Красивое имя,Арсений..

Примечание к части от автора с фикбука

!!!Важное уточнение, в реалиях данного фика у Арсения день рождения в октябре, не думайте, что я проигнорировала 20 марта. Это нужно для того, чтобы в условиях построенной мной реальности Попов был старше Антона.

Еще очень хочется посоветовать вам взять салфеточки, потому что глава вышла какой-то слишком напряженной даже для меня, но все же.

***
Антон вышел из киноклуба поздним вечером и собирался поскорее ехать домой. За последние два часа лекции по творчеству Никиты Михалкова весь курс успел благополучно поспать, выпить несколько кружек кофе, сто пятьсот раз сходить в туалет и поменять свое местоположение. Пару вёл ужасно нудный преподаватель, которого все терпеть не могли ещё с практик по монтажу, а теперь этот седой дед в душном синем костюме и чёрных неглаженых штанах с подтяжками, бесконечное количество времени объяснял особенности влияния жизненного опыта на дальнейшее производство фильмов.

На курсе Антона учились одиннадцатиклассники, которые планировали связать свою жизнь с критикой и кинематографией. По большей части, многие из них ходили в киноклуб последние два года и уже давно разбирались во всех аспектах и рецензий, и режиссёрских приемов, и съёмке короткометражек. Шастун чувствовал себя немного неуютно, учитывая, что пришел он изучать всю теорию экстерном, да ещё и в выпускную группу. Ему повезло с неплохими знаниями о режиссёрах и истории кино, потому творческие он сдал успешнее, чем большинство поступающих.

За короткое время обучения ему успели запасть в душу два преподавателя: по философии и культурологии, но были и те, как этот дед, которые раздражали безумно. С ребятами на курсе он общался мало, разве что в беседе в мессенджере или в курилке рядом со зданием. Всем так или иначе приходилось вместе работать над проектами и творческими заданиями, ставить этюды и сдавать зачёты. Антон не мыслил себя ни как актер, ни как сценарист, но кино ему, безусловно, нравилось. А ещё нравилось, когда весь курс собирался после душных лекций во дворе и жаловался на очередные невыполнимые задания. Все десять человек относились к Шастуну более чем положительно. Правда, он этого не замечал.

Замечательная девушка Лёля каждый раз предлагала Антону поехать со всеми остальными в «Аврору» на закрытый показ, на «Ленфильм» на экскурсию или просто посидеть в книжном на Чернышевской, где часто можно было наткнуться на какого-нибудь писателя, представляющего свою новую книгу. Милош, которого все обожали на курсе за его сербские анекдоты и уникальное виденье постановки кадра, постоянно уламывал Шастуна попробовать помочь со сценариями и поучаствовать в общем движе. Он был единственным человеком, с которым Антон был не против поболтать после пар не только о занятиях, но и о чем-то личном. Парень казался ему хоть и экспрессивным, но очень чувствующим и ранимым. Когда преподаватели отчитывали Милоша за неточно построенные сюжетные повороты в заявке на фильм, улыбка быстро спадала с его лица и он отворачивался, чтобы не показать свое разочарование. Разочарование в себе. В само собой образовавшейся компашке был еще странноватого вида мальчик Саша, который постоянно ходил с хвостиком и обожал разноцветные резиночки для волос. Антон редко заводил разговоры с Артёмом и Аней, которые тусили вместе и вместе же снимали клип какой-то не очень известной группе. О Шастуне болтали много, о его работах ещё больше, но всегда почему-то в положительном контексте. Ему пророчили неплохую карьеру в будущем, если он не сломается и не сдастся. Только сам Антон принимать похвалу не особо хотел, а по поводу своего будущего отнекивался и кидал какие-то язвительные фразочки, напоминая про свои детские «16 лет», будто подчёркивая, что в этом возрасте не то что нельзя думать о поступлении куда-то, нельзя и представлять, чем будешь заниматься через год.

В курилке после пары было душновато. Несмотря на то, что в апреле значительно потеплело, погода всё ещё казалась просто отвратной. После Воронежа питерская влажность не принималась Антоном никак и приниматься не собиралась. Моросил мелкий дождь, тучи опять сгущались, и Шастун собирался как можно скорее забежать в метро, чтобы через пятнадцать минут уже быть на «Гостином дворе».

