Красивое имя,Арсений..

В Солнечном время тянулось медленнее, чем хотелось.

Отец Димы с годами поменялся, Арсений последний раз его видел ещё в пятом классе на выпускном, а потом только слышал по рассказам матери, что на родительских собраниях он всегда первым заводил разговор про не самую справедливую систему оценивания и слишком частые нервные срывы у детей.

Его уважали родители, а учителя относились с неким недоверием, каждый раз надеясь, что на очередное собрание придёт Ангелина, милая женщина с каре, которая каждому педагогу наговорит тёплых слов, послушает восторги касаемо успеваемости сына, сдаст пять тысяч на шторы и появится в школе только через полгода.

Арсений чувствовал себя не то чтобы некомфортно всю дорогу, нет, он разговаривал с Димой о последнем проекте по литературе, рассказывал ему лекцию про Ахматову, потому что Позов так и не написал какую-то работу Павлу Алексеевичу. Пару раз в разговор даже встревал Антон, который что-то вбрасывал из биографии Гумилёва. Катя, сидя на переднем сидении, не переставая говорила с отцом Димы о его желании сделать в доме ремонт, о будущем поступлении, о любимой запеканке Ангелины и ещё о каких-то абсолютно семейных темах. И казалось, что всё так и должно быть, за исключением нескольких вещей.

Антон, совершенно не стесняясь, максимально вжимался в дверцу машины, лишь бы не касаться Арсения даже плечом. На шутки не реагировал, всё время смотрел на пейзажи за окном и бездумно мотал песню за песней в плейлисте. Катя уводила взгляд, когда разговор заходил об отношениях и о семейной жизни после двадцати пяти, Дима краснел и закатывал глаза, когда отец отвлекался от дороги и поворачивался к нему с очередным наставлением «не тупить» и «быть мужиком». А Арсений даже не пытался заговорить с новичком. Он будто заблокировал все свои переживания и решил, что эти выходные он проведёт спокойно, без очередных волнений.Врал он, конечно, себе безбожно, но так было проще, чем смотреть на чужие губы, которые неделю назад целовал, и думать о том, что вы снова практически не общаетесь и делаете вид, словно познакомились пару дней назад.

В Солнечном было неплохо. И природа оказалась чудесной, и воздух свежим, и из столовой ближнего санатория несло приятным ароматом свежесваренного пюре и лагерными воспоминаниями. За утро вся компания успела несколько раз прогуляться по территории «Дюн», сходить в лес, найти точку, где можно было арендовать лодку и снаряжение для рыбалки, без происшествий затопить камин и изучить новый пляж Финского залива. Катя с Позом даже сходили в магазин, который находился на въезде в посёлок, отец Димы обсудил с Антоном его учёбу в школе, переезд, и в целом показался ему классным мужчиной и замечательным отцом, с которым не пиво пить хочется, сидя на диване, а играть в футбол рядом с домом на поле, в настольный теннис, что-нибудь вместе мастерить. Шастун отгонял от себя эти мысли, но всё же за несколько часов общения у него всплывали нотки грусти, как только он задумывался, каково это — иметь отца.

К вечеру немного похолодало, и стабильные плюс шесть опустились до отвратительных плюс три, ещё и неприятно моросило. Арсений в двухэтажном доме сразу нашел себе любимое место — он выбрал застекленную веранду, на которой сидел последние двадцать минут. Он помог Кате протереть мебель, постелить тканевые салфетки на стол, расставить приборы и разложить продукты. Девушка хлопотала целый день, бегая то на чердак, чтобы достать новые лампочки, то к почтовому ящику, чтобы забрать корреспонденцию, то на кухню за посудой и веником. Попов никогда особо и не обращал внимания на одноклассницу. Катя Добрачева всегда была тихой и спокойной девочкой, которая ничем особо не выделялась, ну, или Арсений просто не хотел замечать. Она всегда неплохо училась и была готова помочь в любой ситуации, а на тусовках с одноклассниками именно она оставалась с Поповым в комнате, когда все пьяные расходились то спать, то продолжать веселье в более уединённых местах. Катя оставалась и говорила с ним о всяких жизненных вещах. Их разговоры были не то чтобы задушевными и самыми искренними на свете, но она всегда находила нужные слова и старалась не пересекать личные границы. Иногда Попов её раздражал: своей заносчивостью, стервозностью, ухмылками и диким ехидством, когда речь заходила о литературе, культуре или театре. Она никогда никого не жалела, но Арсений за последние месяцы, будто бы сам того не понимая, просил о помощи, и ему хотелось помогать.

