Красивое имя,Арсений..

***

Арсений курил вторую подряд на балконе. И почему-то в эту ночь не было ни боязни, что мама зайдет и увидит, ни угрызений совести по поводу того, что наконец-то пора бросить, ни каких-либо претензий к самому себе и своим слабостям.

Уже около недели он думал об отце, вспоминал о его предложении, а ещë, впервые за последние годы, он всерьёз задумался о том, чтобы уехать из Петербурга дольше, чем на две недели. Арсению Питер давно казался частью него самого; шумный Невский проспект с уличными музыкантами и толпами людей, уютный, будто бы не вышедший из СССР Литейный проспект, живая, многоликая Чернышевская, на которой с утра до вечера можно встретить искусствоведов, художников и театралов, такая родная Нева, на которую смотришь с пляжа Петропаловки и молчишь от ощущения необъятного пространства. И, наверное, перечислять можно долго, но каждый уголок Петербурга стал таким родным и значимым: от любимых булочных вплоть до грязных и задрипанных клубов. Москва же казалось чужой. Слишком громкой, слишком шумной, слишком быстрой. Слишком.

Арсений был в Москве несколько раз в своей жизни и всегда, приезжая на Ленинградский вокзал, ожидал увидеть тот город из фильмов Рязанова и Данелии, ощутить дух 60-ых, когда люди общались, высунувшись из окон, когда в трамвае можно было заговорить с первым встречным и тебя бы не приняли за сумасшедшего, когда люди ходили на городские дискотеки и были почему-то по-особенному счастливы. Но парня каждый раз встречали холодные высотки, огромные проспекты с кучей людей, которые обязательно куда-нибудь спешили, и бесконечные пробки. Москву Арсений определённо не любил. Наверное, было не за что. Но было и некому эту любовь ему прививать.

Докуривая сигарету, он вспоминал, как ещё недавно — зимой — они стояли на этом балконе вместе с Антоном, и оба были уверены, что та первая ночь с необдуманными поступками станет началом чего-то нового и сложного.

Но очень быстро кончающегося.

Арсений раньше никогда не задумывался о том, что смог бы уехать. Его постоянно что-то останавливало, что-то держало в Петербурге. Может, сам город, может, мама, может, стабильность и привычная жизнь. С недавних времен держали ещё и люди. А сейчас, в порыве постоянных переживаний, Попов серьёзно размышлял о том, что будет, если летом Москва всё-таки приглянется, и что будет, если он решит поступать в столицу.

Парень отдавал себе отчёт, что все его терзания группировали одно слово — «бегство», но в это упорно не хотелось верить: ведь обычно Арсений проблемы решал, а не бежал от них.

Но, видимо, не в этом случае.

Закрывая окно, он пытался закрыться и от атакующих его мыслей.

Отец просил дать ответ до конца недели, и сегодня Попову нужно было это сделать. Только вот не всё зависело от него. Мнение мамы всё ещё было главенствующим в этом доме. Да и недавний скандал родителей слишком сильно пошатнул любые решения Арсения касаемо Москвы.

Спать почему-то совершенно не хотелось, от количества мыслей гудела голова, а завтрашний ранний подъем не то чтобы не волновал — парню скорее было совершенно всё равно. Он прокручивал раз за разом седьмое мая, пытаясь понять, как вообще мирный вечер с отцом перетёк в крупную ссору между родителями. Так Арсений и уснул в мыслях о недавнем конфликте.

— Какая поездка? Ты с ума сошëл? — женщина застыла у кухонного стола, будто не до конца понимая, о чём говорил бывший муж.

— Лен, Арсений только что пошёл спать, хотя бы голос не повышай. Давай спокойно обсудим.

— Нет, ну ты считаешь, это вообще нормально? Сначала Бог знает сколько времени пропадаешь чëрт-те где и чёрт-те с кем, а потом заявляешься весь такой из себя герой, предлагая этот ваш летний отдых, — она обрëченно опустилась на стул. — И ладно бы ты просто денег дал сыну, чтобы он каникулы где-нибудь провел, — так нет, нужно же тащить его к своей мымре, да еще и заграницу. Олег, какая Турция? Его контролировать везде надо, тут еле отпустишь на туристическую базу, и то проблем не оберëшься, а ты предлагаешь мне на три месяца просто отпустить ребенка непонятно куда. Да и ко всему прочему, почему я вообще узнаю о твоих планах последняя?

Мужчина устало потëр виски, взглянул на часы и, обнаружив там полночь, засобирался в гостиницу.

— У меня уже слов не хватает, если честно. Я же не исподтишка взял, переговорил с Арсением, купил ему билеты и без предупреждения забрал его с собой в Москву. Я тут с тобой пытаюсь договориться о том, как лучше сделать, а ты, как всегда, слышишь только себя. — Елена хлопнула дверцей холодильника, доставая апельсиновый сок. — Он уже взрослый парень, который может принимать решения сам, и он сам может решить, нужна ли ему эта поездка. Зачем этого почти двухметрового лба контролировать? За наш с ним час с лишним общения у меня вообще сложилось впечатление, что для своего возраста Арсений более чем осознанно мыслит и прекрасно понимает всё. Может, он и сам хотел бы поехать.

— Да что он там понимает, ему, чёрт возьми, всего семнадцать! Я лучше знаю, что он хочет, — она всплеснула руками. — Ты наплëл ему, как всегда, что-нибудь, а мать опять плохая будет, видите ли, сыночку с отцом года отпустить на отдых не хочет. Олег, три месяца... — женщина ткнула пальцами бывшему мужу практически в лицо. — Это не две недельки у бабушки в деревне. Я свихнусь в Питере, думая, что у вас там происходит.

