Красивое имя,Арсений..

— Что думаешь насчет кофе? — Антон уселся в столовой напротив Арсения с тарелкой супа и чашкой, наполненной до краев.

Одноклассник поднял голову из учебника по обществознанию, недовольно оглядел улыбающееся лицо новичка и ухмыльнулся, как полагается исконно сучьей натуре.

— Зовешь меня на кофе? — Шастун даже не успел взять ложку в руки, как она уже успешно упала под стол.

— Нет, придурь, — ухмылка сменилась каким-то неприятным разочарованием, — мне буфетчица налила вместо чая кофе, а я не хочу, — парень протянул чашку Арсению, — на, а то такое ощущение, что спал ты последний раз в прошлой жизни.

Попов сделал глоток, скривил максимальную моську отвращения и уткнулся обратно в учебник.

— Ну и че ты покис? — новичок поглядывал на часы, прокручивая в мыслях, как ему успеть поесть за семь минут.

— Да так, ниче.

— Не нудись, а, — послышался скептический вздох, — если ты хочешь нормальный кофе, после школы можешь зайти в новую кофейню, которая на Конюшенной открылась, пока пей, что дают. Школьная бадяга тоже как вариант. Мир не рухнул, зерна арабики все еще существуют.

Антон улыбнулся, а Арсений почему-то нет.

— Я и дома могу нормальный кофе попить.

Шастун отставил тарелку супа и предательски близко наклонился к однокласснику, заставляя того еще больше увести взгляд.
— Посмотри-ка на меня. — Попов нехотя поднял голову, пытаясь не смотреть Антону в глаза и не дышать, чувствуя, как чужое дыхание оказалось уже совсем рядом. Новичок непроизвольно провел рукой по подбородку Арсения, чтобы тот перестал пялить в пол, но вместо дружеского «посмотри ты на меня блять» в этом жесте отразилось только «я собираюсь повторить ту сцену из романтических комедий», от чрезмерной неловкости обоих парней встряхнуло. — Ты можешь словами через рот быстро объяснить мне, что это за дождь из едких фразочек сейчас на меня посыпался? — откуда в Шастуне появилось столько уверенности за последнюю неделю, казалось, не знал никто.

И это было враньем.

Антон знал.

— Ничего они не едкие.

И снова шумный вздох.

— Хорошо, сука, давай поиграем в мою любимую игру «вытяни из Арсения Попова клешнями хоть что-то», — новичок уже даже не замечал, как быстро его суп остывал и как медленно теперь тянулось время.

— Зачем клешнями сразу?

Антон пытался сохранить весь свой потенциал самоуверенного следователя, который сейчас выведет одного придурка на чистую воду, но образ начал сыпаться, когда новичок не смог сдержать смех от абсолютно дурацких фраз одноклассника.

— Вопрос первый. Тебе не хочется пить столовский кофе?

— Да.

— Вопрос второй, аристократическая ты жопа... — не вопрос, установление факта скорее. — Ты сейчас гневаешься, потому что я принес тебе вонючий столовский кофе вместо латте с нотками имбиря на соевом молоке? — Шастун максимально саркастично улыбнулся, зная, что Арсения начнет бесить, что его уважаемый одноклассник подчеркнул чужую манеру использовать устаревшие словечки.

— Нет, боже мой, — Попов отвернулся от него, облокотился на стул и положил голову на локти.

— Потому что я назвал тебя придурью?

— Не-а.

— Потому что я попросил тебя «не нудиться?»

— Мимо.

Новичок определенно закипал, смотря на эту полудовольную мордашку, которая ехидно посмеивалась на каждый вопрос.

— Потому что я предложил тебе сходить в новую кофейню? — Антон задумался. — Хотя было бы странно злиться на мой совет сходить в новое классное место.

— Ага, одному.

Бинго.

Зазвенел звонок. И этот оглушающий писк ужасно мелодично смешался с громким смехом Шастуна.

Арсений смотрел на него так, будто человек перед ним только что сошел с ума, но сам этого пока еще не понимает.

— Арс, ну ты серьезно? — и в тоне больше никакого сарказма, только такое редкое «Арс», а не «Арсений», и какая-то приятная теплота.

