Красивое имя,Арсений..

***

— Антон? — Ира окликнула новичка, когда тот поднимался по лестнице. — Всё в порядке? — она улыбнулась и, кажется, действительно была рада видеть одноклассника в школе после нескольких дней его отсутствия.

— Нормально, — он нахмурился, поправляя рукава толстовки, — ты что-то хотела?

Девушка остановилась у перил, дëргая Антона за руку, чтобы он увернулся от бегущих в столовую пятиклашек.

— Я хотела с проектом по литературе разобраться, — Шастун посмотрел на неё не отвлекаясь, совершенно стеклянными глазами, — пиздец ты напряжённый, — она встряхнула его за плечи, надеясь, что парень придет в себя.

— А, понял, когда сдать надо?

— Время ещё есть, но никто из нас с темой до сих пор не определился; непонятно вообще, что мы делать собираемся, я даже к Павлу Алексеевичу ещё не подходила, — теперь Ира уже обеспокоенно изучала поникшее лицо Антона, — точно всё хорошо?

Шастун молча поднялся вверх, открыл дверь и потянул одноклассницу за собой в пустую рекреацию напротив кабинета физики. Больше в постоянном шуме находиться он не мог.

— Первый вопрос, — новичок потëр виски, — что за проект, второй вопрос, — теперь от усталости хотелось упасть на скамейку, — почему я в этом участвую и, — Ира его перебила.

— Нас же по группам распределяли, списки в ВК до сих пор висят, ты туда вообще, что ли, не заходишь? — она тяжело выдохнула и облокотилась о стену. — Я, ты и Оксана — в таком составе мы должны сделать проект для недели литературы и русского языка. Нужно подойти к Павлу Алексеевичу и назвать тему. Оксана, как всегда, — девушка цокнула, — задолбала душнить, что ни предложу — ей всё не нравится. Безумно меня бесит. Мало того, что пятнадцать минут гундела, что у неё фиговые одногруппники и никто ничего не будет делать, так потом ещё и стырила мою помаду, которую я ей дала на один, — одноклассница всплеснула руками, — на один, блин, день. Хочется убить её уже.

— Ты же знаешь, что ведёшь себя как сука? — Антон так и не понял, когда их общение перешло на уровень дружеских подъëбов, но Кузнецова на это не обижалась, а Шастун просто любил выплëскивать свой яд на окружающих.

— Знаю и ещё знаю, что тебе больше идёт, когда ты молчишь и соглашаешься с моими словами, — она хихикнула и отвернулась к окну.

— То есть соглашаюсь со всеми твоими мерзкими словечками в сторону наших одноклассников? — теперь они смеялись в два голоса, и, казалось, что Антону действительно сейчас было комфортно.

Арсений этот смех узнавал.

Арсений сто тысяч раз пожалел, что остановился на лестнице вместе с Сашей.

— Попов, там борщ, между прочим, тебя дожидается, ты чего остановился? — Петров улыбнулся ему, но ответа не последовало.

Этот смех звучал всё громче, а за ним — голос Иры Кузнецовой.

— Мозги мне не делай, а придумай тему какую-нибудь к вечеру, — она уткнулась в свой смартфон.

— А что будет вечером? — Антон и не заметил, насколько двояко поставил вопрос и насколько двояко звучал его тон в этот момент.

— Губозакаточную машинку тебе подарю, вот что будет, — и оба снова засмеялись, — в кофейню на Конюшенную заезжай к восьми.

А дальше Арсений не слушал. Его за рукав утаскивал Петров в столовую.

Более мерзкого ощущения Попов давно не испытывал.

Он ушёл в своих мыслях, так и не дослушав главную часть диалога за дверьми.

— Бля-я-я-я, — новичок уткнулся лбом в стенку, — ну только не туда.

Ира вопросительно посмотрела на одноклассника и подошла к нему ближе.

— Там зона коворкинга классная есть и бесплатные печеньки, нам нужно как-то собраться и хотя бы обязанности распределить по проекту, да и я не хочу звать ни тебя, ни Оксану к себе домой, — девушка осеклась, осознавая, что звучало это резковато, — сам знаешь, чем такие посиделки заканчиваются: либо разосрусь с кем-нибудь, либо... — теперь уже Шастун ее перебил, совершенно не желая слушать продолжение этой фразы.

— Давай не будем, — оба поняли, что имели в виду. Только вот лицо Шастуна это понимание выражало особенно драматично.

— Мы уже всё решили, Антон, не парься, главное, было и было, — она стукнула новичка кулаком в плечо и снова залипла в телефон, — а что тебя в кофейне не устраивает?

— Да просто, — парень около минуты помялся, думая, стоит ли говорить то, что собирался, — просто это место неприятные ассоциации вызывает.

Ира подняла глаза от телефона, внимательно рассматривая нервничающего Антона.

— Только не говори мне, что ты там влюбился в какую-нибудь девчонку-бариста, а она тебе отказала, и в итоге ты не можешь туда ходить, потому что всё напоминает о ней? — девушка засмеялась.

— Ой, да иди ты.

— Клянусь, так и было.

— Почти.

Они, заливаясь смехом, направились в класс и сами не поняли, как прошли по главной лестнице под ручку, разворачивая историю с бариста всё с новых и новых сторон. На пятый этаж они дошли, уже отметив свадьбу Антона и той вымышленной девушки из кофейни.

Шастун так и не осознал для себя, как за последний месяц Кузнецова стала для него другом, готовым поддержать любую авантюру. Хоть девушка и была стервой, да и не особо нравились Антону её характер и жеманность, но в общении Ира не заставляла выяснять отношения, не ставила своих условий и не пыталась узнать что-то о новичке. Они просто общались. Конечно, ближе, чем просто одноклассники, но до нормального уровня искренности никто из них никогда не доходил. Разве что один раз, когда Ира позвонила однокласснику в его день рождения, чтобы пожелать всего самого наилучшего, как делала каждый раз даже со своими одноклассниками, а наткнулась на расстроенный голос в трубке. Тогда Шастун вкратце рассказал ситуацию, не называя имён, но Кузнецова, несмотря на свой пофигизм и совершенное нежелание кому-то помогать и сочувствовать, в тот момент была не прочь оказаться рядом и поговорить о том, насколько хреново бывает жить. Она даже вкратце рассказала про Щербакова, но Антон предпочёл про их взаимоотношения никому не пиздеть и оставить этот диалог при себе. Так они и просидели полвечера сначала на телефоне, а потом — и в видеочате, разговаривая на совершенно отвлечëнные темы. Девушка часто уходила от проблем таким путём — просто переключалась на что-то другое. Проблема оставалась, но становилось легче. Антон не принимал такой позиции, но, может, это простое и лёгкое общение было именно тем, чего не хватало парню уже долгое время, особенно в свой день рождения.