Девушка видела, что он стал мягче, спокойнее, но вместе с тем более удручённым. Его состояние здоровья волновало её всё сильнее еще и потому, что она узнавала все больше благодаря Димкиным рассказам. Позов с Поповым после Нового года стали чаще общаться на переменах, да и Арсений перестал относиться к нему настолько скептически, и как сам говорил Дима — «может, он больше и не такой сурьёзный мудень».

Катя, конечно, ругалась на него и за неприятную ей лексику, и за то, что Дима всё равно время от времени сторонился Попова, боясь, что тот лишний раз взъестся и снова будет посылать всех направо и налево, и за то, что к Антону он относился всё ещё с недоверием, словно не до конца представляя, какой перед ним человек.

А Катя видела всё, как ей казалось. В своей жизни она не могла наладить порядок, но успешно пыталась помочь всем окружающим. Она не то чтобы очень хорошо ладила с одноклассницами, на курсах биологии и химии общалась всего с парой девочек, но знала, что расстраиваться из-за этого — глупо, может, поэтому на её лице всегда была красивущая улыбка, а на щечках появлялся румянец, когда Павел Алексеевич говорил, что сегодня её хвалила учительница по биологии.

Арсений смотрел на то, как она носится по дому последние минут пять, и уже не знал, как помочь. Он и чайник поставил, и шторы собрал, и отобрал у девушки веник, чтобы она наконец-то присела. Но она бегала туда-сюда, ожидая, пока Димка с отцом вернутся с той базы рыболовов, которую они приметили еще утром.

Катя просто ненавидела, когда к приходу гостей или семьи было не всё готово. А ей хотелось, чтобы и чай горячий был, и ужин все вместе приготовили, и чтобы потом перед сном все завалились на мягкий диван в гостиной смотреть «Сватов» и напевать знакомую мелодию.

Она просто слишком сильно любила ощущение тепла. И ей слишком сильно его не хватало.

— Кать, ну отдай, — Арсений уже не выдерживал, он выхватил у одноклассницы полотенце и закрыл дверь с веранды, чтобы она не выбежала в очередной раз на кухню.

— Так, Попов, дай пройти, я там оставила вазу, в которую надо цветы поставить, а ещё в неё воду надо налить, и вообще... — кажется, она собиралась набрать побольше воздуха в лёгкие, чтобы продолжить.

— Цветы искусственные, это раз, им вода не нужна, это два, — парень аккуратно прикоснулся к плечам девушки, слегка надавливая на них, чтобы она наконец-то уселась в кресло, — а три, я вообще не понимаю, чего ты так переживаешь и волнуешься. Целый день такая, — Добрачева положила руки на стол и уткнулась в них носом. Одноклассница окончательно вымоталась. — Кать? — Арсений поставил табуретку рядом и сел поближе. — Все хорошо?

— Замечательно, — она устало выдохнула.

— Ты зачем это всё делаешь, не хочешь объяснить? — девушка молчала. — Отец Димки в восторге от тебя, разве не замечаешь?

— Да? — Катя пробубнила что-то ещё, но Попов уже не расслышал.

— Да. И сам Поз тоже, это я тебе гарантирую, — он чувствовал, как одноклассница почему-то волнуется, нервничает и трясёт ногой. — Слушай, я не твоя подружка, конечно, но, может, всё-таки скажешь, что такого происходит, что ты всеми силами пытаешься завоевать внимание и одобрение всех окружающих? — Арсений провёл рукой по её густым волосам, которые девушка постоянно убирала за уши.Она подняла на него взгляд, всё ещё утыкаясь лбом в локоть, как-то холодно произнесла короткое «угу».

— Понимаешь, семья Димы — прекрасные люди, я не хочу перед ними лишний раз показаться не в лучшем свете. Знаешь, как стремно сделать что-то не так? — Попов кивнул. — Я когда-то неплохо общалась с Оксаной, а потом познакомилась с ее друзьями, с её сестрой, и всё как-то повалилось. Так просто часто происходит, если я перехожу грань «знакомых тире друзей» с кем-то, очень часто это заканчивается тем, что меня не особо принимает окружение, родители или ещё кто-нибудь. То слишком занудная, то слишком скучная, то ещё что-нибудь. Мне нужно нравиться, чтобы не упустить, — девушка протёрла глаза руками.

— Кать, а зачем тебе быть удобной? — он смотрел на неё внимательнее, чем обычно, и теперь видел за этой милой девочкой целый комок неуверенности и какой-то несвойственной ей печали.

— Я не сказала, что хочу быть удобной.