— Да что? — Попов всячески отводил глаза, чтобы нечаянно не поймать этот взгляд, который он чувствовал последнюю неделю все чаще и чаще. Он быстро положил учебник в шоппер, достал бутылку с водой и сделал несколько глотков, надеясь, что «святой источник» реально придаст хоть каких-то сил, чтобы выйти из этой неловкой ситуации.

— После шестого пойдем в эту кофейню, — Антон молча пододвинул к себе тарелку, потрогал бортики. Суп остыл окончательно, — но ты мог просто сказать, что не хочешь туда идти один.

— Ага, план идеальный, спасибо, что составляешь мне компанию, — максимально сухо и скептически. Все, как любил Попов.

— Мне казалось, что я вроде не настолько тупой, но сейчас я уже ни в чем не уверен. В кофейню один ты не хочешь, со мной тоже не хочешь, кофе пить в школе не хочешь, мы тут не в шоу «Угадай, что хочет Арсений».

Парень встал, взял в руки шоппер, задвинул стул, подошел к Антону, положил ему руку на плечо и наклонился к уху, чтобы учителя, сидевшие за дальним столиком, не подслушали разговоры каких-то левых подростков из десятого класса.

— Шаст, ты никогда не рассматривал вариант, что кто-то типа меня может быть не против попить кофе конкретно с тобой в конкретной кофейне? Не чтобы ты шел за компанию со мной, не чтобы я шел туда один, не чтобы мы пили этот какао-порошок в школе, смекаешь? — новичок мало что понимал в данный момент, но ясно чувствовал, как его шея стала несколько краснее. Смущение или удивление так влияло, было не понять. Румянца на щеках не появилось — на том спасибо, уже за это он благодарил свой организм.

— Так, подожди, — да, он вел себя, как типичный Антон Шастун, — ты прям со мной хотел сходить?

Короткое «угу» и постепенно удаляющиеся шаги Арсения послышались где-то в воздухе.

— И как ты меня назвал вообще? Шаст? Это что такое? — парень подорвался с места, быстро отнес тарелку в окошко к поварам и сам ринулся за Поповым, медленно уходящим из столовой. — Сюда иди, куда пошел!

***

Математику Попов проспал, английский тоже, затем благополучно всю перемену провел в классе Павла Алексеевича, подремывая за партой.

— Арс, поднимайся, а, — Дима потрепал его за плечо, сам подтащил стул, уселся рядом и подозвал Катю, которая болтала с девочками у входа.

Тот что-то промычал и только поменял положение тела, еще больше зарываясь в капюшон толстовки.

— Арсений, десять минут до начала литературы, а я нихера не знаю про Ахматову, если ты мне сейчас не прочитаешь спросонья «Реквием» наизусть, а потом и всю ее биографию, я перестану тебя уважать, — Позов уже в открытую тормошил одноклассника, очень надеясь выбить из него хоть какую-то информацию, чтобы иметь представление о том, что говорить, если вдруг спросят.

Парень поднял голову, еле разлепил глаза, протер лицо руками и поправил свисающую челку.

Катя подбежала со спины, слегка напугав Попова, но он скорчил максимально вежливую гримасу и повернулся к ребятам, подтягивая рукава толстовки.

— Павел Алексеевич будет в восторге, если ты хотя бы вспомнишь, что Анна Ахматова на самом деле Горенко, родилась в Одессе, была замужем за Гумилевым, и музей ее имени находится на Чернышевской, — он обреченно вздохнул. — Теперь я могу продолжить смотреть свой замечательный третий по счету сон?

Дима закатил глаза, подал Кате руку, чтобы она села рядышком, и укоризненно зыркнул на одноклассника.

— С каких пор ты такой душнила? — он внимательно рассмотрел ужасно уставшее лицо друга, попытался не пялиться на фиолетовые синяки под глазами, но получилось плохо. Позов вообще не умел скрывать свои эмоции. — И какого хера ты выглядишь так, будто тебя убили вчера?

Арсений снова уткнулся носом в локоть.

— С тех, когда я перестал высыпаться. Это ответ и на первый, и на второй вопрос.

— Это отсчет начинать вести с шестого класса, получается? — Позов ухмыльнулся, все еще разглядывая Попова и пытаясь перевести фигово завязавшийся диалог в адекватный разговор.

— Отстань, — парень еще что-то пробубнил, но никто уже не расслышал.