Олег выглянул в коридор и, увидев приоткрытую дверь в комнату Арсения, перешёл на шëпот.

— Лена, ты себя слышишь? Ему не всего семнадцать, ему уже семнадцать, — он взял свою сумку и направился к двери. — У меня в голове не укладывается, как можно так не доверять сыну, — послышался тяжелый выдох, — понимаю, ещё ко мне ты относишься с максимальным пренебрежением, но Арсений-то здоровый лоб, откуда такое отношение как к ребёнку?

— То есть ты хочешь сказать, что я плохая мать?!

— Нет, Лен, я хочу сказать, что нельзя взрослого пацана держать у своей юбки вечно, — мужчина взял с вешалки свою куртку. — Я не хочу лишний раз выслушивать твои претензии, и разговаривать на таких тонах желания как-то нет. Я уже достаточно обсудил с сыном, и решение принимать будет он, несмотря на то, что твоё мнение я всегда уважал, да и Арс, в общем-то, тоже. Но ты пойми, мне уже хватило того, что ты так и не донесла до него информацию про то, что в течение многих лет я предлагал ему и путевки в Карелию, и пансионаты, и лагеря. — Женщина закатила глаза. — Я знаю, что ты так и не можешь мне простить, что я начал новую жизнь, а не остался в этом браке ради какой-то мнимой стабильности, знаю, что то, какой личностью стал Арсений, — твоя большая заслуга, но Лен, ему уже не пять лет: ему уже не навяжешь свое мнение обо мне, он уже может сформулировать свою позицию. Ты со своим сыном давно по душам разговаривала? — в комнате повисла тишина. — Так вот, он прекрасно видит твоё отношение к моей жене, прекрасно понимает, как ты относишься ко мне, осознаёт, как ты влияла на моё общение с ним в детстве. Прости, если грубо, но ты всё ещё живёшь в каком-то иллюзорном мире, где Арсений ещё даже в школу не пошёл и за ним нужен глаз да глаз. Пора отпускать.

— Не надо мне тут морали читать, я сама разберусь, когда и кого отпускать. Если Сенечка решит, что ему с отцом провести лето лучше, чем с родной матерью, хорошо, пусть будет так, — она недовольно скрестила руки на груди, — только помогать я вам ничем не буду, сами будете разбираться. У меня уже сил нет терпеть его капризы и заскоки, а ты всё это поощрял и поощряешь. Думаешь, я не знаю о ваших этих телефонных разговорчиках? — Олег тяжело вздохнул. — Сын пьёт как не пойми кто в каких-то компаниях и приходит домой под утро — пожалуйста, губи своё здоровье, сыночка; сын ночует у друзей — тоже пожалуйста, и плевать, что у него свой дом есть; и вместо того, чтобы приехать и вставить суровое мужское слово, ты ему только потакаешь и предлагаешь ехать в Турцию — нет бы отправить его к моей маме на дачу грядки копать.

Мужчина молча завязал шнурки на лакированных туфлях, взял в руки сумку, ещё раз взглянул на дверь в комнату Арсения и увидел горящую настольную лампу.

Теперь он точно понимал, что сын слышал абсолютно всë.

— Я тебе напоминаю ещё раз, что ему семнадцать лет. Было бы странно, если бы парень в эти юношеские годы сидел бы целыми днями дома. Я знаю, что он журналистикой вон постоянно занимается, что с ребятами какими-то общается. Арсений — совершенно обычный мальчик, я не знаю, кого ты хочешь из него сделать. — Елена фыркнула и отвернулась. — Я вообще не имею права сейчас вставлять «крепкое мужское словцо», ему опора нужна, а не ругань очередная; у парня ЕГЭ в следующем году и много проблем, как и у любого подростка. Ему нужно отдохнуть перед выпускным годом. Ты же знаешь, что у меня нет финансовых трудностей, что я смогу ему обеспечить нормальную жизнь в Москве на это время. Если не понравится или что-то будет не так, привезу обратно в Питер или, как ты там сказала, к «бабушке на грядки», но сейчас подумай хорошенько, как ты можешь надорвать отношения с сыном, если он всё-таки захочет поехать, а ты ему запретишь.

— Чтобы отдыхать, нужно нормально учиться и работать, а не через пень-колоду. — Олег вышел на лестничную площадку. — Будь добр о своих планах говорить мне заранее. Спокойной ночи.

Дверь захлопнулась.

***

Вставать утром было трудно. Ехать в школу — ещё сложнее, а сидеть четыре урока в ожидании классного часа казалось невыполнимой задачей.

Оксана постоянно бегала туда-сюда целый день, чем неимоверно раздражала. Так и хотелось к ней подойти и задать вопрос «Может, есть какой-то пульт управления, чтобы выключить тебя нахер?», но Попов всё-таки привык не оскорблять людей просто так.

Он, конечно, был блядью, но чрезмерно интеллигентной.

На одной из перемен, очередной раз наблюдая за тем, как дым красиво растворяется в воздухе, Арсений вспоминал, как когда-то зимой они с новичком сидели на этой лестнице под чердаком вместе, спорили о чём-то, а потом смеялись с конфликта, возникшего на пустом месте.

Парень плохо понимал, когда в его жизни появилось что-то совместное с Антоном.

И это «что-то» было сложно назвать отношениями.

Просто слишком прикипели друг к другу за полгода и уже не могли друг друга отпустить.

И обоих это убивало.

Арсений скучал, но сам признаваться в этом не хотел. Да и не понимал, когда они стали настолько отдаляться, — ведь несмотря на то, что оба постоянно пересекались в школе, ощущение «нехватки человека рядом» только росло. Попова бесило происходящее, бесили очередные недоговорëнности. Да и он сам себя бесил.