Он действительно устал от вечного психоанализа. Как завещал Бродский, потанцевать не получилось, но зато хоть по телефону поговорил и узнал, что Ира бывает не только тупой накрашенной дурочкой с первой парты, которая читает романчики Дарьи Донцовой, но и неплохим другом, готовым болтать о всякой всячине, лишь бы мысли не лезли в голову.

Знал бы об этом Арсений, ситуация была бы несколько легче.

Знали бы об этом Дима с Катей, они бы так пристально не разглядывали Антона и Иру, поднимавшихся под ручку по лестнице.

— Напиши Саше, попроси его, чтобы они с Арсением обошли через второй этаж, — она положила голову Позову на плечо, молча наблюдая за этой парочкой звонко смеющихся одноклассников.

— Кать, и чё это за приколы? — Дима вопросительно посмотрел на девушку.

— Просто попроси, потом расскажу как-нибудь.

После рассказа Поза про ситуацию в столовой Катя уже уверенно подтверждала свои догадки, но распространяться о них не решалась. Однако ей это не мешало пытаться уберечь Арсения от лишних волнений.

Подругой и человеком она была золотым, и Позов думал об этом каждый раз, когда Добрачëва час за часом объясняла ему, что такое дружба и как важно быть рядом с тем, кто о помощи попросить не может. Она не была с Поповым в близких отношениях, но чувствовала все его состояния и откровенно беспокоилась за своего одноклассника, вспоминая времена, когда оказалась в похожей ситуации, потеряла свою дружбу с Оксаной и после этого долго выбиралась одна из целого болота воспоминаний. Потому всё, что было в её силах, — пытаться помочь Арсению удержаться. Она не хотела выводить его на чистую воду или выяснять причину его переживаний — ей это было просто не нужно. Катя даже не особо хотела искренности от одноклассника. Единственной задачей было одно — чтобы Попов ощущал, что у него есть силы справиться и что у него есть опора.

Позов с восхищением наблюдал за тем, как Катя, его Катя, переступала через себя, хотя обещала себе так не проникаться к людям, и думала о том, как правильно заговорить с Арсением.

***

После химии ребята из класса разошлись быстрее чем обычно, надеясь успеть добежать до столовой и встать первыми в очередь. Всё-таки у каждого состоявшегося десятиклассника к часу дня подогревается аппетит.

Арсений схватил шоппер, быстро скинул пару тетрадок, валяющихся на парте, и, пытаясь держать себя в руках при виде Антона и Иры, вместе направляющихся к двери, отвернулся к окну, чтобы лишний раз не смотреть в сторону новичка.

Катя кивнула Позу и попросила его придумать, что сказать Анне Григорьевне, если вдруг нужно будет отмазаться за опоздание на немецкий. Парень уже не пытался разобраться в мотивах действий девушки, потому единственное, что он мог, — молча обнять одноклассницу, пожелать ей удачи и поспешить со всеми в столовую.

Попов подождал, пока из кабинета выйдут практически все,задвинул стул, поправил капюшон толстовки и принялся искать коробок с наушниками по карманам.

— Арс, — Добрачëва подошла из-за спины, будто боясь спугнуть одноклассника, — ты очень занят сейчас?

Но не перепугать одноклассника у Кати не получилось.

Арсений вздрогнул, чуть не роняя на пол телефон.

Он обернулся, натягивая какую-то ужасно вымученную улыбку. Сил даже просто пару минут пообщаться не было, но обижать Катю очень не хотелось, потому всё, что ему оставалось, — выслушать просьбу и пойти по своим делам.

— Собираюсь во двор, — сухая фраза неприятно разрезала воздух.

— Бросай курить, — она уселась на парту и засмеялась, увидев удивлëнное лицо Попова, — нет, ну правда. На меня так смотреть не надо, и так понятно, кто у нас здесь главный куряга.

— Ты у нас записалась в мисс «Дедукция 2021»? — наконец-то парень улыбнулся искренне.

Может, это и было то, чего добивалась девушка.

— Типа того, — Добрачëва стукнула его кулачком в плечо.

— Если мы будем сейчас говорить о вреде курения, то я съëбываю.

Попов и не заметил, как в какой-то момент достиг с одноклассницей определённого уровня общения, когда позволял себе материться и не краснеть, ловя осуждающие взгляды. Почему-то мамины фразы о том, что «при девочке нельзя выражаться», «нужно быть джентльменом», «ты же из приличной семьи, веди себя прилежно, не позорь мать», настолько сильно засели в голове, что в обычных диалогах даже со сверстниками Арсений несколько раз думал, прежде чем сказать что-то абсолютно «неприлежное».

Катя совсем не обращала внимания на нецензурную лексику, всё ещё скрывая от одноклассника, что и сама ругается при Диме на химию многоэтажными матами, когда речь заходит об органике. Да, её определенно выводили из себя свойства и методы синтеза углеводородов.

— Я не буду тебе читать нотации о том, как ты убьëшь лëгкие, потому что потом ты убьëшь меня, я вообще за другим, — Арсений сел напротив неё и внимательно взглянул на девушку.

— Так... — конспирологические теории выстроились у Попова в голове сами по себе.

— Ты на днях вечером что делаешь? Запланировал уже что-то? — одноклассник ещё более удивлëнно глянул на неё.

— Планов особо нет, но ты с предложениями аккуратнее, а то потом получить от Димы как-то не хочется.

Оба засмеялись, быстро сообразив, как это всё нелепо прозвучало.

— О проектах по литературе в курсе?