Лёля стояла, опершись о стенку, и с кем-то активно переписывалась. Саша, как всегда, потягивал свою «курилку», потому что он «хипстер» и «сигареты обычные вообще дно», а Антон, как всегда, копошился в своих мыслях и не особо участвовал в разговорах. Он думал только о том, что их общению с Арсением нельзя было дать никакого названия. Парень помнил, что одноклассник просил его не зацикливаться и не думать о формальностях, но оба понимали, что далеко они так не уедут. Шастун боролся с собой, спорил с тем, правильно ли то, что он чувствует, а потом видел Попова на пороге своей квартиры, и мир снова трескался и разбивался вдребезги. Они стали говорить намного меньше, каждый увяз в своих делах, но тепло осталось, причём в новой концентрации.

Арсений не вылезал из редакции, Антон из киноклуба, оба пропадали в учёбе, пытаясь вытянуть хотя бы последнюю четверть. С родителями у обоих снова были проблемы, в общении с окружающими тоже. Эта общая «проблемность», наверное, и соединяла их раз за разом, даже после самых сильных конфликтов.

Антон много думал о том, что происходило с ними в последнее время. И хотя оба всё давно прояснили, Попов после вылазки в Солнечное больше ни разу не заговорил о чувствах, Шастун больше не настаивал на этом. Рутина превратила жизнь в «день сурка», а обстоятельства, давящие со всех сторон, только подогревали общую беспробудную обреченность.

Новичок в школу не опаздывал, а Арсений приходил позже всё чаще. В столовой они сидели молча, иногда говоря об уроках. Но каждый раз они без слов друг другу объясняли, что рядом друг с другом. Попов приносил Антону кофе в термосе, с каменным лицом протягивал его ему и будто случайно задевал пальцами кисть. Шастун на прощание даже не пытался целовать, только крепко обнимал и утыкался носом в чужую шею. Переписывались они чаще, чем говорили по телефону, и то, в сообщениях обычно не было ничего, кроме «я на Гагаринской, ты дома?», «приедешь сегодня?», «я еду из киноклуба, к тебе можно?», «кофе с сахаром взять или без?». Весной, по идее, упадническое состояние должно было смениться подъемом, но в Питере почти всегда было иначе. Февраль и апрель были теми переходными месяцами, когда времена года ещё не определились, кто кого сменяет, а погода не решила, зима у неё, осень или весна. Из-за постоянной темени было тяжело поклоняться данности с глубокими её могилами, которые потом, за давностью, покажутся такими милыми. Шастун не замечал, как при мысли об Арсении вспоминал строчки Бродского, которые одноклассник читал ему на балконе, когда всё ещё было спокойно и понятно.

Не то чтобы такая отдаленность друг от друга напоминала «кризис» во взаимоотношениях, но одиночество каждого все больше проглядывалось: в отсутствии искренних диалогов, в нежелании снова выяснять отношения, в просьбах «оставить в покое», в конфликтах на ровном месте. Парням было тяжело в сложный апрельский период понять себя, свои цели и желания. А понять друг друга казалось непреодолимой задачей.

— Простите, задержался, говорил с Аней и Артёмом, они не могли разобраться в настройках премьера*, — Милош кинул шоппер в угол, достал зажигалку из кармана и облокотился на стенку.

— Да ничего, мы все равно сегодня вроде никуда, — Саша выставил руку, чтобы проверить, превратилась ли морось в дождь.

— Я точно поеду через минут десять, у меня в школе завтра долбаная контрольная по синусам, косинусам этим, — Лёля закатила глаза. — Если бы я хоть что-то понимала...

Милош повернулся к Антону, положил ему руку на плечо, наблюдая, как тот залипает в одну точку и не особо собирается отмирать.

— Антонио, все нормально? — парень всегда так называл Шастуна, и на курсе про это уже складывались легенды. Не зря все стали считать, что у талантливого мальчика предки были итальянцами, да и он слушает исключительно Людовика Эйнауди, пьет вино вечерами и печёт пиццу.

— Задумался просто.

— У тебя сигареты есть? Моя пачка чёрт знает где, — Милош поймал обеспокоенный взгляд однокурсника, но упорно попытался его проигнорировать.

— Ты же не куришь последнее время, — Шастун всё ещё недоверчиво смотрел ему в глаза.

— Мне восемнадцать уже почти полгода, а вот к тебе у меня множество вопросов, так что требую сигарету на базу, пока я не позвонил твоей маме и не рассказал, что такой шкет, как ты, курит с какими-то отщепенцами возле мусорок.

Все ребята посмеялись, но в очередной раз решили не продолжать эту тему, зная, как Антона задевал тот факт, что он один из самых младших на всём курсе.