В класс все зашли с опозданием. Павел Алексеевич прибежал от завуча весь запыхавшийся и совершенно измотанный. Последний месяц учёбы давался тяжело не только старшеклассникам и всей средней школе, но и учителям, которые сходили с ума от количества отчётов, которых требовали городские органы, от кучи детей на переменах, пытающихся выпросить оценку в четверти или полугодии повыше, и от родителей, которые то и дело звонили в ночи, чтобы выяснить, как у их ребëночка дела с оценочками.

Добровольский молча уселся за свой стол, подозвал Фролову, чтобы она наконец-то всем всё рассказала, пока он переведëт дыхание.

Девушка улыбнулась, поднялась на кафедру и разложила свои бумаги, начиная перелистывать страницу за страницей в поиске информации.

— Ребят, у нас на двадцать четвёртое мая запланировано мероприятие в честь окончания десятого класса. И ко всему, двадцать шестого должен быть последний звонок у одиннадцатых.Екатерина Владимировна... — её прервал классный руководитель.

— Екатерина Владимировна ведёт одиннадцатый «А», и она очень просила помочь вас с выпускным, флешмоб там поставить или украсить зал. Что-нибудь по мелочи, в общем.

— Да, и поэтому, во-первых, нам надо решить вопросы по нашему празднику, как минимум, куда мы идём: родители предлагали снять коттедж сразу после официальной части, либо ещё был вариант просто съездить в лофт. А во-вторых, надо разобраться с тем, какую программу мы будем делать к двадцать четвёртому и будем ли делать хоть что-нибудь, потому что часть класса уйдёт помогать одиннадцатому, а часть останется вместе с Павлом Алексеевичем что-то придумывать.

Девушка вернулась за парту, а Добровольский забрал папку, оставленную Оксаной на кафедре.

— Конечно, было бы хорошо организовать флешмоб и вальс какой-нибудь забабахать, — он улыбнулся, оглядывая весь класс, — кто у нас танцующий?

Ира подняла руку, а за ней еще несколько девочек, включая Дарину.

— Куз-не-цо-ва, — учитель проговорил по слогам, записывая фамилию девушки в список, — а помню-помню, в классе шестом ты на Минуте Славы что-то танцевала. — Ира улыбнулась и опустила глазки. — Сможешь взять, как бы это выразиться, шефство над одноклассниками и придумать что-нибудь на выпускной?

— Думаю, что заставить всех выучить какие-нибудь танцевальные связки будет не очень сложно. В вальсе я не очень сильна, а что-нибудь массовое поставить точно смогу, — она подмигнула Вике, сидящей на третьей колонке, которая точно была не против помочь со всем этим действом.

Арсений повернулся в сторону девушки, внимательно рассматривая её ехидное личико.

— Тебе нужна будет помощь — возьми кого-нибудь себе в подмастерье, так сказать, — классный руководитель усмехнулся и откинулся на спинку стула.

— Нас ещё запишите, — Вика и Дарина наперебой обратились к Добровольскому.

— И меня! — нагловатая блондинка Оля, сидевшая на последней парте, теперь тоже тянула руку вместе со своей подружкой.

— Я тоже могу! — Вика недовольно хмыкнула, показывая Ире телефон, пытаясь объяснить, что она ей написала смс-ку, а та так её и не прочитала.

— Активные вы мои, это всё чудно, конечно, — Павел Алексеевич взял в руки журнал, чтобы посмотреть список учащихся в десятом «А» классе, — но давайте как-то чётко поделимся: один человек в помощники Ире и несколько девочек для флешмоба; там ещё средняя школа подтянется, а остальные — на вальс, иначе у нас на торжественную часть для одиннадцатых никого не останется, а это обязательная составляющая выпускного, — он поправил очки привычным для всех жестом. — Если я сейчас буду парней уламывать полчаса на злосчастный танец, а потом окажется, что девчонок не хватает, мы что делать будем? Пятиклашек, которые метр с кепкой, звать придётся?

Смех раздался по всему кабинету, но вот один человек даже не улыбнулся.

— Почему же, — на Арсения обернулись чуть ли не все одноклассники, — зачем уламывать? У вас, между прочим, есть один кандидат, — он положил руку на плечо новичка, сидящего впереди вместе с Ирой, — Антон, может, всю жизнь мечтал танцевать с какой-нибудь одноклассницей под ручку на последнем звонке, — парень агрессивно скинул руку и отвернулся от куратора, — да и у нас Шастун вообще с Ириной, — он ухмыльнулся, — ой извините, с его девушкой-мечтой, готов не только на вальс, но и на край света пойти. — Кузнецова обиженно встала из-за парты и направилась к кулеру, чтобы не слушать очередные стëбные фразочки Попова. — Такая возможность подержать девчонку за талию бывает раз в жизни, ведь так, Антон?

По классу прокатились тихий шёпот и волна смущения.

Определённо никто не ожидал такой язвительности от Арсения.

Все знали, что Ира уже давно влюблена в Щербакова, да и Антона с Кузнецовой даже рядом не ставили. «Ну дружат и дружат», на какие-то двусмысленные шутки никто и не переходил, потому что поводов эти двое не давали, да и просто так стебаться было незачем.

— Хм, — Добровольский потер рукой подбородок, пытаясь понять, как реагировать на слова своего ученика. Уж больно предвзятыми они показались. — Не знал, что так всё у вас тут, ну, того этого, — учитель определенно замешкался, не зная, как выходить из этой неловкой ситуации. — Раз такое дело, то, может, и правда, — он задумался, — Антон, поучаствуешь в вальсе? Поможешь остальных парней подтянуть. — С задних парт послышалось одобрительное улюлюканье. — Если вдруг Ира не будет успевать из-за флешмоба, мы найдём кандидаток, думаю, кто-нибудь да согласится.