— Хотите меня в это втянуть? — Арсений тяжело вздохнул и снова стал собираться. — Мой ответ сразу — нет. У меня автомат за все эти проекты и балл по литературе 5.0, так что сразу можешь вычеркнуть аргумент про улучшение оценок, — парень фыркнул, зыркнув на растерянное выражение лица Кати, — не хочу я опять школьной тягомотиной заниматься.

Она наклонилась к нему, переходя на шёпот.

— Господи, Арс, ты иногда бываешь таким душнилой, — девушка скрестила руки на груди. — Я и так знаю твой балл по литературе, да и я тебе вообще пока что ничего не предложила, — Попов что-то прошипел, отвернувшись от девушки, — не буду тебе врать, нам с Димой реально нужна помощь с проектом по литературе, но я не собиралась тебя в это втягивать, просто хотела предложить посмотреть фильм о Достоевском — нам он нужен для презентации, а тебе вроде может быть интересно, но суть не в этом, я вообще подумала... — она не успела закончить.

— Думать — иногда полезный навык, — Попов пнул стул. — Да и в чём суть тогда? Тебе поговорить за жизнь со мной очень нужно, и ты решила подойти типа издалека, типа с козырей? Достоевский, фильм, бла-бла-бла. Хреновая идея, Кать, — Арсений всплеснул руками и стукнул бутылкой с водой по парте, но тут же опомнился, думая лишь о том, насколько быстро он загорелся и насколько грубо ответил Добрачëвой. — Блин, прости.

— Ты прав в чём-то, — Катя положила ему руку на плечо, слегка приобнимая, — может, мне стоило сразу тебе напрямую сказать, что проект — какой-то очень фиговый предлог, а я хотела просто поинтересоваться, как ты, но была не уверена, что ты сам захочешь разговаривать, — она грустно улыбнулась, — кто знает, как бы ты отреагировал, — девушка вздохнула. — В любом случае, ближайшие дни мы будем с Димой вечерами сидеть у меня дома, я тебе адрес всё равно кину сегодня, заезжай, если захочешь.

Одноклассница слезла с парты, взяла сумку, ещё раз улыбнулась Арсению и направилась к выходу.

— Кать? — Попов крикнул ей вслед.

Она обернулась, оперевшись на косяк двери.

— Ты реально хотела просто узнать, как я? — голос будто в секунду сломался и стал в разы тише.

Девушка даже на секунду не задумалась, прежде чем дать ответ.

— Да, потому что у меня очень много вопросов касаемо того, что с тобой происходит последнее время, — Добрачëва достала из сумки бутылку воды. — Дима просто переживает, но не понимает, что к чему, а у меня вроде как есть свои догадки, которые я, к сожалению, тебе озвучить не могу, потому что ты постоянно весь на нервах и в своих загонах. Мы с тобой не подружки, но по-человечески мне тебя сейчас жалко, и если я права в том, о чём догадываюсь, то я и сама проходила большую часть того, с чем ты пытаешься бороться в одиночку.

— Тебе не кажется, что ты играешь в спасателя? — парень ухмыльнулся, наблюдая за таким же растерянным выражением лица одноклассницы.

— А тебе не кажется, что ты так и продолжаешь отвергать любую помощь? Даже Димкину, хотя вы вроде ближе стали за последнее время? — ухмылка с его лица быстро спала. — Короче, если ты так и не захочешь поговорить — всё нормально, без осуждений, и не парься по этому поводу, но на фильм всё равно заезжай. У меня дома есть классный утеплëнный балкон, на который я зову только тебя и Диму, задумайся о том, какую привилегию можешь упустить, — она хихикнула, поправляя воротничок пиджака.

— И что, больше никто такой привилегии не достоин? — Арсений тоже направился к выходу.

— Пошли уже, — девушка схватила его за руку и потащила в коридор.

***

Домой Попов приехал под самый вечер, надеясь, что мама всё ещё на работе. На часы и календарь парень вообще предпочитал не смотреть последние дни: ему постоянно казалось, что приближающийся конец года как-то неизбежно влечёт за собой ряд неразобранных проблем, с которыми придётся мучаться летом. Ко всему, Арсений медленно сходил с ума от количества долгов по всем предметам в школе, от вынужденной коммуникации с Серёжей в редакции и от невыносимого давления матери по поводу оценок. Павел Алексеевич прощал своему ученику прогулы дополнительных занятий по русскому, но с каждым разом всё обеспокоеннее наблюдал за Поповым и уже несколько раз намеревался выхватить его после уроков, чтобы просто поговорить и выяснить, что происходит. Новая чрезмерная закрытость начинала пугать Добровольского, и ко всему напрягал тот факт, что никто из более-менее близкого круга Арсения не мог (или не хотел) объяснить классному руководителю, что опять в жизни этого мальчонки пошло не так. Катя неохотно отнекивалась от всех вопросов, натягивала улыбочку и перенаправляла Павла Алексеевича к Позову, Дима же уходил от любых ответов, напоминая, что чужая жизнь — не его дело, а Антон... Антон просто продолжал косить под дурачка, который не в курсе происходящего, которому неинтересна жизнь одноклассника и по совместительству своего куратора, да и он вообще якобы в своих проблемах. Добровольский знал, что каждый из ребят определенно недоговаривал, если вообще не врал, но звонить матери ученика он не хотел совсем, понимая, что так сломает доверие окончательно, потому единственным верным решением показалось написать самому Арсению сначала по поводу занятий, а потом уже и попросить его прийти на «чашку нормального чая» в кабинет после уроков, чтобы просто выяснить, что к чему.

Павел Алексеевич определенно пренебрегал субординацией и своими принципами, которые говорили о дистанции «учитель-ученик», но это отцовское отношение, уже давно разросшееся во что-то огромное и хаотичное, не позволяло просто «забить болт» и работать дальше. У Добровольского по опыту уже было несколько таких учеников, которых он «вырастил», с которыми он и сам личностно вырос и ребятам оказал ту поддержку, которая поспособствовала их успешному становлению личности. Учитель часто списывался с двумя своими выпускниками; иногда они встречались, чтобы выпить кофе в выходной день, и каждый раз он чувствовал себя отцом, вырастившим замечательных молодых людей. Он обещал себе, что вряд ли повторит эти опыты, но Арсений стал исключением. Тем исключением, за которое приходилось переживать сильнее остальных.