— У меня девятнадцатого апреля день рождения, так что отъебись, — он улыбнулся, достал пачку и протянул парню.

— Так, подожди, а почему мы об этом до сих пор не знаем? — в разговор вклинился Саша, и тут же подключилась Лёля.

— Твою мать, за два дня подарок же вообще не собрать.

Лёля отвлеклась от переписки и скорчила такую задумчивую гримасу, что ей позавидовал бы любой студент, делающий вид перед преподавателем, что знает билет.

— Я не собирался как-то отмечать, — Шастун замялся, в секунду осознав, что спизданул лишнего.

Милош поджег сигарету и потянулся к Антону, чтобы отвести его немного в сторону.

— Ребят, напишите в беседе, если решите, как будем отмечать, я помчал, уже десятый час, мне надо успеть Гегеля доконспектировать, — Саша кивнул всем, обнял Лёлю, открыл зонт и вышел из-под козырька.

Девушка попрощалась с Сашей и вернулась к своей оживлённой переписке, будто и не замечая никого вокруг.

— Антонио, не хочу лезть, но у тебя есть какие-то причины, по которым ты не говорил нам о Дне Рождения? Или просто не нравится отмечать? — Милош говорил шёпотом, как-то неуверенно, будто пытаясь не задеть.

Телефон в кармане Шастуна завибрировал.

— Сейчас, секунду.

На дисплее высветилось одно-единственное уведомление из мессенджера:

Арс 21:10
У тебя уже кончился киноклуб? Тох, ты можешь приехать сейчас к редакции? Это очень важно. Прости, если срываю.

Антон не замечал, как слегка улыбался каждый раз, когда ему писал Попов.

Зато замечали другие.

— Это и есть твоя причина? — Бикович нечаянно взглянул на дисплей и увидел там только имя, но будто понял всё и сразу.

— А? — парень словно и не слышал ничего вокруг, пока печатал сообщение.

21:11

что-то случилось? я домой собирался

— Про День Рождения спрашиваю, — Милош смотрел на лицо однокурсника внимательнее, чем обычно.

Антон наконец-то оторвался от телефона.

— Я не люблю 19-й день апреля. Люди вдруг, оказывается, тебя безумно любят. Праздник лицемерия. Особенно мне нравится, когда кто-то говорит: «О, у тебя День Рождения, ну с Днем Рождения». И заставлять людей париться с подарками такое себе, поэтому не отмечаю, — он пытался не смотреть на включившийся экран. — Надеюсь, не слишком грубо, но мне и не с кем отмечать обычно.

Арс 21:11

Мне нужно тебя увидеть, как можно скорее. Пожалуйста, Тох. Я обязательно расскажу, что к чему, при встрече.

— А этот человек? — Бикович указал пальцем на телефон.

— Там сложно, Милош, даже не пытайся понять. Это человек, из-за которого я сейчас еду в центр, а не на Чернышевскую.

Парень докурил, кинул бычок в мусорку и пожал руку Антону.

— Напиши вечером, какие торты или пирожные ты любишь и что пьешь обычно. Хочу верить, что ты сделаешь исключение и мы всё-таки отметим. Хотя бы на пару часов выдернем тебя, — однокурсник улыбался.

21:13

выезжаю

— И Антонио, — тот поднял глаза, — сложное только кажется сложным, — они обнялись на прощание.

— Милош, ты где там, Артём с Аней сейчас выйдут, — Лёля быстро обняла Шастуна, бросила короткое «пока» и потянула Биковича за руку.

В щечку поцеловал, колко о щетину

Без тебя не хочу нарушать тишину

Хочу вместе с тобой

Отходить ото сна

Ты, ты мой друг, моя любовь

Я мечтаю о тебе

***

Арсений вышел из аудитории с чашкой и направился к туалету, чтобы вымыть её и отнести обратно в шкафчик. Он всё ещё безумно нервничал, хотя и пытался не подавать виду. В редакции царил хаос,главный редактор рвал и метал, смотря на (не)готовность материалов. Попов получил не только за то, что не успел доработать с корреспондентами, но и за то, что опять завалил полосу. Сверстал он и правда шестую полосу кое-как, но помочь было некому. На очередном разборе полётов отчитали всех, попало даже Клаве, которая успела сделать все коллажи к дедлайну, и куратору-Олегу, который проебался с оформлением шапки на сайте газеты. Трясло всех, но сил уже не было ни на что.