Арсений закинул ноги на стул рядом и демонстративно ткнул новичка ручкой в спину.

— Что Вы, Павел Алексеевич, у этого донжуана кандидаток хоть отбавляй, — одноклассники теперь перешëптывались ещё громче.

— Да мне как-то неловко, я танцевать не особо умею, — Антон медленно покрывался пунцовой краской.

Ира молча сидела рядом с кулером, игнорируя происходящее. Дарина кидала на нее непонимающие взгляды, а Серёжа, будучи новым капитаном команды, всё ещё переглядывался со своими парнями, злясь на то, что об очередных сплетнях он узнаёт последний.

— Чего ты там не умеешь? Ради девушки-мечты можно и научиться, — Попов настолько жутко усмехался, достигая уровня не какой-то сучьей суки, а просто королевы государства стерв, что эту планку было уже никому не перебить. — Павел Алексеевич, а Вы поставите на последний звонок песню «Симона», только там имя надо будет заменить?

Добровольский обеспокоенно поглядывал на краснеющего новичка и впервые всерьёз задумывался о том, что сам боится вставить слово.

— Арсений, завали, — Шастун выхватил у него ручку и бросил в сторону.

Классный руководитель действительно нервничал, изучая эту странную ситуацию, медленно перерастающую в конфликт.

— А что «Арсений, завали», — он его передразнил, — как с Ирочкой ходить по кафешкам, так это мы могём, а как в вальсе потанцевать, так это мы стесняемся.

— Да пошел ты, — Антон прошипел эту фразу почти в лицо куратору и отвернулся.

— И ты вали со своими бабами, донжуан хуев.

Им чрезвычайно повезло, что Оксана в этот момент вспомнила о банкете на праздник и подбежала к Павлу Алексеевичу, чтобы уточнить цену и уведомить учителя о том, по сколько придётся скидываться родительскому комитету, а в классе тем временем шёпот перерос в бурные обсуждения.

Они определенно доводили друг друга до истерии.

За невлюблëнными людьми

Любовь идет, как привиденье.

Сражаться с призраком любви,

Брать от любви освобожденье —

Какое заблужденье!

***

Домой Арсений поехал сразу после классного часа, игнорируя попытки Кати и Димы поговорить о том, что случилось в школе.

Сил ни на что не было, он понимал, что такая вспышка ревности и агрессии просто не могла возникнуть на пустом месте, но разбираться со своими чувствами и эмоциями сейчас хотелось в последнюю очередь. Да ещё и ко всему, парень уже готовился получить от мамы по пятое число за очередные прогулы, если она ещё не уехала на работу. Кажется, Попов вспоминал всевозможные молитвы, просто надеясь на то, что в полтретьего она уже успела выйти из парадной и благополучно сесть в машину, завести её и прибыть в свой несчастный офис.

Проспект Просвещения встречал безрадостными серыми пейзажами. Майское солнце спряталось за тучками, а пара капель уже успешно приземлились на разогретый асфальт. Дождь обещали к обеду, но Арсений надеялся, что попадёт под ливень.

Он до безумия любил дождь.

***

Весь оставшийся день Попов слонялся по квартире, не зная, куда себя пристроить. На улице к вечеру значительно похолодало, да так, что поднялся сильный ветер и тюлевые шторы в доме просто раздувало в разные стороны. Чай на кухне, оставленный ещё в обед, естественно, остыл.

Мысли хаотично метались туда-сюда, как, в общем-то, и сам парень.

Мама оставила записку, что ушла пораньше и придёт часов в восемь.

С одной стороны, Арсению повезло, потому что ему не пришлось выслушивать двухчасовые морализаторские речи, но легче не становилось от того факта, что мама придёт не под ночь и всё равно нужно будет лишний раз говорить о чём-то.

И Попов понимал, о чём.

После того ночного конфликта отца с матерью никто больше ни разу не поднимал вопрос об этой поездке. Но все прекрасно понимали, что рано или поздно придется проговорить несколько моментов. Как минимум то, что Арсений несколько часов назад отправил отцу сообщение, где точно согласился на месяц в Москве, но о поездке в Турцию или Крым ещё подумает.

Он взглянул на часы, когда оставалось минут десять до восьми.

Мама ненавидела опаздывать даже домой, потому всегда приходила вовремя.

Попов быстро прибрался на кухне, вылил остывший чай, подвязал шторы и принялся застилать кровать в своей комнате, поскольку маму было не убедить в том, что необязательно идеально разглаживать простынь, если ты идёшь через пару часов спать.

Телефон на столе завибрировал.

Арсений забросил бельё в стирку и, услышав шаги на лестничной клетке, пошёл к двери, чтобы провернуть ключ в замке.

Телефон завибрировал второй раз.

Он причесался и, кажется, впервые за последнее время взглянул на себя в зеркало: уставшие, впалые глаза, какие-то полуфиолетовые синяки под глазами и затуманенный взгляд выдавали не только усталость, но и общее ощущение удручённости.

Мама зашла в квартиру полностью измотанная, отдала сыну пакеты с продуктами, а сама уселась на обувницу, пытаясь прийти в себя.

Арсений поздоровался, спросил, как прошёл рабочий день, и направился в кухню, чтобы положить сок, йогурты и молоко в холодильник. Ему очень не хотелось, чтобы с ним сейчас разговаривали, потому отнести продукты и ретироваться было неплохим вариантом.

Неплохим, но не в условиях присутствия этой замечательной женщины дома.

Телефон продолжал вибрировать, и теперь всё чаще. Попов бросал на него недовольные взгляды, но подойти не мог, лишний раз не желая выяснять, кто там снова написывает.

— Сенечка! — послышалось из прихожей.

— Да, иду, — парень вынырнул из кухни, накинул на себя плед и дошёл до арки в гостиной.