— Нет, ты сказала именно это. Тебе хочется нравиться, хочется, чтобы тебя одобряли. Самооценка начинает напоминать о себе, когда кто-то тебя отвергает, разве не так? — Арсений улыбнулся, но Добрачева только отвела взгляд.

— Ну, ты же не знаешь, почему так происходит, мы не особо много разговаривали раньше. Я имею то, что имею. Не хочу из-за того, что снова недожала в чём-то, потерять... — одноклассница не договорила.

— Отношения не хочешь потерять? Человека? Мнение в обществе о себе? — Арсений настойчиво изучал эмоции, меняющиеся одна за одной на лице Кати.

— У меня нет никаких отношений, есть только человек, его мнение и мнение его семьи, — девушка совсем не хотела продолжать этот диалог, то ли потому, что была не готова, то ли потому, что первый раз говорила о таких вещах с кем-то.

— Дима мне сказал то же самое. Почему вам не поговорить о том, что между вами происходит? — Попов вздохнул и откинулся на спинку кресла.

Катя резко повернулась к нему и неожиданно улыбнулась.

— Это сложно, сложнее, чем ты думаешь. Мы оба довольно закрытые люди, которые существуют где-то друг около друга, и хоть и оба понимаем, что наше общение давно переросло из «одноклассников» в «братско-сестринские» и куда-то дальше, но ничего с этим не делаем. Из-за недоговорённостей я и пытаюсь удержать всё заботой, помощью, поддержкой, всей этой организацией порядка в доме.

Девушка замолчала, перебирая тонкие браслеты на правой руке.

— Не удерживай, Кать. Почему ты вообще решила, что надо кого-то удерживать? — она снова подняла грустные глаза, и в этот момент Попов почувствовал такое тепло, какое не чувствовал уже слишком давно от людей. — Я знаю Диму давно, хоть мы и не закадычные друзья, и вижу, как он смотрит, что делает, как ведёт себя, — Арсений слегка поперхнулся, — с тобой. Мне с Позовым сложно, он обидчивый довольно, но ты знаешь его намного лучше,поэтому я не понимаю, почему так сложно просто поговорить с тем, кто тебе дорог? Он не оттолкнет тебя, если ты расскажешь ему, о чём ты переживаешь, вряд ли закатит истерику или покроет матом, как в моём случае. Ты же это знаешь, я уверен, так в чём проблема? Правда, подумай о том, сколько вы прошли вместе и кем друг для друга стали. Я, конечно, не эксперт, но думаю, что вы вполне близкие люди, чтобы говорить и не бояться этого.

Действительно, Арсений, почему так сложно просто поговорить с тем, кто тебе дорог?

Катя смотрела не него около минуты, пытаясь подобрать слова.

— Ты замечательный человек, Арс, — она провела рукой по его плечу. — Не знаю, что с тобой происходит, но говоришь ты так, будто и сам через это проходишь. Так что спасибо, — Добрачева взглянула на экран телефона, на котором высветилось новое сообщение от Поза. — Они придут через полтора часа, так что у меня будет время подумать над своим монологом, — она улыбнулась. И Попов впервые заметил, насколько у Кати красивая улыбка. — Я пойду, наверное, сниму чайник с плиты.

— Арс! — послышалось со второго этажа.

— Это, видимо, меня, — парень приоткрыл окно, чтобы глянуть, горит ли наверху свет в комнате.

Катя собиралась открыть дверь на веранду, но на секунду задержалась и развернулась к Арсению.

— Слушай, а тот человек, «который может покрыть тебя матом» или «устроить» истерику, не Дима же, он такого особо никогда не делал, — она задумалась и хитро улыбнулась.

Блять.

— Я... — он хотел что-то придумать, но оправдываться было бессмысленно.

— Наверное, бестактно такое спрашивать, но, — она взяла полотенце, которое валялось на столе, проверила, закрыта ли дверца, и подошла ближе к Арсению, — что у тебя с Антоном?

— Дружба, — почему-то это слово, резко сорвавшееся с губ Попова, показалось ужасно едким даже ему самому.

— Если захочешь, давай завтра посидим в беседке возле «Дюн», там и залив виден, и столовая недалеко. Обсудим это ваше «по дружбе», не только же тебе советы раздавать, — она ещё раз погладила Арсения по плечу и убежала на кухню.

***

— Ты звал? — Арсений зашёл в бывшую детскую Димы, присмотрелся к Антону, который сидел в кресле и снова смотрел на покачивающиеся деревья за окном. Ровно как и в машине.

— Звал. Думал, что ты Кате помогаешь там и не поднимешься уже.