Особенно херово было от понимания, что опять ничего не получалось: ни с материалами, ни с вëрсткой, ни с написанием собственной зарисовки об одном из театров. Раздробленность Арсения замечал каждый, кто умел видеть и слышать. Редактор последний раз так выглядел на летней практике, когда всё валилось из рук. И сейчас его состояние напрягало даже корреспондентов с младшего курса, которые не совсем понимали, как правильно спрашивать о правках и можно ли вообще тревожить Попова.

Фиолетовые синяки под глазами и безжизненный взгляд стали спутниками Арсения в последние две недели. Навалилось слишком много проблем, а как их разгребать — было неясно.

Больше всего его состояние подрывал один человек.

Серёжа слишком часто прожигал взглядом Попова. Даже из-под его очков было видно, куда он смотрит.

Он каждый раз смотрел на чужие ямочки на щеках.

И каждый раз ехидная ухмылочка не сходила с его лица. Потому что он осознавал, что своими действиями доводит до осуществления одну единственную цель — вывести Арсения. И у него успешно получалось. Редактор не находил себе места, постоянно отводя глаза и пытаясь как можно сильнее отвернуться или вовсе не садиться напротив.

Между ними всё ещё мерцали злые искры, которые больше походили на стрелы.

Обоим было тяжело находиться рядом друг с другом, но Серёжа прекрасно понимал, что им уже давно владеет не только боль из-за разрыва былого общения, но и ревность.

Жёсткая и настоящая ревность.

Лазарева последний раз таким видели, когда Арсений год назад общался с выпускником последнего года, с которым они успешно работали над юбилейной газетой. Работа работой, а уже тогда между Серёжей и Поповым что-то завязывалось, и уже тогда Серёжа вёл себя отвратительно собственнически. Ему было тяжело воспринимать, что рядом с редактором может быть ещё кто-то. И работать с ним может ещё кто-то.

Сейчас происходило то же самое, и Арсений это чувствовал.

Он видел, что несмотря на законченные отношения, Лазарев нихера не перестал любить свою любовь. Арсения он никогда и не любил.

— Арс, — прошептал парень, кладя руку ему на талию, — поговорим?

Попов уронил чашку в раковину и отстранился.

— Охуел совсем? — а в глазах — пиздец, в глазах — страх,в глазах — очередная боль от этих касаний.

— Не кипишуй, просто хотел сказать тебе, что не стоит так париться из-за полосы, ты сделал уже очень много. Всё получится. Если нужно, я могу помочь, — они оба смотрели в зеркало напротив раковины, будто бы одновременно вспоминая, как когда-то давно фоткались в нем.

— Нахер ты мне это говоришь? Я справлюсь сам, если что, попрошу кого-нибудь из ребят со второго года. Убери руку, блять, — он дëрнулся, домыл чашку, закрыл кран и направился к выходу.

А Серёжа рассмеялся, да так, что Попову пришлось остановиться, чтобы понять причину этого злорадного гогота.

— Арсюш, я желаю тебе только лучшего, ты же знаешь, — парень ехидно улыбался.

— Не называй меня так больше никогда, — редактор поставил чашку на столик и резко подошел ближе, — отъебись, прошу, просто отъебись. Общения нормального у нас не получается, отношений тоже, проверено. Давай как-то хотя бы себе не врать, говоря о том, что ты мне лучшего желаешь. Всё, что ты делаешь — до сих пор мной манипулируешь, строишь из себя саму невинность, пытаясь показать, что тебе интересно, как я себя чувствую, и тем самым удержать меня поближе. Правда, давай заканчивать, у меня уже сил нет тебе объяснять, что я пытаюсь жить новой жизнью и не возвращаться к старой.

Ведь в старой ты.

Серёжа встал напротив Попова, всматриваясь в его глаза.

Ещё шаг, и расстояние между ними было бы непозволительно близким.

— Отъебаться? Ты не понимаешь сам, что в сложной ситуации с тобой никто не останется, кроме меня, — и он снова улыбнулся. — Я действительно о тебе забочусь, действительно пытаюсь понять, что с тобой, а тебе снова похуй, как и было всегда.

— Какой же ты мерзкий, сам себя хоть слышишь? Пытаешься заставить меня думать, что кроме тебя у меня нет никого, еще и вину вызвать у меня хочешь, — Арсений потёр глаза. Серёжа всегда ударял в самое больное, и сейчас это было особенно неприятно.

На секунду показалось, что воцарилась полная тишина и даже вода из крана перестала капать.