Женщина взяла тапочки, повесила куртку на вешалку и облокотилась на стенку.

— Как у вас там дела с выпускным? — она внимательно изучала внешний вид сына.

Арсений мешкался, не зная, что ответить.

— Потихоньку всё, для одиннадцатых классов вальс танцевать будем и какой-то флешмоб Ира Кузнецова собирается ставить, — на словах про одноклассницу матушка значительно оживилась, — у нас двадцать четвёртого мая мероприятие, потом, видимо, в коттедж поедем.

— Ну это ты не спеши, — она хмыкнула и потерла виски, — я ещё твои годовые оценки не видела, чтобы думать о коттедже. — Попов вернулся обратно в комнату, игнорируя очередные банальнейшие слова мамы. — А если будет возможность, ты время зря не теряй, в вальсе обязательно участвуй, всё-таки это очень красиво, когда мальчик в пиджачке и девочка в красивом платьице, — женщина улыбнулась и повернулась к зеркалу, чтобы поправить прическу и снять украшения, — да и вообще, Ирочку я помню ещё с первого класса, с её мамой иногда общаемся после собраний, замечательная у них семья, между прочим, — Арсений знал, к чему вела мама, но упорно игнорировал эти намеки, — уже как-то пора учиться за девушками ухаживать...

На экране смартфона высветилось несколько уведомлений.

Парень наконец-то взял его в руки и, прочитав несколько сообщений, судорожно бросился к шкафу, чтобы найти толстовку.

— Я не просил мне невесток искать, можно я вообще как-то сам решу, когда и за кем мне начинать ухаживать, — Елена цокнула и, взяв сумку, направилась в свою спальню, — тем более, у Иры этих ухажëров вагон и маленькая тележка, куда я там ещё. У них там с Щербаковым давно что-то происходит, — Арсений пытался отыскать джинсы, но все валялись в стирке. — Может помнишь, раньше учился у нас такой Лёша, пока не перешёл в этом году. Мне-то зачем сдалось лезть к ним и что-то выяснять, не надо записываться, мам, на должность Розы Сябитовой, не отнимай чужой хлеб.

— Это ты после общения с отцом ещё более неуважительно со мной стал разговаривать? То не допросишься до тебя ответа, как дела в школе, то теперь вот, отвергаешь элементарную заботу и грубишь, — она ушла к себе в комнату, переоделась и начала снимать бельё с сушилки. — Я волнуюсь, а тебе вообще плевать, что мать переживает, да ещё и хамишь мне. Нет бы спокойно ответить «Ира уже дружит с другим мальчиком», — женщина специально смягчила тон на этой фразе, — распоясался в край уже, а Олег и этому потакает.

На экране теперь высвечивалось два пропущенных вызова.

Пропущенных вызова от контакта «Антон новичок».

— Мы вот можем разобраться в том, сколько я всего делаю не так и какое я хамло, чуть позже? — женщина вспыхнула от такой дерзости и выглянула в коридор, чтобы посмотреть, чем занимается сын. — Ты хотя бы папу не вмешивай в процесс моего воспитания, уже слишком поздно применять стратегию «кнута и пряника», какой вырос — такой и вырос.

Елена недовольно взглянула на сына и крепче сжала в руке недавно высохшее полотенце.

— Да кнута тебе не хватало, видимо, — она тяжело вздохнула, — от отца понабрался этой фривольности и теперь давай на мать свою агрессию сбрасывать, — женщина подошла к Арсению ближе. — Вот куда ты собираешься, не хочешь меня уведомить? — Парень зашнуровывал второй кроссовок.

— Мне надо выйти ненадолго.

Он снова взглянул на экран.

— Ой, делай, что хочешь, — она кинула полотенце на комод и вернулась в комнату, — как же вы мне надоели на пару с Олегом. Вытягиваете из меня все силы. Нет бы помочь, понять — я тут зашиваюсь, кручусь, как белка в колесе, чтобы тебе что-то дать, а тут приезжает твой горе отец и начинается чёрт пойми что. — Попов уже не слушал, нервно пролистывая новые сообщения. — Хоть бы кто посочувствовал. За такое поведение моя мать меня в угол ставила. Я в твоем возрасте себе никогда не позволяла даже слово грубое сказать родителям, а ты считаешь, что нормально так с родной мамой разговаривать. Да и вместо того, чтобы тебе как-то объяснить, как нужно вести себя, твой папа поощряет такое неуважение и ещё куда-то поехать предлагает. Вы друг друга стоите, — женщина хлопнула дверью.

— Я уже согласился на месяц уехать в Москву.

— Что? — послышался недовольный возглас из комнаты. — Ты с ума сошел? Мы это даже не обсудили, Арсений!

На смартфоне высветилось несколько новых сообщений.

Парень ещё раз прочитал старые смс-ки и сейчас пытался взять себя в руки, чтобы не разгорелся еще больший конфликт дома и чтобы Шастун не натворил глупостей на улице.

Антон Новичок (19:58)

арс выйди

Антон Новичок (19:59)

блять не игнорируй меня

Антон Новичок (20:03)

да заебешь ответь на сообщение

Сердце билось в каком-то неадекватном ритме.

Пропущенный вызов от контакта «Антон Новичок» (20:05)

Пропущенный вызов от контакта «Антон Новичок» (20:10)

Антон Новичок (20:15)

сука возьми трубку

Антон Новичок (20:16)

теюе плосто пиздеу

выйди под дом инвче я поднимусь

Арсений мог понять лишь по парочке сообщений, что Антон в говно.

Но по ошибкам в словах, которые новичок никогда не делал, уже и определять ничего было не нужно. Всё оказывалось кристально ясно.