Парень, долго пытаясь найти ключи от двери, не сразу заметил мигающий фонарик на телефоне. Как назло, в шоппере валялось всё что угодно: от старых бахил вплоть до протëкшей ручки, которую он пообещал выкинуть ещё в декабре. Смартфон теперь вибрировал, но Арсений упорно его игнорировал, думая только о том, что ему либо в очередной раз звонит мать, либо опять кто-то из редакции. Наконец, перелопатив половину учебников, пенал, бокс с недоеденным сэндвичем, Попов нашёл только брелок, а сама связка ключей куда-то благополучно запропастилась. Психовать хотелось сильнее, чем обычно, в особенности раздражал тот факт, что теперь придётся дëргать ручку, мечтая о том, что дверь открыта, либо звонить в звонок. Но при любом раскладе, если бы ему всё-таки открыли, значит, дома должен был кто-то быть.

Первый раз в жизни парень был совсем не против потусить на скамейке напротив дома, греясь на тёплом майском воздухе, попутно закутываясь в свой плащ, чем слушать нотации от матери о том, что «Сенечка стал совсем разгильдяем, даже за ключами уследить не может». Был ещё один вариант — позвонить маме, но если она на работе, это означало одно — ещё больше криков и ещё больше нотаций.

Арсений взглянул на время на экране смартфона и увидел более пяти уведомлений с пропущенными вызовами от «Павла Алексеевича» и несколько сообщений от этого же контакта. Последнюю смс-ку от контакта «Папа» он так и не заметил.

Павел Алексеевич (20:35)

Арсений, здравствуй, не могу тебя поймать в школе уже неделю. Дозвониться тоже не получается. Я не буду разбираться с твоими прогулами, но меня интересует, что ты решил по поводу занятий русским? Ты вообще думаешь не посещать мои внеурочные часы в мае или просто временно «взял перерыв»? Уведоми меня хоть как-то.

Павел Алексеевич (20:37)

И присоединился ли ты к какой-нибудь группе с проектом? Список, распределëнный по фамилиям, я выложил в вашей группе, но как я понимаю, если ты так и не подошёл ко мне, чтобы огласить тему, ты его так и не видел. Несмотря на то, что у тебя автомат, тебе всё равно надо подтвердить пятерку в году по литературе. Напиши мне по этому поводу.

Павел Алексеевич (20:40)

И ещё, я жду тебя в ближайшие дни после уроков у себя в кабинете, не по учёбе, а просто, у меня есть пара вопросов. Если не появишься, я начну угрожать тебе Ларисой Михайловной, надеюсь, тебе это имя что-то говорит, а если нет, то должность «школьный психолог» должна. До встречи.

Арсений прочитал эти сообщения голосом Добровольского, и ему моментально стало не по себе. Классный руководитель не то чтобы обычно не писал смс-ки — он никогда и не звонил. В стиле Павла Алексеевича было отправить гневный стикер в ВК или быстро что-то скинуть в каком-то мессенджере, если нужно было срочно куда-то зайти и что-то сделать. Звонил же учитель в самых крайних случаях, когда волновался настолько сильно, что уже был готов отложить проверку тетрадей и подготовку материала для семинара лишь бы услышать голос ученика и убедиться, что он не помер от нервного напряжения. Попов уже проходил эти ситуации не раз и прекрасно помнил, насколько злым может быть Добровольский, когда он пишет настолько официально и несколько раз названивает.

Арсений молился лишь на то, что классному руководителю не придёт в голову трезвонить матери, чтобы выяснить, когда у его ученика поехала кукушка.

Вы (20:45)

Павел Алексеевич, я зайду к вам в пятницу или субботу, у меня постоянно дела в редакции, я не успеваю на занятия. Катя и Дима делают проект по Достоевскому, я теперь с ними, помогу, чем будет надо. Ко мне должен приехать отец на днях, поэтому у меня сейчас совсем нет времени. Не переживайте. До встречи.

Ко мне должен приехать отец.

Арсений проговорил эту строчку шёпотом, перечитывая только что написанное сообщение, а потом взглянул на дату — 7 мая.

Пиздец.

Почему-то Попов был уверен, что теперь ему точно пиздец. Как минимум потому, что он вообще забыл о том, во сколько прибывает поезд из Москвы, где папа решил остановиться и что по этому поводу говорила мама. Мысли составляли какой-то хаотичный нескончаемый круг, и Арсений теперь всерьёз размышлял о том, как он будет в очередной раз объяснять матери, почему у него неубранная комната, как он мог не подготовиться к такой встрече и дальше по плану.

Позвонив в звонок, парень уже примерно предполагал, что, скорее всего, на пороге он увидит разъярëнную мать, которая ещё совсем недавно обещала, что она будет постоянно пропадать на работе, чтобы не оставлять сыночка рядом с Олегом, а теперь уж точно осталась дома, чтобы приготовить ужин.

Вчера было шестое число.

С той стороны послышались тяжёлые шаги, кто-то точно заглянул в глазок, заставляя Арсения всё больше паниковать.

Дверь открылась.

На пороге показался мужчина, сильно изменившийся за последние годы. Коричневые кудрявые волосы слегка поседели у висков, на лбу появились морщины, а от привычной бороды осталась только щетина. Отец выглядел совсем иначе: ни старой растянутой футболки за 300 рублей, ни знакомых синих спортивок, в которых он всегда ходил по квартире, ни цепочки на шее. Единственное, что не изменилось, — всё те же мелкие родинки, разбросанные по лицу, тёплая улыбка и всё та же чёлка, которую он откидывал назад таким родным жестом.

Теперь напротив Арсения стоял не тот папа, образ которого он запомнил в детстве. Перед ним стоял взрослый, подтянутый мужчина в очках, в лёгком бадлоне и хлопковых брюках. Он одним движением поправил очки и облокотился на косяк двери, будто боясь сделать лишнее движение.

— Пап? — парень слегка онемел, не совсем понимая, что делать в такой ситуации. Отца он не видел слишком давно; последняя встреча и вовсе была около пяти лет назад.

— Арсений? — они словно пытались убедиться в реальности происходящего, переспрашивая друг у друга, живые ли они, или это всё иллюзия. — Да, не Сенечка больше, — он оглядел сына с ног до головы, забрал у него из рук шоппер и плащ, аккуратно повесил их на вешалку и сам присел на обувницу.

