоило сделать шаг и вытащить тебя на разговор, и первому понять, что ты просто, как всегда, никому не позволяешь лезть в свои проблемы. Мне самому стоило догадаться, что у тебя какой-то очередной пиздец, и срастить, что не все твои проблемы связаны с нашими отношениями. Я злюсь, Шаст, потому что в последнюю нашу встречу твои обвинения были как-то слишком косвенно связаны с моими реальными косяками. И нормальному диалогу ты предпочел это — довести всё до ручки. Как бы там ни было, но я в жизни не поверю, что в трезвом состоянии ты мне сможешь сказать, что не уверен в том, умею ли я вообще чувствовать, — Антон по ту сторону недовольно закусил губу, пытаясь вспомнить, сколько херни наговорил в тот вечер. — И ты хоть сам понимаешь, насколько глупо сваливать все проблемы в одну большую кучу, чтобы в какой-то момент куча просто взорвалась? Ты не меня приехал обвинять тогда, ты эмоции приехал выплеснуть. Я сейчас это осознаю, но мы могли бы избежать и разрыва какого-то, и придуманного бойкота, и конфликтов, если бы ты просто сказал, что действительно происходит. Я не телепат и мысли твои прочитать не мог.

— Обвиняешь? — Шастун повернулся к камере, потирая переносицу.

Коротко и ясно.

— Ты прекрасно знаешь, что если и обвиняю я кого-то, то только себя. Мне стоило понять, что ты просто повторяешь одну и ту же ошибку, отстраняясь от меня каждый раз, когда сталкиваешься с проблемами. Раньше мне казалось, что ты отдаляешься только тогда, когда даёшь волю чувствам и потом гложешь себя за это, но, как я обнаружил, ты так делаешь в принципе всегда, — Арсений уселся на кровать, направляя камеру в свою сторону. — Я тоже привык со всем справляться в одиночку, но мне казалось, что это ты недавно мне говорил о доверии, и мы вроде как сделали большой шаг, — он отвёл взгляд, — вовсе не для того, чтобы резко обнаружилось, что, когда тебе понадобилась реальная помощь, когда люди должны держаться вместе, ты принял решение отдалиться. И ладно, если бы ты выбрал одиночество... — Антон хотел его перебить, но не получилось. — Я поговорил с Ирой. Она молодец, что была рядом с тобой.

— Даже так?

— Да, пока я маячил где-то сбоку, — вот и нотка обиды появилась.

— Арс, я пытался тебе объяснить, почему всё происходило так, как происходило, — Шастун наклонился ближе, притягивая плед за собой.

Попов молча закрыл глаза, откидываясь на подушки.

— Ты ещё скажи, что ты делал всё для того, чтобы защитить меня от лишних переживаний, чтобы обоим стало легче, — послышался тяжёлый вздох, — я мучился виной, ты тонул в своих проблемах. Заебись лёгкость! — он всплеснул руками.

— Нет, но в один момент мне казалось, что если мы станем перед моим отъездом меньше общаться, то мне будет проще и потом не придётся скучать, — теперь уже Антон активно пытался набрать в лёгкие воздух.

— И как, удалась твоя ëбнутая авантюра?

— Нихера, — и только лёгкая улыбка расползлась по лицу.

Арсений даже ухмыльнулся, зная, что сколько бы он не злился на новичка, стоило ему увидеть эту улыбку, и он готов был простить все.

К семнадцати годам Попов понял, почему говорят, что ради улыбки любимого человека можно отдать всё и даже больше.

Повисла какая-то неловкая тишина. Антон приоткрыл окно и слегка высунулся в форточку, доставая из кармана электронку.

Ту самую, которую когда-то отобрал у одноклассника.

— Я скучаю, — парень констатировал это настолько тихо, что Арсению сначала показалось, что ему послышалось.

— Что? Повтори-ка, — он приблизился к камере, вслушиваясь в звуки на другом конце провода.

— Я шестого числа приеду на пару дней в Питер, чтобы забрать ещё кое-какие вещи, а потом в Воронеж, и, скорее всего, на всё лето, — у Попова внутри оборвалась последняя ниточка надежды, — давай увидимся, — Антон устало уткнулся лбом в оконную раму, — и я скучаю. Моя авантюра провалилась.

Даже в маленьком изображении в углу экрана было видно, как у одноклассника в секунду спала маска стервозности и холодности и осталось оголëнное нутро — болезненно переживающее услышанное.

Горло неприятно сковало, а по телу прошлась мелкая дрожь.

Арсений ненавидел, когда его будто хватали за глотку, и уверенный тон медленно перетекал в шепот, а голос начинал мерзко дрожать.

— Тяжело, — он закрыл лицо руками, скрывая выражение лица от новичка, — это все пиздец как тяжело, Антон.

— Подними глаза, — Шастун смотрел внимательно в экран, изучая каждый изгиб тела одноклассника, — у тебя всё так же трясутся руки?