Ни разу голову не повернул.

Ни разу их взгляды не встретились.

— Так и что?

— Хочешь уйти? — сухо, односложно и почему-то слишком горько.

— Я сюда пришел не драмы разыгрывать. Ты что-то хотел? — Арсений замолчал буквально на минуту, задумываясь над тем,как поставил вопрос. Шастун не успел ему ответить. — Нет, не так. Что ты хотел, Тох?

Тох. Такое родное.

— Я не могу уже здесь сидеть. Тупо два часа втыкаю в пустоту, — он потёр виски руками.

— И ты хочешь, чтобы я скрасил твоё одиночество? — Арсений засмеялся. Нарочито и неискренне.

— Я хочу, чтобы ты со мной к пляжу сходил. Там классные скамейки-качалки были, стоят почти у залива. Вроде фонари есть, дойти можно. Я дорогу запомнил.

Антон и не надеялся на положительный ответ.

— Пойдем. Только Кате скажу, что мы вернёмся скоро, — Шастун наконец-то посмотрел на него. И всё так же, с безумной нежностью и безумной грустью, — к ужину.

***

Только через полчаса одноклассники дошли по запутанным тропинкам к заливу. Атмосфера сохранялась напряжённая. Они почти не разговаривали, только обменивались фразами по дороге будто из сборника «как скрасить неловкую ситуацию: пособие для чайников». Арсений чувствовал, что с Антоном происходило, он прекрасно это понимал, но ничего сделать с переживаниями и терзаниями другого человека не мог.

Ему хотелось, чтобы в чужой голове всё стало на свои места, чтобы всё наладилось и стало проще. Хотелось. И хотелось не только ему.

Шастун не находил себе места. Идею с походом на пляж он-то придумал, а вот что делать дальше — не додумал, потому и шёл, как в воду опущенный.

Скамейки парни тоже нашли не сразу. Жёлтый фонарь на аллее был всего один и освещал только ближайший сход к воде. Пришлось подсвечивать фонариками асфальтированную дорожку и кое-как, держась друг за друга, спускаться вниз по ступенькам.

Но цель была обнаружена спустя пятнадцать минут терзаний. Жёлтая забавная скамейка-качалка с маленькой крышей стояла прямо на берегу, слегка поскрипывая от ветра.

Дул прохладный ветер с залива, и неуютная полувесенняя погода сейчас ещё больше напоминала разгар зимы. Антон выбежал в тонкой ветровке, а Арсений еле успел схватить шарф. Он ненавидел этого придурка за такие дурацкие поступки, из-за которых тот снова мог заболеть.

— Не мокро вроде, — Антон провел рукой по дощечкам скамейки, постелил плед, который схватил с кровати, когда выходил. Всё-таки сидеть на сыром не хотелось совсем.

— Ага.

Они просидели в тишине больше десяти минут, слушая только шум волнующейся воды. С каждым приливом слышались всплески. Удары о камни, как удары о сердце. Метафорично, но слишком жизненно.

Они молчали, каждый о своём.— Ты сигареты взял? — Арсений повернулся к Антону, доставая зажигалку из заднего кармана джинсов.

— Взял, ща, — он порылся в карманах ветровки и принялся искать пачку в худи.

Красные мальборо напоминали о январе. Это бесило. Ужасно бесило. Прошло всего два месяца, а жизнь встала с ног на голову и обратный курс принимать не собиралась.

Арсений просто отдал зажигалку Антону, хотя оба привыкли, что Попов обязательно подкурит новичку, ведь тот ненавидел зажигалки с колёсиком. И новичок это заметил, хоть и проигнорировал.

— Антон? — Шастун не заметил, как нечаянно закатал рукава толстовки, чтобы не поджечь концы манжетов, которые свисали вплоть до костяшек кистей.

— Чего? — он молча перевел взгляд на Арсения, который так и не сделал затяжку, в ступоре рассматривая его запястья.

— Руки, Антон.

Оба замолчали, возникла мерзкая неловкая пауза. Оба почему-то решили в этот момент отвернуться друг от друга и просто докурить. Каждый в своих мыслях, каждый наблюдал за тлеющей сигаретой, будто наперегонки, надеясь только на одно — она кончится, и эта ужасная неловкость тоже.

Бычки были успешно зарыты в песок.

Эколог внутри Арсения сейчас даже не собирался подавать голос.

Он взглянул на Антона, поникшего и разбитого. И у самого в этот момент что-то сломалось. Как и зажигалка, которая треснула в кармане штанов.

— Я могу? — Попов аккуратно, будто боясь спугнуть, коснулся пластыря на правой руке одноклассника.