— Неужели этот твой Антон заменил меня полностью? Не поверю в это никогда. Стоит тебе напиться, снова полезешь ко мне обниматься и просить прощения, как тогда, — Лазарев скрестил руки на груди и опёрся о стенку.

В глазах у Попова металась ярость. Он никогда не думал, что сможет кого-то возненавидеть ещё сильнее буквально за секунду.

— Ещё раз скажешь хоть что-нибудь про него, я тебя нахер прибью к этой стенке, — Серёжа отвернулся, чувствуя жуткое давление. — Мне не нужно тебя кем-то заменять, потому что наши отношения в прошлом, смирись уже с этим. Мы были глупыми детьми. Я предлагал начать заново, построить дружбу, но это всё бесполезно. Отъебись, прошу последний раз.

— Тебя никто не полюбит так сильно, как я. Хочешь — строй новую жизнь, хочешь — нет, я всё равно буду у тебя в голове.

И снова эта блядская ухмылка.

Арсений и не заметил, как сжал кулак, как замахнулся и как оторопел, увидев шок на чужом лице.

— Я, знаешь, вроде как, люблю кого-то первый раз по-настоящему. Не свою ебучую любовь, а человека. И могу произнести нужные слова, когда захочу: когда буду целовать, когда буду обнимать или говорить по телефону. Не потому, что так требуется, и не чтобы доказать, а просто потому что хочется. Серёж, мне не нужно клясться в своей искренности больше, и я тебе тоже советую идти дальше, я серьёзно, — Попов давно не видел Лазарева таким разбитым. За маской напыщенности и холодности, смешанной с высокомерием, всё равно проглядывался обиженный мальчик, которого сейчас просто закапывали в землю. — Давай закончим этот разговор, если ты не хочешь разосраться навсегда.

— Лучше бы ты мне вмазал, честное слово, — Сережа со всей силой оттолкнул Арсения и под громкое «блять» вышел из туалета.

Я ненавижу твои глупые приколы

Ты ненавидишь мои глупые загоны

Я так люблю тебя, когда мне станет грустно

Я так люблю тебя, в душе совсем всё пусто

Но к сожалению ты меня никогда не любил

И теперь я себя чувствую, полнейшим дебилом

***

Антон прошёл через ворота, ведущие к главному входу здания, где располагалась редакция Попова. Он практически бежал, надеясь поскорее выяснить, что происходит и к чему такая спешка. Определённые опасения всё же были, учитывая состояние одноклассника в последние дни. Очень не хотелось узнать, что всё пошло по пизде и его срочно надо откачивать пустырником и валерьянкой.

Дождь моросил всё сильнее, но на погоду уже никто не обращал внимания.

Арсений стоял под козырьком, держа в руках пальто. Он так и не успел одеться, пока спускался на улицу с третьего этажа.

Прошло всего двадцать минут с того разговора, но до сих пор сердце билось в каком-то бешеном темпе, а руки неприятно дрожали. Оба вернулись в аудиторию почти синхронно. Серёжа остался разговаривать с главным редактором, а Попов кинул кружку в комод и ринулся в соседний кабинет, чтобы просто помочь преподавателю по литературе прибраться. Иногда, чтобы успокоиться, приходилось идти и на такие жертвы.

Увидев новичка, парень зашагал ему прямо навстречу.

Обеспокоенное лицо Антона можно было заметить даже издалека.

— Сука, спасибо, что живой, — он притянул Арсения к себе и обнял в несколько раз крепче, чем обычно.

— Прости, что переполошил, — оба улыбнулись, ловя взгляды друг друга.Такого тепла между ними не было уже давно, может, с самой поездки в Солнечное.

— Я убедился, что ты жив, а теперь скажи, блять, что такое срочное случилось, что ты заставил меня ехать через весь город? — Антон недовольно скрестил руки на груди.

В окне показалась фигура, направляющаяся к выходу.

— Давай к автобусам быстрее, я объясню тебе всё по дороге.

Арсений нервничал и мешкал, он повернулся в сторону стеклянной двери и заметил Серёжу, который уверенно шел на улицу, попутно отвечая кому-то на сообщение в мессенджере.

Попов повернулся к новичку сразу же.

— Поцелуй меня.

Антон на секунду выпал из реальности, пытаясь понять, послышалось ему или нет.

— Просто поцелуй, не спрашивай, — он провёл пальцами по щеке Шастуна, и после этого жеста новичок даже не пытался задумываться, что за хуйня творится.