Катя наклонилась к полумертвой фигуре, подняла чужой шоппер, успешно свалившийся со спинки стула, и улыбнулась, заметив, что Арсений все-таки соизволил повернуть к ней голову.

— Ты себя нормально чувствуешь? А то последнее время ходишь реально никакущий, — она поймала его померкший взгляд, но виду не подала, что чужой внешний вид ее неплохо так удивил.

— Нормально, Кать, не парься, — он кивнул ей и снова прикрыл глаза.

— Может... — девушка задумалась, пытаясь подобрать слова. — Может ты тогда поедешь с нами на залив на этих выходных? — она кивнула Диме, намекая, что теперь ему было бы неплохо самому продолжить этот разговор.

— Да, мы с отцом едем в Солнечное на субботу-воскресенье, мама не захотела, поэтому предложила, чтобы с нами еще кто-нибудь поехал, — парень замялся.

— На самом деле, мама Димки просто не хочет отпускать его к заливу в одиночку с отцом, меня впрягли следить за ними, а я не уверена, что выдержу пять часов рассказов про рыбалку.
Катя засмеялась, поймав недовольный взгляд Позова.

Арсений молчал, устало стуча пальцем по парте.

— Моя мама решила, что мы не справимся там с папой вдвоем и нам обязательно нужен надзиратель, — он развел руками и в очередной раз закатил глаза, чем неимоверно выбесил девушку.

— И за домом вы, конечно, тоже сами присмотрите: не взорвете камин, польете цветы, нормальный порядок наведете. Ты там когда последний раз был? — девушка фыркнула.

— Осенью.

— Вот именно, а Ангелина просила не просто не разгромить дом, но и привести его в норму. И вообще, знаешь, так и передам твоей маме, что я, видите ли, «надзиратель», — она нахмурила брови и демонстративно зашагала к своей парте.

Попов повернулся к нему, чуть придерживая голову рукой.

Позов проводил Катю взглядом, а затем быстро достал телефон, чтобы глянуть время.

— И давно?

— Что давно? — Дима непонимающе посмотрел на одноклассника.

— Давно у вас все прям так?

— Ты про поездки с семьей или про отношения с мамой? — Арсений цокнул, надеясь, что до чужой светлой головы сейчас дойдет, о чем он.

Не дошло.

— Я про твои отношения с Катей и про то, что она только что назвала твою маму по имени, я вроде не так долго спал, чтобы вы уже поженились и завели сорок кошек, — он улыбнулся и откинулся на спинку стула, закидывая одну ногу на другую.

Позов чуть не поперхнулся, но вовремя успел перевести дыхание и шикнуть на друга, чтобы тот говорил не так громко.

Он наклонился ближе.

— Ну, оно как-то само все получилось, тем более мы давно вместе как-то существуем, ты и сам помнишь, — Попов кивнул в ответ, — а последний месяц она часто приезжала ко мне помогать с подготовкой к заключительному туру олимпиады по английскому, а у мамы работа заканчивалась сразу после занятий, так мы че-то и стали каждые два дня на кухне вечером сидеть, ужинать, в традицию это вошло, — Дима пожал плечами и глянул на часы.

— То есть вы все-таки встречаетесь?

— Эти формальности мы не обсуждали, — парень отвел глаза в сторону, чтобы Арсений лишний раз не прожигал его своим проницательным взглядом.

— Это не формальность, Дим.

Антон зашел в кабинет очень тихо, залипая в телефон и не замечая вообще ничего, что происходило вокруг него.

— Арс, давай не будем сейчас об этом говорить.

— Тебя это волнует, и это видно, не хочу давать советы, но тебе стоит разобраться в том, что происходит, — проговорил он последнюю фразу полусонным голосом.

— Разберусь, — Позов шумно выдохнул. — Так ты поедешь или нет?

— Поедет, — Антон сел за парту, кинул свой шоппер на стол, вытащил несколько сборников по подготовке к экзаменам и сам повернулся к Диме.

— Какого хуя? — Шастун ударил одноклассника рукой по плечу.

Зазвенел звонок, в класс вошел Павел Алексеевич, держа в руках стопку книг.

Дима подошел чуть ближе к новичку, попросил того отвернуться от Арсения, чтобы он не услышал ничего лишнего. Парень как можно быстрее хотел сказать пару слов новичку, не сильно задерживаясь и с диким желанием ретироваться.