— Я вернусь, и мы поговорим, прости, мне надо бежать, — он открыл дверь и под крики мамы бросился бежать вниз по лестнице, надеясь, что новичок ещё не успел перепугать всех соседей своим пьяным видом.

***
Я уже не по-детски пьян, мысли мои лихи

Не пойму, тебе нужен я или лишь обо мне стихи

Я хотел бы всё это слить, не умножить свои грехи, но

С тобою хочется в глубь, а не только в верхи

Шастун сидел с бутылкой вина на скамейке, когда из парадной вылетел запыхавшийся Арсений.

Нет, Попов за свою жизнь видел всякое, и пьяного Антона в том числе, но в таком состоянии он наблюдал новичка впервые. Судя по пшеничным мокрым волосам и каплям на ветровке, одноклассник определенно пешком преодолевал расстояние от метро до дома куратора.

Он поднял глаза, и мир у Арсения снова схлопнулся.

Последнее, что он хотел видеть в этот вечер — зелёные глаза, которые каждый раз на свету отдавали серым оттенком. А сегодня в них была видна и какая-то неприятная грусть вперемешку со злостью.

— И зачем приехал? — Попов спустился по ступенькам, обеспокоенно поглядывая по сторонам и надеясь, что сейчас никто из соседей не выйдет на улицу «подышать воздухом».

Антон встал, слегка покачнулся и подошёл ближе к однокласснику.

— Поговорить, — он сделал глоток из полупустой бутылки.

— А напиваться было обязательно? — брюнет шагнул назад.

— Обязательно, — Шастун допил красное вино до конца.

Арсений дёрнул его за руку и притянул к углу дома, боясь, что мама из окна сможет выглянуть и увидеть лишнего.

— Знаешь, чтобы люди начали диалог, нужно желание обоих, — они прожигали друг друга взглядом, держась на расстоянии, — а мне нихуя не хочется с тобой разговаривать.

Минутная пауза и демонстративный вздох Антона.

— Сегодня в классе мне так не показалось, — он ехидно улыбнулся.

— Если ты приехал мне мозг ебать, то и без тебя этого хватает, — Попов развернулся и сделал шаг, чтобы уйти обратно к двери.

— Кто еще кому мозг ебёт, — Шастун облокотился о стенку.

Арсений обернулся, всё ещё пытаясь держать себя в руках.

Агрессия в нем разгоралась с каждой фразой сильнее и сильнее.

— У меня не так много времени, скажи, что ты хотел, и я пойду, — он выдохнул, скрещивая руки на груди.

Парень ждал хоть парочки слов, но новичок молчал.

Слишком долго молчал, словно стараясь подобрать слова.

Из парадной вышла семья с пятого этажа. Маленький мальчик прыгал, держа папу за руку, а женщина напевала дочке в коляске колыбельную. Родители кинули заинтересованный взгляд на парней на углу дома и пошли дальше своей дорогой.

Антон всё ещё молчал, а Арсений каждые пару минут поглядывал на детскую площадку и на крыльцо дома, боясь лишних глаз.

— Блять, ты меня из дома вытащил, чтобы сейчас стоять и молчать как рыба? — он потряс новичка за плечо.

— Да я хрен знает, зачем приехал, — парень устало улыбнулся, — наверное, чтобы смотря тебе в глаза сказать, сколько же пиздеца из-за тебя происходит, Попов. — Арсений резко одëрнул руку и застыл, будто не желая принимать тот факт, что эти слова он услышал не от кого-нибудь, а от новичка. Его новичка. Причем в какой-то безумно грубой форме, да ещё и без каких-либо пояснений, просто вот так, напрямую. — Как вообще можно кому-то чё-то трясти о чувствах, а целовать другого человека, — Шастун вспыхнул в секунду. — Блять, ладно уже с этим поцелуем, но использовать меня для того, чтобы твоему этому ëбаному Серёже что-то доказать — это край. — Попова слегка потряхивало от количества нарастающей боли, и теперь было очевидно, зачем Антон проделал такой путь из центра на Просвет — чтобы просто выплеснуть всё, что накипело. — Я пытался отпустить произошедшее, но когда ты припëрся на мой День Рождения всего на двадцать минут, понимая, что кроме тебя я особо никого не ждал, я уже не знал, как такое понимать, потом сегодня эта ситуация, — он ткнул однокласснику пальцем в грудь. — Что ты вообще из себя строишь? — и повисшая тишина в раскалённом майском воздухе. — Типа, ты у нас такая неподступная холодная глыба, прыгай, блять, как хочешь около неё. — Выражение лица Арсения будто и не менялось — и правда, застывшая льдина с абсолютно постным видом. — Я не думал, что один человек может приносить столько боли. Ты себе вообще можешь представить, с каким количеством трудностей и проблем я столкнулся за период общения с тобой? Как мне вообще измениться пришлось, потому что Арс просит делать так, а вот так не делать, потому что вот здесь он просит искренности, а вот здесь надо быть сдержаннее, потому что вот в этот момент можно проявлять эмоции, а в другой — нет... — пьяная ругань новичка резала сильнее, чем любые тяжёлые искренние диалоги.

Арсений завис, не зная, что и сказать.

В первый раз все его эмоции за пару минут просто атрофировались, оставив только защитную реакцию в виде агрессии.

— Это всё, что ты мне хотел сказать? — сухо, холодно, сквозь зубы.