Антон последний раз целовал Арсения несколько дней назад, и то мельком, провожая его до остановки. Каждый раз, чтобы прикоснуться к нему, он спрашивал напрямую «а можно ли» и каждый раз ждал отрицательного ответа. Эта неопределённость в отношениях сводила с ума. Оба сами не понимали, можно ли позволить себе проявить инициативу, можно ли лишний раз обнять, можно ли взять за руку или, упаси боже, поцеловать.

На людях они прощались, как старые друзья.

Арсений постоянно закрывался, Антон сам не лез и раз за разом мучался вопросами «а зачем», «а что скажут люди».

Так в открытую Попов ни разу не говорил ничего подобного, да и обстоятельства никогда не позволяли перейти запрещённую грань. Подростковое смущение всё ещё витало в атмосфере. Новичок долго размышлял, как правильно коснуться губ, чтобы не оплошать, как не столкнуться носами и что лучше: положить руки на талию или приобнять. Одноклассники вели себя совершенно по-дурацки время от времени, пытаясь продумать, в какой момент лучше открыть глаза, когда и как обнять, нужно ли взять под руку или чмокнуть в щеку.

И этот поцелуй не был исключением. Такой же неловкий, такой же забавный со стороны. Правда в этой забавности было одно «но». Поцелуй был искренний. В такие секунды Арсений не думал о том, как он выглядит, и позволял Антону притянуть его к себе за талию и слегка наклонить. Шастун позволял однокласснику проводить пальцами по шее и опускать руки на плечи, как в дурацких романтических комедиях.

Они позволяли друг другу быть живыми и естественными.

Серёжа открыл дверь, собирался повернуть в правую сторону к воротам, но взгляд зацепился за двух парней, пальто одного из которых он слишком хорошо знал.

И когда-то давно он так же целовал Попова, чувствуя его руки на своей шее.Если бы злость была человеком, она бы точно выглядела, как Лазарев сейчас.

Он громко откашлялся, подошёл ближе, выдерживая какую-то вынужденную дистанцию.

— Арс, можно тебя? — Серёжа стоял, облокотившись о колонну, и злостным взглядом прожигал парней.

Антон аккуратно отодвинул от себя Арсения, взглянул на Серёжу, стоящего напротив. Он точно не знал, как тот выглядел, только представлял смазливого мальчика по рассказам одноклассника. Но почему-то в этот момент Шастун был уверен, что увидел именно того, о ком слагаются целые блядские легенды.

— Вот оно что, — с какой-то горечью прошептал новичок Попову.

Ему не хотелось думать, что этот поцелуй был нужен, чтобы что-то доказать.

Ему совершенно не хотелось убеждать себя в том, что в очередной раз в отношениях прозвучит слово «пользование».

— Подожди, — Арсений злостно зыркнул на Лазарева и попросил Антона немного наклониться, чтобы что-то сказать ему на ухо.

— Я тебя прошу, не надумывай себе ничего сейчас, — тяжелый вдох. — Отойду на секунду, и мы поедем.

Шëпотом. Боясь, что кто-то услышит.

— Не-а, — Антон плохо понимал, что значит ревность, поскольку никогда этого чувства не испытывал, но сейчас его будто бы перемкнуло, — нахуй тебе к нему идти?

— Мне просто надо выяснить, что сказал главный редактор по верстке и последним материалам. Только работа и всё, только работа, — он повторил, будто пытаясь себя убедить в этом.

— Заебёшь, — он поцеловал его в щёку и взглянул на Серёжу, будто отдавая ему мысленно «моё».

Лазарев переминался с ноги на ногу, пытаясь держать себя в руках. Он уже не столько смотрел на Попова, сколько пытался не поворачиваться в сторону Антона, чтобы не наткнуться на маячащую надпись «тебе пиздец».

— Я быстро, — парень говорил с меньшей уверенностью, чем в туалете, — на тебе ещё седьмая полоса и две девочки со второго года. Я скину коллажи, которые делала Клава, завтра утром.

— Она не может скинуть мне их сама? — Арсений закатил глаза. Антон в это время ходил из стороны в сторону, осматривая знак «не курить».

— Может, я попрошу её.

И снова какая-то отвратительная грусть появилась на лице Сережи.

— И эту информацию ты не мог мне просто написать? — Попов пристально смотрел в его глаза. — Зачем позвал, скажи хоть раз честно?

Лазарев поправил Арсению шарф, отчего Шастун сзади нервно закусил губу.