— Не надо, — новичок закрыл глаза и, повернув голову в сторону, лишний раз попытался намекнуть куратору, чтобы тот отъебался с лишними вопросами.

— Антон, — он отклеил край пластыря, наблюдая, как выражение лица Шастуна поменялось за минуту от «просто не трогай, и никто не пострадает» до «я тебя нахер убью», — они свежие.

— Да, и? — парень дёрнул рукой, отталкивая от себя Арсения.

— Просто мне казалось, что за последнее время ты начал справляться и без этого, — Попов потёр виски, думая, что делать дальше. Сморозил глупость, и пути назад не было.

— За какое, прости, последнее время? Почему ты так вообще решил? В очередной раз сейчас толкнёшь мне речь про слабость и ещё какую-нибудь хуйню? — Шастун закипал, он определённо не хотел делиться чувствами по этому поводу с Арсением. Тем более при таких обстоятельствах.

— Ты переодевался раньше при мне спокойно, я не мог не обратить внимания на зажившие и... — его перебили.

— Спокойно? Да не очень, — Антон уже ненавидел себя, понимая, что никто его за язык не тянет, но это вообще не отменяет того, что он не может сдерживать себя и молчать.
— В каком смысле? — Попов слегка толкнул новичка в плечо, чтобы тот наконец повернулся.

— Забудь.

— Ладно, хорошо, — Арсений приподнялся, отодвинулся от одноклассника и закрыл лицо руками. — Я не знаю, что я могу сейчас спросить, а что нет, что будет правильно, а что слишком резко. Антон, я не... — и снова не договорено.

— Ноги, — Попов озадаченно на него посмотрел, — все это время только бедра, ляжки, чтобы было незаметно.

— Блять, — Шастун ненавидел эту безысходность в голосе куратора, он не знал, куда себя деть, когда слышал, как за секунду ломается весь образ Арсения, и его снова начинает заполнять тревога. Новичок уже видел его таким, и это каждый раз пугало, как в первый.

Арсений положил руку на коленку Антона, отчего тот дернулся.

— Да что с тобой?

— Просто не трогай и все.

Попов посмотрел на него ещё более ошарашенно, чем в ночь, когда новичок остался у него дома, чем на даче, чем в последние дни. Парень закрывался, причём настолько сильно, что даже не клеился разговор, что было совсем не типично для их общения после пережитых последних событий. Арсений пытался восстановить картину в своей голове и понять, когда все пошло куда-то не туда, понять, что вызвало у новичка такое отторжение, и что с ним снова происходит. Было страшно, непонятно, в особенности страшно оттого, что Попов медленно догадывался, с чем связана не только такая закрытость, но и порезы. Он догадался ещё в тот вечер в своей квартире, но не хотел принимать. Спросить напрямую сейчас было невозможно, а проверить и рискнуть всем означало: либо потерять Антона прямо сейчас из-за своего напора, либо вызвать его на искренний диалог, но в очередной раз заставить говорить о мерзкой боли, которую никто не хотел ворошить. Ни один из вариантов не устраивал.

Арсений молчал, медленно убирая руку с коленки. Он думал лишь о том, что Шастун вел себя ровно так же после поцелуя в квартире, после поцелуев в ванной. И в мыслях снова крутилось одно слово «пиздец».

Когда Попов решился действовать — не знал никто. Когда решился рискнуть — тоже было непонятно. Но он осознавал, на что решался, и понимал, что мог спугнуть новичка ещё больше. Верил только в одно, что его догадки — лишь догадки, и упорно хотел на это надеяться.

— Антон, — новичок сидел, отвернувшись. — Тох, — и всё ещё висела грузная тишина. — Помнишь, что ты мне говорил возле Михайловского замка? — он коснулся пальцами чужой кисти.

— Да помню я, помню, — на Арсения не смотрел, но свою руку не убирал.

— «Каждый день ты выбираешь то, что тебя ломает, и молчишь», «Ты отдаешь свое сердце мне, когда это нужно», «Ты обвиняешь себя, и это убивает в тебе любовь», «Я никогда не встречал такого человека, Арсений», — он перечислял и не собирался останавливаться.

— Завались, я тебя прошу, — Шастун тяжело вздохнул, — помню я всё это.

— Не хочешь сказать всё это себе?

Пальцы переплетены.

— Не-а, — он усмехнулся.

— А если я тебе это скажу? — Попов смотрел на него ровно так же, как смотрел на Арсения Антон последний раз в той квартире.

Шастун помотал головой.

— Я сниму пластырь?

— Нахера?