— Нет, уже похуй, не знаю, будет ли у меня ещё возможность сказать тебе, чё я вообще думаю о происходящем, — у парня заплетался язык, а Попов пытался разобрать в этом пьяном монологе хоть что-то и вычленить для себя — помимо ряда выплескивающихся обид — хоть что-то конструктивное. Арсений честно пробовал не обращать внимания на слова о «последней возможности сказать правду», но что-то его в этой фразе коробило, а что — понять он пока не мог. — Нахер мне вообще сдались эти взаимоотношения и чувства, если всё, что они приносят, — постоянную, неутихающую боль? — первый удар. — Ты всё это время удивлялся Серёже, какой он весь из себя плохой, а сам ты чем лучше? — второй удар. — Толкаешь мне постоянно какие-то свои заученные фразочки о взаимности, ведёшь себя, как баба, время от времени, устраиваешь драмы вместо того, чтобы поговорить,делаешь проблемы из ничего, а когда возникают реальные сложности, зарываешь голову в песок и подзываешь Диму или ещё кого-нибудь, чтобы они разгребали всё то говно, которое ты наворотил. Скольких людей из-за тебя должно переебать, чтобы ты наконец-то понял, что у тебя отношение к тем, кого ты любишь, просто пиздец какое уëбское? — третий удар. — Если ты, конечно, ещё можешь любить. Сам же сказал, что боишься и не хочешь, а я тебе пытался что-то доказать, показать, только нахуя — непонятно, у тебя свой иллюзорный мирок, где всё всегда плохо, — контрольный.

Голос у Арсения подрагивал, но он всё ещё пытался сохранять максимально сдержанный вид, хотя получалось херово.

Антона он не узнавал.

Ни в одной фразе.

— От любви до ненависти один шаг, значит? — теперь он смеялся, уже не контролируя слегка слезившиеся глаза.

— Да лучше бы любви никогда не было.

Финальный аккорд.

Арсений ненавидел враньё.

Он прижал Шастуна к стене ужасно грубым жестом, даже не подставляя ему руку под голову, чтобы тот не ударился. В глазах мерцала такая ярость, которую новичок никогда в жизни не видел не только в однокласснике, но и в принципе в людях. На него смотрели злостным, безжалостным взглядом. Хватило бы только одного слова, чтобы Попов перестал сдерживать себя и просто прошёлся бы кулаком по лицу Антона.

Долго маску холодной стервозности сдерживать не удалось.

— Я могу многое выслушать и все твои обиды на меня понять, потом на трезвую с тобой обсудить, — вдох, — но, ёбаный в рот, не надо тут блефовать и устраивать мне цирк шапито, позволяя себе кидать беспонтовые фразочки. — Шастун вжался в кирпичную кладку. — Ты можешь нести любой, блять, Антон, любой бред, говорить любую хуйню в порыве агрессии, я всё равно выслушаю, потому что ты, сука, какое-то одно большое исключение в моей жизни. Но если ты сейчас мне скажешь, что все твои чувства — ошибка, то я просто уйду отсюда к херам, потому что тогда всё, что мы пытались строить, окажется абсолютно бессмысленным, и тот вечер в Солнечном тоже, — он перешёл на шёпот. — Так что, лучше бы и правда никогда ничего бы не было?

Новичок увел взгляд, еле сдерживая свои эмоции.

Он знал — взглянет в эти голубые глаза и больше сказать ничего не сможет.

Между ними воцарилась только тишина, перемешанная со свистом проезжающих машин по дороге за домом. Больше ничего.

Как-то неожиданно зажглись фонари у тротуара.

— Молчишь, значит? — Арсений оттолкнул его от себя, делая шаг назад. — Иди-ка ты нахуй, Антон, — и всё, что осталось, — сожжённое поле. — Я вообще не понимаю, как после всех наших разговоров ты так тупо напился, чтобы заявить мне это всё. Мы столько с тобой пиздели, сколько ты мне рассказывал, сколько я, чтобы в какой-то момент ты просто нажрался и обвинил меня вообще во всём, в чём только можно? Блять, да ты же даже так не думаешь, — новичок на эти слова не отреагировал, — я за полгода прекрасно понял, что когда ты врёшь, то никогда не смотришь в глаза. Прямо как сейчас. Если хотелось мне сделать больно и просто поелозить своими обидами мне по сердцу, то у тебя получилось, только вот нахера, мне так и не понятно, — Попов запрокинул голову и отвернулся, чтобы просто лишний раз не видеть это лицо. — Я творю немало херни и уже давно чувствую себя ебано из-за ситуации с Серёжей, из-за твоего Дня Рождения, из-за того, что сегодня в классе случилось, но мне в голову даже не приходило... — тяжелый вдох. — Ладно бы просто скандал устроить, но играть, сука, тем, что я тебе рассказывал и против меня использовать мои же откровения, — и наконец, глаза в глаза: — Антон, катись в ебеня и передавай Ирочке привет.

Арсений собрался уйти за угол и вернуться домой, натягивая капюшон и закутываясь в толстовку всё сильнее.

Антон так и остался стоять у кирпичной стенки, молча смотря в небо.

Так показалось Попову, пока его не дëрнули за рукав.

— Что ещё... — Арсений не успел договорить фразу, когда пьяное тело крепко зажало его в своих руках и увело обратно за угол, утягивая в алкогольный поцелуй. Новичок целовал ровно так, как и в первую ночь на балконе: необдуманно, резко и как-то чертовски надрывисто. Конечно, куратор несколько раз за эти секунды подумал о том, что нужно прекратить всё это безумие и сказать «стоп», обезопасив и себя, и одноклассника от лишних последствий и ночных мыслей. Но когда Антон снова и снова толкался языком, оставлял невидимые отпечатки у края губ и касался пальцами ворота толстовки, мир останавливался, как и любые мысли.

Они разорвали этот порочный круг одновременно, медленно отстраняясь друг от друга.

Попов всё так же держал руку на чужой щеке и так же невыносимо ухмылялся.

— Протрезвей, блять, идиотина, — Арсений потрепал волосы новичка таким привычным жестом, но совершенно непривычным для такой ситуации.