— Антон, напиши мне вечером, если уломаешь Попова все-таки поехать, если у тебя будет время, присоединяйся, думаю, мой отец и Катя против не будут, — он улыбнулся и быстрым шагом направился к своей парте.

Арсений злостно зыркнул на соседа, кинул в него колпачком от ручки и открыл учебник по литературе, пытаясь отвлечься.

— Никакого хуя, Арс, — Шастун обожал бесить одноклассника.

Обожал слишком сильно.

— Чего? — тот только пнул его по ноге и словил неодобрительный взгляд Добровольского.

— Отвечаю на твой вопрос, вот и все.

Да ебаный ты в рот, Антон.

***

Арсений домой приехал под вечер, после работы в редакции сил уже не было ни на что. В очередной раз главный редактор разгромил его материал про гармонию и дисгармонию, корреспонденты снова решили игнорировать все правки, а с версткой газеты, кажется, уже все было предрешено (и не в лучшую сторону). Иногда бывали такие дни, когда после редакции Попов возвращался никакущий, несмотря на то, что это место было единственным его оазисом, куда он сбегал от всех проблем. И как бы ни было тяжело, сколько бы критики он ни выслушивал, те люди, которые его окружали в коллективе, педагоги, которые всегда были рядом, любимая работа с газетами и материалами — все это составляло какую-то невероятную любовь, заполняющую парня в самые сложные жизненные моменты.

Поднявшись по лестнице, он уже еле дышал, придерживая рукой тяжелый шоппер, набитый листами до верха. Там же валялась пачка бумаги, куча канцелярии и, наверное, половина аудитории, в которой сегодня проходило занятие. У Арсения отваливалось плечо, легкое и ко всему этому еще и ноги от постоянных хождений от метро до дома.

Он надеялся на то, что матери в квартире еще нет, что ее снова задержат на работе, что она приедет ближе к полуночи. Открывая дверь ключом, Попов думал только о том, что единственное его желание в данный момент — зайти в пустую квартиру и плюхнуться на диван, не думая ни о чем.

После недавнего переезда обратно домой, отношения с матерью только накалились. Сил выяснять, кто прав, а кто виноват, уже не было, но за последние несколько дней скандалы только участились, да еще и в какой-то геометрической прогрессии. Как только парень переступал порог квартиры, сразу появлялась мысль о том, что еще целый год придется существовать с этой женщиной. Его безумно напрягало, что о своей матери он говорил, как о «женщине, которая его вырастила». Все-таки представления о семье нет, нет, а время от времени всплывали в голове, и идеалистические картинки за ними же. Принимать тот факт, что не будет такой жизни, как в рекламе наггетсов, где вся семья вечером садится перед экраном телевизора с тарелками, было действительно сложно, несмотря на то, что неизбежность этих отношений была понятна всем и каждому. Хотелось по-другому, хотелось иначе. Хотелось, чтобы вместо очередных наставлений, в доме звучали слова поддержки, вместо ругани — конструктивные разговоры, вместо криков — тишина. Хотелось, но осуществить это было уже невозможно.

Арсений после каждой ссоры чувствовал, что ему безумно хочется отключиться, просто уснуть на тысячу лет или вообще не существовать. Или просто не знать, что он существует. Это желание было болезненным, заставляющим лишний раз через себя прогонять все свои недостатки и извечную вину. Поэтому он старался игнорировать, старался не думать. Он оставался один в этом состоянии, никому не раскрывая, какой ураган творится в душе каждый чертов день.

И Попова безумно пугало, что дни он называл «чертовыми», сам не замечая, как стал все чаще материться и ругать окружающую действительность. Он становился нервным, раздражительным, мало спал и мало ел, но много работал в редакции, заполняя любую свободную минуту каким-то делом, лишь бы шум не поглощал полностью, не заставлял лишний раз размышлять, не заставлял снова сходить с ума.

Арсений медленно открыл дверь. В прихожей свет не горел, дома никого не было.

На комоде лежала одинокая записка:

«Буду поздно. Ужин в кастрюле в холодильнике на третьей полке. У меня сегодня совещание после девяти, не забудь пропылесосить. Ложись в 11. Мама»

Он смял листок и кинул его в мусорку.