Констатация факта номер два.

Попов посмотрел на него исподлобья наполненными болью глазами.

Такими спокойными, отрешëнными, с двумя каплями воды где-то около переносицы.

Он ненавидел эту слабость. И сдерживал до последнего.

Он знал, что звонок закончится, и что-то переломается внутри.

Снова.

— Всё так же, — руки пришлось спрятать под одеяло.

— Пьёшь что-нибудь? — они смотрели друг на друга, будто игнорируя последние двадцать минут, — валерьянку, корвалол, что там ещё есть успокоительное. Может, витаминов не хватает? Сейчас лето, порешай там что-то со своим режимом.

— Афобазол, — он судорожно улыбнулся, — и эта херня не справляется.

Оба снова замолчали, уходя в свои мысли.

Антон молча потягивал электронку, Арсений втыкал в стенку, пытаясь собрать себя в одну кучу.

— А ты со своими синяками порешай что-нибудь, советчик хуев, — новичок засмеялся, чуть не подавившись дымом.

— Договорились.

— Давай ещё договоримся разобраться сами с собой, — Шастун знал, что имел в виду под этой фразой одноклассник.

— Паузу хочешь?

И никаких лишних загадок.

— Её.

И всё, что осталось в этой тишине, — свист машин под окнами и тихие звуки с улицы.

— Шестого числа поделимся результатами разборок? — Антон пытался не терять оптимизма, а глаза выдавали — в них стекло. — И проведи хорошо лето, независимо от исхода того, что мы с тобой там порешаем.

Проведи хорошо лето без меня.

— Поделимся, — он помассировал веки, — я ещё не уверен, надо кое-что решить с поездкой в одно место. Шестого, может, мне тоже придётся тебе желать хорошего лета.

— Без тебя?

— Удивительная дедукция.
И они смеялись.

А воду в глазах даже в темноте можно было разглядеть.

— Шестого и выясним, — Антон потянулся, чтобы сбросить вызов.

— Стой, — Арсений дëрнулся, будто забыв сказать что-то важное.

— Чего?

— Я не договорил, когда сказал, что мне тяжело... — парня перебили.

— Мне тоже без тебя тяжело, — новичок перешёл на шепот и уже почти не смотрел в камеру, чтобы лишний раз не увидеть чужие голубые глаза, — пока.

И связь оборвалась.

А дальше — остался только какой-то неприятный привкус грусти и неприятное ощущение тяжёлого удушения, когда от комка в горле и переизбытка эмоций перехватывает дыхание, и кажется, что ещё секунда, и заболит сердце от невозможности нормально продышаться.

Вы (00:20)

Пап, я приеду всё-таки на три месяца.

Вы (00:22)

Прости, если разбудил.

Телефон завибрировал практически сразу же.

Па (00:23)

Я на работе, не разбудил. У тебя всё в порядке, ты же говорил, что подумаешь?

Вы (00:23)

Уже подумал.

Па (00:24)

Позвони мне завтра днём, у тебя уже начались каникулы?

Такие решения надо принимать взвешенно.

Точно всё в порядке?

Отец чувствовал, что что-то не так, но Арсений определённо пытался писать непринужденно, словно все идёт как надо.

И получалось у него это херово, в особенности набирать буковки трясущимися пальцами.

Вы (00:25)

Я думал, что не останусь в Питере один, но всё изменилось, и я просто хочу уехать.

Ты же предлагал, я в итоге согласился.

У меня нет больше сил, Москва, может, что-то изменит.

Вы (00:26)

Я просто очень хочу уехать отсюда подальше, понимаешь?

Как можно скорее.

Олег отвечал сразу же, будто и не смотря на время.

Арсения трясло, и контролировать свои эмоции получалось всё сложнее.

Па (00:26)

Точно всё хорошо?
Я могу тебя сейчас набрать?

Ты дома?

И пути назад не было.

Вы (00:28)

Звони.

А через десять минут — телефонный звонок.

Звонок, с гудком, поставленным Поповым ещё в далёком феврале. «The night we met» он слушал, когда смотрел «13 причин почему», слушал её и когда шёл в школу, зная, кого там увидит, но ещё не зная, что однажды строчки из этой песни станут прямым объяснением всего происходящего:

И если бы можно было вернуть время назад,

Я сказал бы себе: «Не влюбляйся в него».

Проблема, пожалуй, была только одна.

Попов давно себе это сказал, а ещё и не забыл напомнить Павлу Алексеевичу, что к новичку он больше не привяжется.

Получается, соврал?

Мы дико влюблены

Нам по семнадцать лет

Так много впереди.

И радостей и бед

Меня спасёт рассвет

Он знает, как помочь

Меня спасёт рассвет

Прогонит эту ночь

Наступит новый день

И в нём сгорит любовь

Скажи, что делать нам теперь

Навеки эта боль

Это любовь

***