— Мог написать, — он улыбнулся, наклонился ближе, тем самым заставляя Антона ещё больше переживать о том, что в этом диалоге происходит. — Тебе бы тоже следовало честно сказать своему ебарю, что произошло в тот вечер, почему я тебе звонил, почему на самом деле ты отказался от проходок и каково целовать бывшего, когда твой одноклассник уверен в том, что ты сама святость.

Попов толкнул его в стену, не ожидая такого поворота событий.

— Не вынуждай меня. — Новичок уже не мог стоять на месте. Разъярённым он видел Арсения крайне редко, и такой реакции на обычный разговор о материалах он совсем не ожидал.

— Не вынуждай что? Ты посмотри, кто там идет, видать, к тебе, — Серёжа ожидал, что еще немного, и ему прилетит. — Мне сказать или сам справишься?

— Арс? — Шастун встал у него за спиной, наблюдая до одури встревоженные глаза одноклассника. — Всё нормально?

— Решай, Арс, — передразнил Лазарев.

Попова трясло. Последнее, что он хотел — ворошить прошлое. Он теперь понимал, ради чего Серёжа всё это устраивал. Месть — единственное, что он преследовал.

Любовь не только делает сильнее, она ещё и убивает быстрее, чем хотелось бы.

— Отъебись, прошу тебя уже раз десятый, — Арсений понимал, что это конечная.

— Антон, приятно познакомиться, — Лазарев протянул ему руку, но Шастун её так и не пожал, — вроде меня ты уже знаешь. Если что, напомню, я тот человек, которого Арсений ещё совсем недавно целовал по пьяни, а теперь вот с тобой обжимается и радуется. А ты, видать, тот самый защитник прав семнадцатилетних пьяниц. — Новичок не подавал виду, но чувствовал жутчайшую боль и прекрасно понимал, к чему клонит Серёжа. — Интересно, ты знаешь о том, что было на нашей последней «встрече», после которой ты со мной по телефону говорил, — он подмигнул Попову, — или это тайна? — парень ухмыльнулся. — Ой, была.

Арсений осознавал, что сейчас ломается всё, что он выстраивал так долго.

И не мог себе простить, что на той тусовке остался наедине с Серёжей.

Не мог себе простить, что в ноябре несколько раз приезжал к Лазареву, чтобы все прояснить, а уезжал в глубокой ночи, пытаясь игнорировать всё, что происходило между ними.

Не происходило ничего, кроме очередных извинений Арсения. Очередных нелепых и ненужных объятий. И поцелуев.

Только это был ноябрь. А та вечеринка была месяц назад. Когда Попов уже знал, перед кем он будет по-настоящему виноват.

— Мне плевать, Серёж, — у Антона в мыслях маячило «пользование пользование пользование», но идти на поводу этого парня не хотелось совсем. Он пересилил себя, кладя руку на плечо одноклассника, крепче сжимая и подтягивая его ближе. — Тебе, наверное, всё ещё пиздецки больно, раз ты так отчаянно пытаешься тут что-то мне доказать. Ты загоняешь и себя, и человека, который когда-то был рядом с тобой. Мне всё равно, кто с кем целовался, — конечно, Шастуну было нихера не всё равно. — Нам нужно ехать,а тебе советую разобраться со своим прошлым и перестать делать из себя ангела по телефону, — он переплёл пальцы, но Арсений чувствовал, как его руку неприятно сдавливают.

— Ты не понял, — Лазарев разочарованно смотрел на эту ёбаную парочку, надеясь на совершенно другую реакцию Антона.

— Я понял, в этом и проблема. Не знаю, если честно, как можно пытаться ломать чужие отношения из-за своего эгоизма и нежелания отпускать, — Шастун ухмыльнулся, пытаясь побыстрее отвадить от себя Серёжу.

А внутри чернела дыра.

Сколько еще тайн мне нужно будет узнать?

— Мне тебя жаль, не знаешь, с кем связываешься, — Лазарев поправил капюшон, толкнул плечом Антона и быстро направился к воротам.

— Знаю, — тяжёлый выдох, — к сожалению.

И тишина, повисшая в шумном Петербурге.

Кажется, ничего и не случилось, разве что Шастун за пару минут потерял что-то очень ценное — доверие, и Попов за несколько секунд возненавидел себя.

Этот ебаный порочный круг не закончится никогда.

Теперь им овладевал страх «потерять», но он просто не осознавал, что уже что-то надломилось.

— Антон, я... — Новичок его перебил.

— Завали ебало.

Арсений виновато смотрел на него, чувствуя, как его тянут в сторону, прочь от ворот, прямо к набережной Фонтанки.