— Ты же должен был вчера приехать, — Попов как-то непроизвольно обнял отца за шею, снова чувствуя себя ребенком, который вешается на папу после его долгого рабочего дня.

— Билеты поздно решил покупать, на утро шестого уже не было, так что пришлось выезжать только сегодня с утра, — он крепко сжал сына в объятиях, словно пытаясь почувствовать то тепло, которого не хватало слишком долго.

— Мама дома? — Арсений обвëл взглядом прихожую, но никого не было ни видно, ни слышно.

— Мы с ней пересеклись днём, Лена попросила меня посидеть здесь до ночи, пока она не вернётся из офиса, там что-то серьёзное случилось, как я понял, — мужчина прошёл на кухню, уселся за стол и выключил телевизор.

Попов быстро вымыл руки, забросил шоппер в комнату и ринулся к холодильнику.

Всё-таки не есть весь день — затея действительно провальная.

Почему-то атмосфера оказывалась совсем не такой напряжённой, как представлял себе Арсений. Отец был всё тем же родным папой, изменившимся, конечно, но всë таким же родным, разве что теперь было непонятно, как с ним общаться. Как в детстве уже вряд ли получилось бы — да и оба давно стали жить своими жизнями, хотя и общие темы всё равно проскакивали в телефонных разговорах. И с отношением к этому человеку парень до сих пор не определился. По рассказам матери, папа представлялся не просто отвратительным дядькой, но ещё и непутëвым мужем, но Арсению хотелось сделать свои выводы, хотелось выяснить что-то, что даст ответы на все вопросы. Ему не казалось, что отец его бросил, не казалось, что семья во время подросткового возраста стала «неполноценной». Мама уверяла, что, когда один из родителей уходит из семьи, — на него надо злиться; так Попов и жил последние годы, не пытаясь понять, что произошло на самом деле. Однако картинка неудачного родительского брака, где муж ведёт себя как последний мудень, а жена тянет всё на себе не складывалась, поскольку о детстве Арсений часто вспоминал не в таких драматичных оттенках. И мама, и папа много работали, часто ссорились из-за мелочей, но никто никого никогда не обвинял в изменах или безалаберности. Да и после развода общение с отцом не рухнуло совсем, а его фразы о том, что он «скучает» нет-нет, да задевали.

С возрастом захотелось понять причины несложившегося брака родителей, но почему-то вбитая матерью установка о том, что если отец ушел из семьи, значит он — мерзотный трус, побоявшийся ответственности, всё ещё стучали в голове, а детская обида резонировала с каждым вздохом всё сильнее.

— Ты чай будешь? — Арсений достал из шкафчика две кружки, — или достать кофейные зёрна? Ты что пьёшь? — вместо конфет из вазочки он быстро достал из холодильника сыр и колбасу, взял нож и доску, чтобы организовать что-то наподобие ужина.

— Грешу тем, что пью безумное количество кофе, — он ухмыльнулся, наблюдая за тем, как сын кладёт себе в кружку несколько ложек чёрного растворимого, — мне тоже без сахара.

Попов повернул голову на отца, улыбаясь какому-то случайному совпадению.

Тоже кофе. И тоже без сахара.

Чайник вскипел.

— Собственно, шведский стол не предлагаю, но вот, — парень поставил на стол блюдце с нарезкой и аккуратно разложил в плетëнной корзинке хлеб, — у меня ещё есть запечëнная курица, но её надо бы разогреть, картофель можно отварить или пожарить... — его перебили.

— Сень, может, сядешь всё-таки? — Попов скривился от этой вариации имени, но вида пытался не подать, — ты же только из школы?

— Лучше Арс, — он улыбнулся, подходя к окну, чтобы открыть форточку для проветривания.

— Как? — отец привстал, потянулся за чашками кофе и за салфетками.

— Арс, сокращëнно от Арсений, мне так привычней просто.

В комнату влетел свежий майский воздух, разгоняя по кухне аромат дешёвого растворимого кофе. Кофейные зерна так и остались валяться в банке.

Мама такой не пьëт.

Мужчина только кивнул, ничего не ответив сыну на это замечание. Он внимательно рассматривал взрослого парня напротив, будто пытаясь понять, когда маленький мальчик успел вырасти в молодого человека.

— И надолго ты здесь? — Попов уселся напротив папы, совсем не стремясь увести взгляд или запретить ему себя рассматривать. Арсений чувствовал, что отцу это нужно. Нужно видеть, как всё поменялось. Как поменялся его сын в его отсутствие.

— Дней семь, может, дольше. У меня сейчас маленькое издательство в Москве, мы планируем расширяться, в Питере хотим открыть филиал, поэтому я тут. Забронировал номер в Октябрьской, последний раз был там со своими родителями, когда ездили вместе с папой в его командировки, решил поностальгировать, вспомнить, так сказать, юность, — он улыбнулся, но губы Арсения не дрогнули, — а после заселения поехал сразу к вам, Лена мне адрес скинула. Не знал, что вы на Просвещения переехали, далековато всё-таки от центра. Решил тебя, вот, подождать.

Парень сделал тяжёлый глоток кофе, скривился от горечи и отставил чашку.— Приехал только из-за филиала?

В эту секунду кольнуло обоих.

— Арс, прости, нет, я не совсем это имел в виду, — мужчина положил ладонь на кисть сына, надеясь, что тот не выдернет руку, — я здесь по нескольким причинам. С твоей мамой у меня много недосказанностей и нерешëнных вопросов, но ты взрослый человек и думаю, понимаешь, что у меня каких-то мотивов тайных нет. Приехал, потому что хотел тебя увидеть спустя столько времени, да и заодно вопросы по филиалу решить. Я мог дела по работе отложить и на следующий год, мог и на лето, но мне показалось, что если бы я приехал к тебе в одиннадцатом классе, картина была бы совсем нерадостной.