И отпустил.

Всем своим видом показывая, что не в обиде на слова новичка дело, а в чёртовой пронзающей боли от осознания очередного надлома, который случился за один месяц вдалеке друг от друга.

Оба перешли черту.

И выбрали слишком неудачные тактики взаимодействия.

Антон аккуратно снял ладонь одноклассника со своей щеки, мазнул губами по тыльной стороне руки и быстро развернулся, пытаясь как можно скорее уйти прочь, чтобы просто забыть эту вечернюю сцену как сон, чтобы выйти к дороге и уехать нахер отсюда.

Арсений не смотрел ему вслед.

Он молча зашел в парадную, захлопнул дверь, а дальше — лишь остатки воспоминаний: мерцающая жёлтая лампа в подъезде, тихий скулëж на лестничной клетке и невыносимое ощущение неправильности происходящего, разъедающего с каждой минутой всё сильнее.

И тишина, та, которая смешалась с гудящим назойливым звуком от светильников.

Всё, что осталось, — ветер, сквозящий из окна. Ветер, который неприятно задувал под толстовку Попова, сидящего на ступеньках.

Но вот только согреть теперь было некому.

***

Каких только путей мы не выбираем, чтобы скрыть свои истинные чувства: выбираем агрессию, истошный смех, выбираем обижать и унижать человека, лишь бы не показывать, что этот человек для нас — чуть ли не весь мир, выбираем отдавать ему себя полностью, лишь бы удержать рядом, но напрямую о том, что происходит внутри, не говорим. Потому что боимся. Боимся не только доставить боль тому, кого любим, но и себя до одури боимся, проявления своих чувств. Иногда нам кажется, что легче забыться, наврать себе, наврать окружающим и попытаться заблокировать чувства, обойти их десятой дорогой. Только это иллюзия. Мы играем намеками, врëм, потом говорим правду и снова врем. Проходим бесконечный круг, пока в какой-то момент не останавливаемся. Пока не понимаем, что сделали слишком больно, а пути назад уже нет.

Когда мы любим, то становимся ужасно беззащитными и сами не понимаем, как много боли доставляем одному конкретному человеку и себе в попытке «защититься от лишних переживаний». Мы слишком боимся остаться обнажёнными, слишком боимся открыться. И это нас медленно разрушает, потому что в попытках убежать от страданий к ним мы и приходим.

И с теми, кого мы любим, мы слишком часто сражаемся. Иногда и вовсе никогда с ними не соглашаемся. Между любящими идёт постоянная борьба, и каждый день они бросают друг другу вызов, но несмотря на все их различия, что-то же их соединяет. Сколько бы ни происходило конфликтов, скандалов, недопониманий, что-то держит. И это «что-то» опознать очень легко — оно не подвергается никаким рациональным объяснениям. Говорят, что понять, любовь ли творится на самом деле, очень просто — окунаясь в это чувство, мы не сможем разложить его на чёткие пункты и подпункты. Можно попытаться, можно попробовать описать, почему именно этот человек, можно попробовать найти точки соприкосновения и сделать какой-то вывод, но когда со стороны начнут говорить, что есть кто-то лучше, перспективнее, красивее, вам окажется нужен только один человек, ваш человек. Только с ним вы будете чувствовать любовь напополам с болью и добровольно на это соглашаться. И, наверное, настоящих влюблённых видно издалека. Они чувствуют чисто, по-юношески, черпают в каждой минуте нахождения рядом друг с другом какие-то крупицы счастья, и этих крупиц им хватает не на пару часов, а на долгие дни. Из крупиц вырастают ощущения и воспоминания, ради которых и затевалась вся эта борьба.

Чувства, наверное, никогда не понять — они всегда приводят в замешательство, водят по кругу до тех пор, пока не бросят точно там, где мы были в самом начале. Кажется, это большое, неразрешимое кольцо, где от любви до ненависти действительно один шаг. Но этот круг разрывается только в тот момент, когда при взгляде на нужного человека, прочие люди снова начинают существовать, больше не отделяются стеклянной стенкой и перестают быть чужими, отдельными, другими. Мы начинаем замечать ещё кого-то.

Почему-то мы прощаем всё тем, кого любим. Почему-то мы добровольно на это соглашаемся, хотя, кажется, можем бросить эту затею в любой момент. Чувства не бывают глупыми, разве что нас они заставляют чувствовать себя глупцами. Мы и другим людям кажемся совершенными глупцами, когда совершаем необдуманные поступки ради кого-то. И со стороны многим становится непонятно — ради чего? А цели нет, даже взаимность не становится предполагаемым исходом.

Иногда в процессе «чувствования» мы начинаем как-то стремительно терять себя. Становясь взрослее, конечно, осознаëм ряд вещей и перестаëм начинать с самопожертвования ради тех, кого любим, чтобы не закончить ненавистью к тем, кому принесли себя в жертву. Мы становимся разумнее, зрелее, в чём-то более приземлëнными, мы учимся терпеть. И на этом выигрываем.

А пока всё, что нам остается, — не закрываться. Не закрываться от чувств и не пытаться спорить с ними, чтобы на самом деле, переживая необъятную любовь, не оказаться идиотом, устраивающим парад оскорблений другого человека только из-за ощущения собственной безысходности и непонимания, что делать дальше. Только из-за собственной боязни «потерять», только из-за страха оказаться отвергнутым.

Любовь принимает другую форму, когда на простые, честные диалоги не остаётся сил, и агрессия занимает свое почётное место, будто напоминая, что свою боль от неразрешенных вопросов намного легче вылить в крик, чем утопить в молчании и тихих признаниях собственной слабости.

И может, осознание этого — это шанс не потерять того, кто значит столько, сколько не вложить в одно предложение.