В пустой квартире все казалось таким правильным, таким безжизненным. Не хотелось зажигать лампы, да и в общем-то переодеваться не особо хотелось. Время замедлялось, когда парень оказывался дома один. Он мог долго сидеть в ванной, чувствуя, как на него льется уже холодная вода, мог киснуть над чашкой остывшего кофе, залипая в одну точку, мог сидеть на перегородке в своей комнате, наблюдая за ветками деревьев, качающимися на ветру. Он любил это одинокое молчание, и этот одинокий фонарь, который заставлял задумываться каждую ночь о чем-то, мешая спать своим светом.

Арсению даже нравилось его одиночество, нравилось, как сейчас, медленно снимать туфли, проходить в носках по холодной плитке, включать подсветку на вытяжке, ставить греться чайник, кидать пальто на крючок, а потом искать свои шаркающие тапки и идти переодеваться в свою комнату.

Ему нравилась постоянная тишина. Музыку он включал редко, разве что телевизор фоном, когда пространство совсем душило.

И все шло так, как должно было идти: закипающая вода, теплая домашняя футболка и пижамные штаны, ноутбук на журнальном столике, картошка прямо из кастрюли, накрапывающий дождь за окном и открытые форточки, пускающие холодный сквозняк. Арсению нравилось его одиночество. Никогда никого не подпуская близко, он часто врал и увиливал. Изображал теплоту и дружелюбие. А внутри всегда было пусто. Никакого сострадания, только небрежность — и так всю жизнь. Он обманывал себя, говоря о том, что не требовал поддержки, обманывал себя, когда лишний раз говорил, что справится сам, когда сидел один на темной кухне с чашкой чая в руке и заставлял себя поверить в то, что ему это нравилось.

Он и теперь сидел молча на диване, смотря в потолок и уверял себя, что эта пустота приятна, что она хороша. Пустота означала, что больше ничего не беспокоит, даже то, что еще недавно могло отзываться болью. Это казалось Арсению чрезвычайно хорошим достижением. Он глупо верил в то, что пустота становится частью счастья. Частью уравновешенности, которой у него никогда не было. Только он знал, что вот это внешнее «хорошо» выражалось в его жизни молчанием, нежеланием говорить, что походило со стороны на недружелюбие. Поэтому приходилось улыбаться, как мог, шутить, и по возможности не язвительно. Арсений играл в игры с самим собой, чувствовал себя из-за этого пересиленным, но и это было для него пустяком.

Да, Попов определенно слишком заигрывался, пытаясь что-то из себя выстроить, а на деле, строить было не из чего. Он внимательно изучал стыки обойных листов, думая о том, что ошибался все больше и больше в своих выводах, что за последнее время ни разу не оправдал свои громоздкие теории. Он думал о Базарове, думал о том, кто в его жизни Одинцова и зачем эта чертова Одинцова вообще появилась. Он не мог принять, что одиночество и пустота вокруг — всего лишь плод воображения. Жизнь продолжала бить ключом, только вливаться в ее шумный и свежий поток просто не хотелось. Не хотелось себя переделывать. Нет, Базарова Арсений нисколько не поддерживал, ругал нигилизм и вообще не понимал, как можно было отрицать искусство. Разве что была одна загвоздка: жизненная теория Арсения о преобладании одиночества и пустоты над всем так же ломалась, как ломалась и теория нигилизма Базарова.

Он и сам не понимал, по чьим шел стопам.

И он не хотел принимать тот факт, что рядом с ним все же был человек, что уже ломало любые представления об одиночестве. Попов был меньше всего склонен признаться себе в том, что именно Антон заполнял какую-то пустоту в его жизни, которую не могло заполнить, наверное, даже самое большое достижение, потому что новичок был живым существом, способным отвечать на тепло теплом. Только Арсений это отрицал. Отрицал любое проявление теплоты, понимая, что шаг, еще один, а дальше стенка из огня и очередные ожоги.

На крыше Арсений знал, что не сделает лишний шаг, и чужое дыхание на его шее останется чужим дыханием на чужой шее.

Дождь за окнами усиливался, парень поднялся, чтобы закрыть шторы и прикрыть форточку. Чайник уже давно вскипел, а вода остыла, но желания кипятить заново не было. Он тихо прошелся по комнате, накинул на плечи плед, еле волоча ноги, дошел до ванной. Нужно было принять душ до прихода мамы, поесть и провести еще один бесцельный вечер за просмотром дурацкого фильма 12+ или за прочтением какой-нибудь романтической комедии. И все для того, чтобы «забить себе голову хоть чем-то».