— Хотя бы один.

Новичок устало кивнул, будто и не пытаясь спорить, понимая, что с одноклассником при таких обстоятельствах спорить бесполезно. Арсений отлепил кончик пластыря, аккуратно потянул кожу, чтобы не зацепить больные места, и, будто пытаясь не дышать, стал разглядывать покрывшиеся легкой корочкой полоски.

— Царапаешь? Типа без следов пытаешься, — Шастун закатил глаза и снова отвернулся. — Больно так? — Попов еле-еле коснулся подушечками пальцев запястья. Антон молчал, уже окончательно поддаваясь странному поведению одноклассника. — А так? — он прочертил невидимую линию своей рукой от пластыря до ладони. Новичок не отреагировал. — Молчишь? А если так проверить? — Арсений коснулся теплыми губами запястья. Шероховатости на коже не казались неприятными. Потому что эти руки были родными. По-настоящему родными.

— Ты что, блять, делаешь? — он проговорил фразу по слогам, но руку не выдернул.

Касание губами. Еще одно. И еще.

Арсений знал, что делал, и останавливаться не собирался.

— Да какого хуя! — Шастун психовал, и это чувствовалось: в его нервозности, в его суматошности. Парень дернулся и отвернулся, пытаясь не замечать улыбку на лице Арсения.

— И? — Попов всем своим видом показывал, что понял, в чём причина такого поведения, понял и теперь выглядел, как последняя стерва.

— Что и? Как же это всё... — новичка прервали.

— Неправильно. Я прав?

— Как ты... — Антон хотел продолжить фразу, но не смог.

— Сюда повернись, пожалуйста. — Шастун не реагировал. — Антон, повернись. — Молчание. — Ты бесишься каждый раз после того, как соглашаешься на что-то «неправильное». Ты в себе отрицаешь себя, а когда забываешь об этом и поддаёшься, как в последний вечер у меня дома, то всё снова по пизде начинает идти. Я знаю, что намного легче свою заботу о другом человеке назвать «дружеским беспокойством», своё нежелание говорить о том, что чувствуешь — «запутанностью». Очень просто всему дать свои названия, лишь бы отвадить от себя мысль, что человек у тебя в голове, и этого человека ты видишь совсем не в роли друга. — Новичок почувствовал, как Арсений опустил руки на его спину. — Не надо давать чувству название, не надо его вгонять в какие-то рамки. Тебе постоянно хочется, чтобы чувство объяснялось какой-то формой отношений, все твои вопросы «кто мы друг другу» только подчеркивают эти сомнения. И своей ориентации ты очень хочешь дать название, чтобы все систематизировать. Только проблема есть одна, от осознания того, что ты прочитаешь в интернете, легче не станет. — Антон сидел, отвернувшись и будто игнорируя тот факт, что Арсений, вообще ничего не стесняясь, водил руками по его спине, пытаясь хоть немного разогнать тепло по коже. Дул мерзкий и неприятный холодный ветер, новичок замерзал, и одноклассник это чувствовал. — Если кто-то любит другого, значит любит, и не имеет значения, что их отношения из себя представляют. Любовь — это же про безусловную отдачу, а не про рыночные отношения. Я когда говорил про Серёжу, я мало рассказывал про то, что человек хотел заставить меня быть другим, заставлял меня быть искренним, обязывал слушать, душил меня психологией, когда этого не нужно было. И я сам поступал так же и с ним, и с другими людьми. Да даже с тобой. — На этой фразе новичок запрокинул голову, чтобы увидеть чужие глаза. — Я перестал так поступать, перестал требовать объяснения по типу «кто мы друг другу», мне на это стало плевать. Любовь, наверное, не про желание менять кого-то, а про безусловное принятие человека рядом. Не нужно строить рамки, не надо давать чувству какого-то рационального пояснения, прекрати всему давать названия. Ты таким способом только бежишь от себя, пытаясь не чувствовать.

— Говоришь замечательно, но легче вообще не становится, — Шастун медленно положил голову на грудь Арсения, улегся поудобнее и устало взглянул на спокойный залив. — Ты смог, а я нет.

— Что смог, боже ж ты мой? — Попов поправил толстовку новичка и наклонился прямо к его шее, наблюдая, как красиво падает свет от фонаря на его лицо.

— Не давать этому всему рационального пояснения и названий. Ты перестал бояться, а я — нихера, — он замолчал.