— Не, всё нормально, не думаю, что меня могло бы задеть, даже если бы ты здесь был просто по работе и решил чисто из-за какой-то обязанности меня навестить, — Попов умел включать суку, когда это было надо, умел и лицо держать каменное, вводя всех в неловкое положение. — В любом случае, я знаю, что вы с матерью не общаетесь особо, ты можешь не оправдываться и не прикрываться фразочками типа «у нас много недосказанностей». Она тебя терпеть не может, и это не открытие для нас обоих, я уверен, — мужчина смотрел обеспокоенно, словно осознавая, что в этом доме всё давно не так просто, раз сын называет маму «матерью», да и знает достаточно много, судя по слишком уверенному настрою.

У Олега несколько раз промелькнула мысль о том, что напротив него сидит не по годам взрослый парень, с которым и разговаривать придётся серьёзно. В глазах Арсения он видел что-то знакомое, что-то слишком близкое. Видел такой же защитный механизм, который так и кричал: когда больно — веди себя так, будто бы тебя ничто не может тронуть. Не раз Попов-старший это всё проходил. И ему было действительно тяжело понимать, что от того маленького Арсения не осталось и следа, — только закалëнная сталь, которая расплавилась лишь на минуту — минуту объятий в коридоре.

— Я рад, что мы встретились хотя бы сейчас, а не когда мне было бы двадцать пять, — укол, — да и ты правильно сказал, что я взрослый человек, поэтому если хочешь со мной поговорить, то лучше без вот этих фразочек про «нерешëнные вопросы», — второй укол, — и, я думаю, мы оба прекрасно понимаем, что нет смысла болтать про школу, мои увлечения, друзей и всякое такое и делать вид, будто бы мы лучшая в мире семья, которая сможет начать всё сначала, — Арсений сделал ещё один глоток, — всё, что я хотел рассказать, я тебе рассказывал по телефону.

Мужчина неуверенно потянулся к сыру, молча наблюдая за поведением сына.

Он видел в нём точную копию себя.

Ровно такую же, сидящую нога на ногу, откидывающуюся на спинку стула и скрещивающую руки на груди.

Ровно тридцать лет назад. Такой же. Молодой, принципиальный, защищающийся и обороняющийся от лишней боли.

Такой же с виду уверенный в себе.

— Ты и правда вырос, — тон сменился в секунду, — стал такой,знаешь, не самостоятельный, а, скорее, знающий себе цену... — он не договорил.

— Как ты?

— Я в твоём возрасте не умел выстраивать личные границы, но всё равно вижу что-то похожее, — они наконец-то синхронно улыбнулись, словно разряжая напряжённую обстановку.

Арсений ухмыльнулся, формируя бутерброд для двоих.

Мужчина взглянул на часы и совершенно театрально протëр глаза.

— Подожди, сейчас десятый час, я тут совсем за временем не слежу, — Олег перепроверил время на телефоне и снова поднял глаза на сына.

— Хочешь спросить, почему я прихожу домой так поздно?

Они определённо знали друг друга, не зная совсем.

Просто чувствовали.

— Прозорливый.

— На самом деле не такой уж и прозорливый, просто ты сказал, что мама попросила тебя здесь посидеть до её приезда, значит, ты не особо куда-то спешишь. Сейчас ещё не полночь, чтобы загонять меня спать, а потому, единственный вопрос, который ты мог задать, — откуда я мог вернуться поздно вечером, — парень ухмыльнулся, откусывая кусок бутерброда, — из редакции, пап, из редакции.

Это «пап» грело сейчас сильнее, чем любые другие слова.

Мужчина был в курсе, что сын уже продолжительное время занимался журналистикой, но пытался сильно не лезть в это всё, поскольку Арсений каждый раз психовал, когда речь заходила о количестве нагрузки.

— Тебе в следователи надо.

— Не, это уже слишком high level, — он проговорил эту фразу с таким ломаным английским акцентом и таким чëртовым пафосом, что отец засмеялся сразу же, даже не думая контролировать эмоции.

Шторы стало развевать сильнее, когда подул ветер. Лампочка слегка мерцнула, но такое случалось и раньше, потому Попов всегда включал ещё и торшер на случай, если она всё-таки перегорит.

— У тебя будет время в «Октябрьскую» заехать как-нибудь вечером, поесть можем там в ресторане отеля? — он улыбался, наблюдая, как сын успешно поглощает второй бутерброд с колбасой и сыром.

Арсений чуть не поперхнулся.

— Время есть, но ещё у меня есть мать, которая сказала мне — цитирую — «я тебя не отпущу одного к нему в гостиницу», так что не знаю, — парень спародировал тон матери, но отец почему-то не посмеялся.

Он допил свой кофе и подошёл к окну, открывая его нараспашку.

— С Леной все так же сложно, да? — мужчина не знал, можно ли задавать такие вопросы, но очень надеялся, что ему не прилетит за это по пятое число.

У парня даже бровь не дëрнулась.
— Мама остаётся той же мамой, вечно обижающейся, вечно скандалящей, с неимоверной обидой на всех и на вся, раздутой жертвой и дальше всё по списку. Она много мне дала за эти годы, и жаловаться тебе мне не очень хочется, но что есть, то есть, — Арсений тяжело вздохнул, — да, непросто. Но и ей было непросто растить меня мелкого одной.

Олег громко выдохнул, понимая, что последняя фраза была адресована точно ему. И точно в цель.

— Я уже сказал, что ты вырос, потому могу тебе не рассказывать какие-то придуманные истории, — он подошёл к столу, аккуратно опираясь на спинку стула руками, — я вижу, что тебе всё равно немного не по себе общаться со мной лично после того, как прошло столько лет, поэтому я просто постараюсь тебе что-то прояснить, но не воспринимай это как оправдание или обвинение в сторону твоей мамы, хорошо? — мужчина увидел кивок и заинтересованный взгляд. — Любви между мной и Леной особо никогда не было, потому всё, что мы имеем сейчас, — это следствия кучи неправильных решений, принятых очень молодыми и очень глупыми людьми. Нам было удобно так жить — в стабильности. Мы были больше друзьями, чем парой, отсюда и множество проблем возникло. Почему мы поженились, для нас обоих до сих пор загадка, и объяснение, наверное, есть только одно — наши родители постоянно говорили нам о том, что нужно поскорее создавать семью, а мы друг для друга были неплохим вариантом, — Арсений вообще перестал дышать на секунду, вспоминая, что мама около года назад говорила примерно то же самое, припоминая и отсутствие любви, и бесконечные конфликты. — Мы скорее думали, что друг друга любили, но это чувство было какое-то совершенно юношеское, что-то типа симпатии. Лена может говорить про меня сейчас всё, что угодно, и я её прекрасно понимаю, потому что далеко не каждая женщина может пережить нереализацию своих желаний, в особенности, если мы говорим о создании семьи. Когда тебе было шесть, мы приняли сознательное решение о разводе, я понимал, что так будет лучше, но твоя мама даже тогда была уверена, что нужно держаться за осколки. Она, наверное, проклинает меня по сей день, потому что я выбрал уйти, — он перевел тяжёлый взгляд на сына, — я выбрал уйти не к кому-то, а просто так, потому что я не верю в сказки, где оба родителя сохраняют брак ради ребенка и поэтому ребенок вырастает счастливым. По итогу, первое время она вообще не хотела, чтобы я с тобой виделся, а потом я переехал в Москву, начал свое дело, Лена вообще вычеркнула меня из своей жизни, а наше общение с тобой переползло в телефон.