Попов настроил воду в душе, из шкафчика достал шампунь, кондиционер и какой-то старый гель, пахнущий, как тина с озера.

Почти как тот, с ароматом моря.

Блять.

Телефон в гостиной несколько раз завибрировал, но Арсений этого уже не слышал. Он разглядывал этикетку на бутылочке, пытаясь понять, когда у геля вышел срок годности. Найдя свою старую пенку для ванны, парень сразу же принял незамедлительное решение — устроить себе банные процедуры с погружением в мир пенных вечеринок для одного.

Все полотенца висели на сушилке в маминой спальне, а желание надеть что-то теплое на себя после душа казалось достаточно умной мыслью. Попов оставил кран открытым, чтобы вода набиралась, сам зашагал в свою комнату, достал теплый синий свитер, который ему когда-то отдал папа, и по пути закинул грязные тарелки в посудомойку.

Фонарик валявшегося на диване телефона все еще предательски мигал.

Арсений присел на подлокотник, пролистал уведомления и собрался ставить на беззвучный, но несколько сообщений от абонента «Антон новичок» уж слишком его смутили.

Надо переименовать его в контактах.

Антон новичок

21:20

я еду с киноклуба и тут херачит дождь, ты дома?

21:23

сука, попов, ты дома?

21:26

ты еще в редакции?

21:29

тебе пиздец

Он улыбался.

Не видел этого, но улыбался.

21:40

Я дома, приехал час назад.

Телефон Арсений даже не откладывал. Он знал, что ответ прилетит через пару секунд.Антон новичок

21:40

я в ветровке и это жопа

Все.

Спусковой сигнал.

21:41

Мамы дома нет. Адрес помнишь?

Антон новичок

21:41

я стою под твоим блядским домом 10 минут

сейчас поднимусь

***

Арсений подошел к двери, провернул ключи в замке, сам ринулся в ванную, чтобы в квартире не произошел вселенский потоп, потом быстро направился к чайнику, поставил все-таки кипятиться воду. Он печально глянул на пылесос, стоящий в прихожей, но решил проигнорировать и его существование, и просьбу мамы.

Из еды в холодильнике не было ничего, кроме картофеля, который Попов уже успел поковырять, и палки колбасы на бутерброды. Было принято решение достать ее и сообразить какой-никакой ужин.

Последний раз, когда Антон приезжал, все закончилось пиздецким артхаусом, и в этот раз Арсению хотелось хотя бы не сесть в лужу.

Он закрыл дверь в ванную, выключил свет, зажег пару настенных светильников и пошел в комнату, чтобы хоть немного сложить разбросанные учебники. Зачем — было неясно, пятидневный срач у Антона в квартире всех устраивал, в особенности Попова, который чувствовал себя там, как дома.

Из прихожей раздался мерзкий звонок.

— Открыто! — крикнул парень и выглянул из комнаты.

Новичок ввалился с матами, на ходу сбрасывая с себя ветровку, по которой текла вода, а затем кидая шоппер куда-то в сторону. Это был совсем не тот Шастун, которого Арсений видел несколько недель назад.

— Блять, это просто пиздец, у меня промокло насквозь просто все, — он снял кроссовки, достал телефон. — У тебя есть зарядка? — новичок осмотрелся. — Ты вообще где?

Попов вышел из комнаты, пытаясь не заржать, и аккуратно придерживая в руках плюшевые тапки.

— Ну че ты смотришь-то, я замерз, мне пиздецки холодно, у меня почти разряжен телефон, а ты смеешься блять, — парень насупился, скрестив руки.

Арсений молчал, как-то по-дурацки улыбаясь.

— Так и будем стоять? Я тебе тут статУя или кто, — он умышленно сделал ударение на у.

Тапочки успешно улетели на пол.

Антон ухмыльнулся, всем своим видом говоря «спасибо хоть за тапки». Он быстро прошел на кухню, вымыл руки, пригладил мокрую челку и вернулся в прихожую. Его куратор все еще стоял в дверях и молча оглядывал новичка.