— Говоришь загадками, честное слово. По твоим действиям и не скажешь, что ты боишься чего-то, разве что себя. Поцеловать — проще простого, а вот потом принимать это — дохера сложно. Тебе не нужно мучиться, раздумывая, а можно ли, не нужно переживать о взаимности, не нужно паниковать, пытаясь предугадать реакцию. Всё, что тебя парит — только у тебя в голове, — Арсений печально вздохнул. — Я помню себя, как брал в руки лезвие из-за вечного напряжения и даже не мог объяснить, что я делаю. Я не мог поговорить об этом с кем-нибудь, я отрицал причины своих действий. Я знаю, что твоя причина — это я, твои демоны, с которыми ты не хочешь поговорить, твои страхи сделать что-то не так, — Попов последние фразы говорил почти шепотом, проводя пальцами по оголённым ключицам Антона, которые показались из-под сползшего ворота толстовки.

— Не ты, Арс, — он пытался взять себя в руки и сказать э т о, но не получалось, не хватало сил. — Причина в чувствах. И наверное, я действительно пытаюсь дать название всему, что происходит, отрицаю и избегаю любых чувств. И, как ты сказал, «в себе себя отрицаю». Но мне вообще не нравится, что ты снова читаешь мне эти морализаторские речи.

— Почему тебе так сложно сказать, не подбирая кучу слов, что любишь? Потому что это неправильно? — Попов приблизился к уху новичка и стал говорить совсем шепотом. — Ты столько раз признавался, и каждый раз замысловатыми фразочками.

— Да потому что я нихера не понимаю. Ты говоришь, что мне не нужно переживать о взаимности, не нужно думать о твоих реакциях и пытаться просчитывать, как лучше сделать, а потом поступаешь так, что хоть голову сломай, ничего не ясно в мотивах твоих поступков, — Антон повернул голову к Арсению, даже не стесняясь того, что на таком близком расстоянии друг от друга они не разговаривали никогда. — Помимо того, что в себе я пытаюсь принять ёбаные чувства, прости, пожалуйста, но это не очень просто, когда мы говорим нихуя не о девушках, так я сейчас ещё и оказываюсь виноватым, потому что не могу сказать тебе всё открыто, что боюсь себя, что ищу элементарных ответов на свои вопросы, — Шастун чувствовал чужое дыхание около губ, но будто и не обращал на это внимания. — Арс, ты прежде, чем что-то тут трясти о взаимности, которая, видите ли, видна и понятна, подумай о том, что ты никогда со мной не говорил о том, что сам чувствуешь, кроме нескольких диалогов о твоём одиночестве и страхе любви. Я и себя должен принять, и пытаться от тебя ничего не требовать, и ещё как-то понять, что ебать, взаимно всё, это просто я великий слепой, — Антон закатил глаза и тяжело вздохнул.

Оба парня перешли на шепот.

— Ты прав, прав был и на крыше, — Арсений коснулся чужой щеки своей. — Если я скажу тебе ту фразу, которую ты от меня ждешь, думаешь, всё станет легче? Тебе станет легче?

Непозволительно близко.

— Делаешь мне одолжение. Ты тоже избегаешь чувств. Как бы там ни было, я просто боюсь принять себя, ты боишься повтора историй из прошлого. Я даю всему названия и рационализирую, поддаюсь чувству, а потом виню себя в том, что это «неправильно», а ты даже при мне боишься быть настоящим, не доверяешь, — Антон смотрел на одноклассника снизу вверх и последние слова говорил ему буквально в губы, даже не думая о том, насколько правильны его действия сейчас. — Ну скажешь ты мне что-то о любви, а через неделю снова напьешься и придёшь к выводу, что в любовь не веришь, что она делает беспомощным и так далее. И какой смысл говорить мне свое пафосное «тебе не нужно думать о взаимности», если человек, которого я люблю, даже не верит в ёбаную любовь и избегает её? — Арсений коснулся уголка губ как-то смазанно, быстро, он и не рассчитывал на поцелуй, ему это было не нужно. Все, что хотелось — знать, что Антон не оттолкнет, знать, что не психанет и не уйдёт с пляжа прямо сейчас.

— Остановишься? Или как всегда, вместо чего-то важного отшутишься или замолчишь? Или продолжишь? — Новичка Попов таким никогда не видел. Таким флегматичным, таким разбитым, т а к и м. Его не хотелось терять, теперешнее доверие висело на волоске и готово было разорваться на куски от напряжения. Арсений боялся сказать то, что должен был, боялся лишний раз просто «сделать одолжение», а потом не оправдать. Боялся, но решался на что-то еще более рисковое.

— Ты сказал, что человек, которого ты любишь, не верит в любовь и считает, что она делает беспомощным, — Попов притянул к себе Антона за подбородок, пытаясь поймать хоть один его взгляд, который даст надежду на то, что он готов слушать.