Они быстро обошли клумбы, нырнули во дворы и поспешили к выходу с другой стороны, не говоря друг другу ни слова.

Гудели машины, дождь всё усиливался, на обычно светлом небе всё больше сгущались тучи.

Мир превращался в виртуальную реальность, где, чтобы восстановиться, надо отмотать на начало игры.

Попов знал, что проебался, но только заговорить об этом уже не мог. В своей жизни он слишком много врал, защищая всех от самого себя, и это враньё давно перестало быть во благо. Теперь оно определяло самые дорогие отношение, которые были у Арсения. Он надеялся, что время всё простит, что залечит, что само по себе всё забудет.

Но оно не забывало.

Зачем ты делаешь больно тому, кто тебя любит? Он же беззащитен из-за любви к тебе?

Арсений задавал себе риторические вопросы, крепче сжимая руку Антона. Они шли в ногу, но почему-то по отношению друг к другу больше никто не чувствовал движения «в ногу».

И эта боль для новичка оказалась настолько неожиданной, сильной и незаслуженной, что у него вместо горечи на лице читалось только удивление. Он пытался не давать всему названия, как просил его одноклассник, но сейчас ему очень хотелось назвать человека рядом с собой идиотом. А ещё хотелось наконец-то напрямую спросить «Именно поэтому ты не хотел, чтобы я давал название этим чувствам? Чтобы не прослыть изменщиком, если бы я это узнал, когда мы бы уже встречались».

Откуда у Антона были подобные мысли, он не понимал. Ему не нужны были отношения, он знал, что никто никому ничем не обязан, а в начале марта между ним и Поповым ещё даже не было намёка на начало чего-то серьезного. Влюблённость, и всё там.

Так он себя успокаивал. Но прекрасно осознавал, что уже тогда чувствовал чужую боль и уже тогда боялся, что привяжется и из-за этого медленно начнет подыхать сам.

Шастун, идя за руку с одноклассником, вспоминал свою первую любовь к соседской девчонке. Там были и детские страдания, и неопределённость. Сейчас же он думал о том, что такое настоящие чувства. И почему-то был уверен, что настоящая любовь — это про то, когда действительно больно. Ровно так, как было ему сейчас. Когда пронзает насквозь и разбивает на куски.

Может, и правда, любовь — это только повод для боли. И для того, чтобы приносить боль.

И кто в этой схватке выиграет, останется вопросом для многих поколений. Сильнее тот, кто промолчит и пересилит себя, пойдя дальше, или тот, кто сможет прокричаться, дав выход собственным чувствам?

Может, и правда, любовь человека, который ревнует, больше похожа на ненависть.

И вот в этой схватке победителей не будет.

— Звони матери, делай, что хочешь, отпрашивайся по-любому, — Попов руку не выпускал, Шастун даже не собирался расцеплять пальцы. — Похуй, как хочешь, — они всё быстрее шагали к Фонтанке, минуя высокие дома. — Сейчас мы приедем ко мне домой, и ты будешь мне рассказывать, что это за сцена сейчас была, что происходит между вами на самом деле с Серëжей, и какого хера я в эту историю как-то замешан. — Таким злым Арсений не видел Антона, наверное, никогда. — И будь, блять, добр, привести мне сейчас хотя бы один аргумент, почему я не должен, как типичная девчонка, устроить тебе сцену ревности, наорать за то, что ты с кем-то там сосёшься, а потом приезжаешь ко мне пиздеть о том, что ты не веришь в любовь. Мне должно быть всё равно, но как-то вот не получается.

И сколько еще секретов у тебя имеется в наличии?

— Верю.

— Что ты там спизданул? — Антон агрессивно дёрнул руку одноклассника.

— Верю в любовь, говорю.

— Давай без этих соплей, пошли.

Наверное, они действительно любили друг друга. И в этом никто уже не сомневался. Просто им так и не дано было выяснить в этот холодный апрельский вечер, как существовать вместе, не причиняя друг другу невыносимую, острую боль.

***

... И если сердце, разрываясь,Без лекаря снимает швы, —

Знай, что от сердца — голова есть,

И есть топор — от головы...

Марина Цветаева

Примечание к части от автора с фикбука

Да, на курсе у Антона учится Милош Бикович и что вы мне сделаете!

Очень извиняюсь перед всеми, кто не ожидал, что Сережа окажется далеко не положительным героем. Я очень люблю самого Лазарева, но туточки этот персонаж играет именно такую неопределенную роль.