— Почему ты выглядишь так охуенно, когда по сути, должен выглядеть, как мокрая курица? — Попов сам не понял, что сморозил, но до него довольно быстро дошло, что он сказал это вслух.

Шастун поднял голову и недоверчиво взглянул на одноклассника. Он зашел в его комнату и плюхнулся в мокрых джинсах на кровать.

— Я не знаю, мне это сейчас принимать за комплимент или за оскорбление?

Улыбался. Но глаза все еще по-своему неприятно грустили.

Уставшая улыбка на живом лице сейчас посеяла какое-то невероятное тепло в пустой квартире.

— Давай-ка поднимайся, я потом не собираюсь матери объяснять, почему у меня мокрое пятно на кровати, — он подал ему руку, Антон нехотя подорвался и подошел к шкафу.

Арсений стал перебирать шмотки, демонстративно бросая на пол то штаны, то футболки, то свитера. На рост новичка в его гардеробе почти ничего не было. Пока Попов усиленно искал хоть одну теплую вещь, Шастун оперся о дверцу и молча смотрел на то, как одноклассник со сосредоточенным лицом внимательно пытается различить, где трусы, а где зимние куртки.

— А это что? — Антон наклонился к куратору, слегка задевая его плечом. Он увидел на полке какую-то вещицу со Спанч-Бобом, и теперь его уже было не остановить.

— Не трогай.

Попов держал футболку пальцами, пытаясь игнорировать тот факт, что чужие теплые руки секунда за секундой касались его кистей.

— Да дай ты мне посмотреть! — Шастун дернул ткань, не заметив, как встал настолько близко к однокласснику, что лопатки Попова уперлись ему в грудь.

— Это вообще мой шкаф, — резкое молчание, — какого хера, Антон, — и последний вопрос был задан совсем не из-за чертовой футболки, а из-за того, что Арсений дернул руку в очень неудачный момент и повернулся к новичку лицом, забыв про то, что не все люди могут так быстро реагировать.

— Сука, ты хоть предупреждай, — футболка успешно выпала из рук Попова.

Расстояние между их носами было миллиметровым. Никто не просил Антона вставать сзади и облокачиваться на чужую спину, никто не просил Арсения резко поворачиваться, понимая, что дистанции нет никакой. Вообще никто их ни о чем не просил.

— Ты меня не предупреждал о том, что сейчас выхватишь мою любимую футболку со Спанч-Бобом. Это мое годами нажитое имущество, — Попов неожиданно для себя засмеялся, утыкаясь двумя руками в плечо Антону.

А тот неожиданно провел пальцами по чистым пушистым волосам одноклассника.

— Я так понимаю, это была не шутка про то, что одежда насквозь мокрая? — парень поднял голову, чувствуя, как с челки Шастуна стекают капли.

— А ты думаешь я по приколу орал у тебя в прихожей, что мне пиздецки холодно?

Он смотрел таким взглядом, каким смотрят на людей, к которым испытывают невероятную нежность.

Арсений свои глаза больше не отводил. Так близко к Антону он никогда не стоял. Все, что было раньше: от спонтанного поцелуя в этой же комнате до сумасшедших засосов на даче, сейчас не имело никакого значения.

Он молчал, зная, что любая фраза сейчас может обернуться полным провалом.

Так и происходило.

— Если бы мы не были с тобой друзьями, я бы тебя поцеловал.

Шастун закатил глаза, будто пытаясь не думать о том, что его одноклассник сейчас сказал. Он хотел смеяться, и смеялся. Правда как-то надрывно, осознавая весь абсурд происходящего. А Попов краснел. Антон, может, и хотел быстро отстраниться сейчас, вспоминая о том, что тысячу раз пытался не допустить подобных ситуаций, но когда он видел Арсения не закрытой сукой, а настоящим, живым человеком, способным улыбаться, все мысли останавливались, все внимание всегда отдавалось ему. Арсений смущался, сомневался, волновался и иногда отворачивался, пытаясь не показывать лишних эмоций. Он действительно что-то чувствовал в этот момент. И это «что-то» было ценнее всего и сильнее самого главного — внутренних терзаний Шастуна.

Антон еще не знал, что имел удивительную особенность: каждый раз, когда он что-то рассказывал, Арсению хотелось его поцеловать.