— Допустим, — Антон развернулся к однокласснику и положил ему обе руки на плечи.

— А ты никогда не думал, что этот человек благодаря тебе пытается что-то поменять в своем восприятии? Пытается перестать отшучиваться, совершать какие-то ебанутые поступки, как на даче, пытается открыться? Пытается любить? — теперь они смотрели друг другу в глаза.

Шастун приподнялся ещё больше, надеясь на одно — на то, что Попов всё-таки сможет сказать то, что хотел.

— Я не думал, я в этом уверен. И благодаря ему я тоже стал меняться. Потому что мы начали принимать друг друга, как ты там сказал, безусловно, не пытаясь изменить каждый под себя. Только я так и не знаю, что изменилось в его восприятии любви, смог ли он перестать отрицать её или нет, научился ли говорить эти слова кому-то и не бояться ответа, — Антон знал, на что давил, и знал, что после его фраз развитие событий предполагало только два варианта: слом во благо или слом в херовую сторону.

— Мне кажется, этот человек уже сделал большой шаг.

— Да? И почему же ты так решил?

Они столкнулись носами. Оба закрыли глаза. Оба не знали, чем закончится диалог. Антон не пытался отвернуться от Попова, разрешал ему не отпускать руку с подбородка. Арсений разрешал Антону держаться за плечи и бесцеремонно давить на мышцы.

— Потому что он смог решиться на то, чтобы сказать, что любит тебя, может, сильнее всего, может, совершенно глупо, может, и сам не хочет в это верить, — Антон коснулся губами щеки. — Этот человек — идиот, раз решил, что проблема только в тебе.

И тишина.

Тишина со звуком мелких капель начинающегося дождя, ударяющихся о водную гладь, ветра, бьющего верхушки елок, скрипа указателей, давно покривившихся из-за ураганов.

И только спокойные поцелуи. Такие, которых не было у этих двоих очень давно. Без лишней экспрессии, без лишних действий: только губа к губе, только руки, перенесенные с плеч на шею, только пальцы, очерчивающие рядом с кадыком какие-то фигуры, только чувства, разнесённые далеко за пределы маленького пляжа, окутанного весенним вечером.

— Прямо любит меня? Прямо вот как и я? Прямо вот не нравлюсь, не симпатичен, не влюблён в меня, а прям любит? — Антон вообще не церемонился, опираясь на Арсения всё больше, лишь немного придерживаясь руками за его плечи.У Попова не было вариантов врать. Он слишком часто представлял, как скажет эту фразу новичку. Слишком часто представлял, как сможет задержать его в объятиях чуть дольше, слишком часто надеялся, что успеет продумать план своих действий.

Не успел.

Антон уже смотрел на него ровно таким же нежным взглядом, как и в квартире. Смотрел и молчал, не приближаясь. Только дожидаясь ответа.

— Наклонись поближе, — Арсений опустил руки ему на талию, медленно запуская их под толстовку.

— Настолько? — Шастун дотронулся губами шеи Попова, и мир на этом моменте у Арсения схлопнулся.

— Любит, сильно любит.

Шепотом.

— Что ты там сказал? — Антон всё замечательно расслышал, разве что хотел услышать это, глядя в глаза.

Он оставил одинокий красно-фиолетовый след у ключицы Попова, заставляя того приятно выгнуться и перестать дышать на несколько секунд.

Арсений быстро нашёл чужие глаза. И больше смысла пытаться ходить вокруг да около не было.

Оставался контрольный.

Они смотрели друг на друга, не отрываясь. Лишь на ощупь искали руки друг друга и чего-то ждали.

— Ты же знаешь, что я люблю, и всё равно добиваешься того, чтобы я это сказал не в третьем лице, а вот так, — Шастун улыбался.

Взъерошенный, в легкой куртке поверх толстовки, взбалмошный, но такой живой.

И ужасно красивый.

— Не хочешь делать одолжение?

— Какое в жопу одолжение? — он смотрел на ухмылку новичка и прекрасно понимал, к чему тот его хотел привести.

— То, которое тебе не по силам сделать.

— Да люблю я тебя, доволен?

Все затихло в этот момент. Даже ветер. Даже прерывистое дыхание Антона.

— Доволен, — он не собирался отпускать Арсения. Уж точно не сегодня. Выцеловывая прохладную шею, Шастун не думал о том, будет ли жалеть об этом завтра. Он знал, что не будет. Он знал, что услышал сегодня самое главное, и лед наконец-то тронулся.