— Обвиняешь её? — Арсений тоже привстал и наклонился, дожидаясь ответа.

— Нет, я сам не справился с ролью отца, алименты и всякое такое — это не совсем то, что может заменить реального, живого человека. Я до сих пор чувствую вину и думаю, ты это понимаешь. Одно дело было просто уехать из Питера в Москву, а другое — пытаться построить там карьеру и новую жизнь. Я пропадал в офисе по 13 часов, в Питер не возвращался 4 года, а когда всё-таки решился, медленно начал понимать, что тебе уже давно не 6, что ты взрослеешь и становишься подростком, и я вообще не участвовал в твоей жизни нормально всё это время. Когда связался с Леной, по её тону стало понятно, что тебе не очень хочется меня видеть.

— Ну, когда мама моет мозги годами о том, какой отец отвратительный, рано или поздно начинаешь так думать. Тем более когда тебе десять. Но ты реально решил спасовать и по такой же схеме и остальные годы действовать? Типа, он уже вырос, я тут не к месту? — Попов определенно закипал.

— Когда ты стал старше, мы стали чаще созваниваться и вроде даже контакт восстановился, когда я мог общаться с тобой не через маму, а лично, но из Москвы я вообще перестал выезжать и постоянно работал, чтобы иметь там хоть что-то, — он тяжело вздохнул, — ты ведёшь себя так же, как вёл себя я в твоём возрасте, потому знаю, что если я начну говорить о том, что я всё равно никогда не забывал и всякое такое, ты можешь вообще потом не захотеть меня видеть.

— Пап, да знаю я прекрасно всё, и эта ваша история многое объясняет, но ты же понимаешь, что мы не в фильме, и тут как такового хэппи-энда можно не ждать, я всё равно не понимаю, как можно оправдываться работой, — Арсений устало плюхнулся на стул, закрывая глаза, — мама вообще никак не справлялась и не справляется — дело даже не в деньгах или ещё чём-то, просто дома постоянная нервотрëпка. Глупо было надеяться, что она снова выйдет замуж и у меня будет отчим. Её муж — это чёртов офис, в котором она пропадает постоянно и даже ночью. Если хочешь, я тебе могу дать книжки почитать, если ты не понимаешь, что значит расти без отца, — укол последний, в самое сердце. — Прости, это было лишним.

Мужчина налил себе воды из графина в стакан и присел на диван, отворачиваясь от сына, чтобы не показывать эмоций.

— Знаешь, я горжусь тем, кем ты стал, — вдох, — стал без меня, — выдох. — Не извиняйся.

Арсений слишком давно не слышал, чтобы ему говорили, что им гордятся.

— Мама говорила, ты сейчас женат, — парень бросил чашки в раковину и пошёл убираться на кухне.

— Да, но надеюсь, ты не считаешь, что я пытаюсь кого-то кем-то заменить или ещё что-то... — сын его перебил.

Чашка неудачно выскользнула из рук и чуть не разбилась.

— Мне не шесть лет, как мы сегодня обнаружили, глупо думать, что ты искал замену, меня не это волнует, — он достал моющее средство из шкафчика.

Мужчина повернул голову, облокачиваясь на спинку дивана.

— А в чём тогда дело?

— Ты счастлив с этой девушкой? Как её зовут? — теперь и Арсений обернулся. — Это хоть по любви?

Олег опëрся на подлокотник, молча всматриваясь в совсем не детское выражение лица сына.

— Марьяна. Ее зовут Марьяна, — он улыбнулся, упоминая это имя.
— Счастье — очень относительно, но с ней тепло, по-настоящему. А любовь... — мужчина задумался. — Как ты трактуешь для себя это понятие?

Арсений задумался, выключая воду. В мыслях крутился образ только одного человека. И от этого становилось невыносимо больно.

Намного больнее, чем слушать о том, что родители не были счастливы вместе никогда.

— Любовь? Мне семнадцать, я не могу тебе дать точный ответ, потому что я и сам толком пока не понимаю, но знаешь, это чувство шире и больше, оно намного больше влюблённости или симпатии, да и в корне отличается от любых простых привязанностей. Когда любишь человека, ты как-то безусловно ему себя отдаëшь, по-моему, даже не задумываясь. И тебе уже не так важен сам факт взаимности. Любовь — это про какое-то неимоверное количество боли, на которое ты обрекаешь сам себя. Но почему-то ты это продолжаешь упорно делать, и не важны уже даже последствия. Ты обещаешь себе не привязываться, но идёшь на это, обещаешь себе не бежать сломя голову по первому зову, но продолжаешь срываться чуть что, ты обещаешь себе, что выкинешь человека из головы, но и это не срабатывает. Первое время ты играешь сам с собой и постоянно отрицаешь глубокое чувство, скидываешь его на «одержимость» или ещё что-нибудь такое, — отец слушал, пытаясь не дышать, а лишь наблюдая за тем, как сын, закрыв глаза, всё больше и больше погружается в свои размышления. — Человек, который любит, — он запнулся, перехватывая кислород, — он же совершенно беззащитен, он абсолютно голый. Я называю это «обнажëнностью». Ты просто теряешься в другом человеке, в его глазах, — вдох, зелëных, — в его теле, — выдох, безупречно худом, — в его запястьях, — вдох, изрезанных, — да в каждой морщинке, в каждой царапине, в волосах. Да, ты начинаешь замечать, как волосы переливаются на солнце. Вот это про любовь, когда человек для тебя — отдельный мир, неизведанный и непонятный, но почему-то самый родной. И любовь — это про чувство, которое камнями внутри себя не забить. Симпатия проходит, влюблённость тоже, а вот э т о, — Арсений горько усмехнулся, — оно только растёт. Может притупиться, но расти будет бесконечно долго. Ты попытаешься выкинуть человека из головы, забыть про него, уедешь хоть на год, а потом вернёшься, увидишь любимые руки и снова перестанешь существовать в секунду.

Попов и не заметил, как папа подошёл к нему со спины и положил ему руки на плечи.

— Ты серьёзно любишь кого-то, — даже без вопроса, чистое утверждение.

— Я просто ответил на твой вопрос, — Арсений руки не скинул, но почувствовал, как ему резануло по сердцу после слов, которые он сам же и сказал.

— Не выкручивайся, можешь не делиться этим со мной, но мы оба понимаем, что ты кого-то имеешь в виду. Даже я так не говорил о Марьяне своим друзьям, а у меня образование филолога, на минуточку. Я понял, что такое любовь после сорока, а тебе семнадцать, Арс, — он глубоко вдохнул, — за час общения с тобой мне всё больше кажется, что ты понял слишком многое в совсем юном возрасте.

— Да не понял я ничего, — он грустно улыбнулся.

— Та, которую ты так любишь, скорее всего, так не считает, — Олег стукнул его ещё раз по плечу и пошел за стаканом, чтобы набрать себе воды.

— Тот, — шëпотом, надеясь, что отец не услышит.

Он медленно повернулся, пытаясь понять: не ослышался же.

— Что? — мужчина на пару секунд нахмурился, будто сосредотачиваясь на последней фразе сына.

— Как-то так, да.

Он определённо сгорал со стыда.

— Вот оно что, — Попов-старший перевёл свой тяжёлый взгляд на Арсения, возвращаясь к нему, — мама же не знает, да?

— Не-а, — парень ошарашенно следил за реакцией папы: каминг-аут вообще не входил в планы на этот вечер, — и это типа вся реакция?

— Я работаю директором издательства, как ты думаешь, какое количество книг о психологии мы издаëм стабильно раз в месяц, какое количество подростковых журналов мне приходится читать, чтобы быть в курсе того, о чем пишут наши коллеги, да и Фрейда на пару с Флиссом я читал и в университете, и читаю последние несколько лет, — он рассмеялся, — могу ли я вообще быть гомофобом, существуя в творческой среде? Там затравят скорее меня. Если захочешь это обсудить, мы обсудим. Я со студенчества дружу с разными людьми и работаю тоже, поэтому для меня ты ничего удивительного не сказал, но меня не очень радует нынешний исход этих твоих взаимоотношений и любви, из-за которой так много боли, о которой ты говоришь. И как писал у нас в издательстве один автор: Мы переживаем немного не о том, говоря об ориентациях, переживать стоит о любви, как о феномене, который при любом виде взаимоотношений может разрушить сильнее, чем физические болезни.

Арсений замялся, вообще не представляя, как на эти слова реагировать.

Последнее, чего он ждал от сурового мужчины в очках напротив — совершенно спокойного принятия ситуации даже без каких-либо попыток докопаться.

— Я не хочу сейчас об этом, мне, как минимум, надо переварить тот факт, что ты не вмазал мне за то, что я сейчас сказал, — Попов от шока присел обратно на стул, не совсем понимая, что вообще произошло.

— Как ты там сказал, мы не в фильме? Так вот, я прошел немаленький путь, чтобы перестать перекладывать на людей свои личные установки и шаблоны. Я вот не пью молоко и сознательно отказался от лактозы, но заставлять никого другого так делать не буду. В этом и суть принятия, но путь долгий и сложный, об этом я тебе расскажу, если захочешь, — он протëр лицо руками и сел рядом. — К слову, Марьяна огромную роль сыграла в этом процессе становления. Она младше меня на пять лет, но такое ощущение, что знает намного больше.

Арсений поднял на него глаза, пытаясь сопоставить все события в одну цепочку. Слишком много информации обрушилось на него в один вечер.

— А о том, что у тебя есть сын, она в курсе? — укол, но менее болезненный, чем предыдущие.

— В курсе, и больше скажу, она хотела бы с тобой познакомиться, но опять же, это вопрос твоих взаимоотношений с мамой. Я эту тему даже не пытался сегодня при встрече начинать, — он на секунду задумался, — не хочу от тебя скрывать, я собирался с Леной обсудить возможность твоей поездки к нам в Москву на лето, потому что мы собираемся летом либо в Турцию, либо в Крым, и если раньше я мог просто оплатить ваши с мамой поездки на море, то сейчас, пока ещё не поздно, я бы хотел хотя бы на пару недель с тобой куда-нибудь слетать, — на лице Попова вырисовался ещё больший шок.

— Ты же понимаешь, насколько комично всё это выглядит?

— Да, и я сам не рассчитывал, что наш разговор так затянется, да ещё и с такими откровениями, — он закатил глаза, — в любом случае, я много раз говорил твоей маме, что я был бы рад видеть тебя у себя в Москве последние несколько лет, но... — пауза.

— Подожди, что?

— Об этом ты не знаешь, видимо, как не знаешь и о моих предложениях лагерей под Москвой, о вариантах каникул в Карелии и ещё куче всего, — Арсений покачал головой, пытаясь не закипать от ярости на постоянные мамины «недоговорки». — Лена всегда любила быть независимой, не кипятись.

Арсений услышал, как завибрировал телефон, но решил проигнорировать приходящие сообщения.

— В общем, подумай над моим предложением, я с мамой твоей встречусь на днях, может быть, приеду к вам вечером, постараюсь вытащить тебя в «Октябрьскую» или хотя бы погулять, — в двери послышался звук проворачивающегося ключа, — договорились?

Они пожали друг другу руки и обнялись.

Может, в тех, кого мы больше всего ненавидим, рано или поздно мы сможем найти свою опору и поддержку.