Арсений еще не понимал, что в тот вечер в его квартире, когда новичок решил прижать его к окну, что-то сломалось и разбило его скорлупу под названием «не чувствовать».

Она разбилась у обоих.

— Мы друзья? — он улыбнулся.

— Мне нужно давать какую-то классификацию этому общению?

Руки на плечах. Холодные пальцы на чужой шее.

И это был тот самый шаг, на которой Попов не решился на крыше.

— Если я скажу, что мы не друзья, — теперь слишком близко, и только шепот возле уха, — это тебе как-то поможет?

— Разочарует скорее, — такой же ответный шепот.

— Получается, я могу идти, раз друзей ты не целуешь? — Антон отодвинулся от одноклассника, но руки чужие не скинул.

Шастун знал, что возненавидит себя завтра.

Но завтра будет завтра.

— Не-а, — а следом — теплое резкое касание губ, совершенно непонимающий взгляд новичка, которому все, что осталось — закрыть глаза и не думать ни о чем, кроме того, что руки у Арсения чертовски нежные, потрескавшиеся губы не такие уж и царапающие, а его одеколон с яблоком все такой же родной.Антон никогда раньше не думал о чем-то подобном.

Он никогда не чувствовал ничего подобного.

Бывает, что первый поцелуй по-настоящему раз и навсегда меняет жизнь. Даже если никто не собирается в этом признаваться. До этого может быть бесчисленное количество поцелуев. Но однажды случается такой один, первый, который застигает врасплох и запоминается навсегда. После него бывает и второй, и третий — иногда лишь пятнадцать лет спустя.

И слова здесь могли говорить что угодно: «это все бред», «я не чувствую», «я не доверяю», «нет», «мы не друзья», но этот поцелуй говорил простое «да».

Они поцеловались. И теперь что-то стало происходить.

Не позволяй ему поцеловать тебя, обычно с этого начинаются все твои проблемы.

Об этом думал Арсений тем вечером на даче. Думал и проклинал себя. Он не хотел больше ничего обсуждать, он лишь чувствовал, как руки Антона легли ему на талию, и все, что было дальше, уже никого не волновало. Они были рядом, наконец-то по-настоящему рядом, не думая о том, что для того, чтобы чувствовать, нужны какие-то условности, не рассуждая о том, что чувству нужно давать характеристику.

Этот поцелуй был единственным словом, в котором содержался целый разговор.

И больше ничего не было нужно. С мокрой челки стекали капли, а воротник поповской футболки становился влажным, но почему-то это волновало в последнюю очередь.

Антон резко отдалился первым, наблюдая перед собой абсолютно другого Арсения.

Живого и настоящего.

Он боялся все испортить, но понимал, что сам все еще не готов вообще ни к чему.

— Блять, ну какого хуя? — новичок поднял глаза вверх, будто умоляя себя стереть последние секунды происходящего.

— Да никакого хуя, Шаст, — Арсений толкнул его плечом, расплываясь в улыбке. — Что с лицом опять? — и ухмылка в секунду спала.

Кто его надоумил использовать такое сокращение?

Глаза у Антона снова померкли.

От осознания. От понимания. В секунду.

— Дай мне все-таки во что-нибудь переодеться, — он отвернулся от одноклассника, ринулся в другой угол комнаты, будто бы и не соображая ничего.

— Опять режим истерички? Может, тебе еще и такси вызвать, чучело? — Попов пытался отшучиваться, но получалось плохо. Он нервничал, совершенно не понимая, что пошло не так.

Точнее он понимал. И это пугало его больше всего.

Антон делал что-то, потому что чувствовал, но никогда не мог принять последствий.

И себя он принять не мог.
— Да, у меня скидка в приложении, закажи по моему номеру, приезжает обычно в течение часа, — новичок протянул ему телефон.

— Ладно, как скажешь — Арсений обреченно выдохнул, понимая, что говорить сейчас — бесполезно. — Хоть чай попьешь?

Шастун повернулся к однокласснику, чувствуя еще большую вину, чем пару минут назад.

— Сначала покурить.

— Пойдем, — Попов достал пачку сигарет, выключил свет в комнате и медленно поплелся к входной двери.

Когда-нибудь мы перестанем быть идиотами.

***

Мы звуками счастья рыдали

Больно не делай теперь

Ведь понимаешь

Это осталось следами

В твоих руках вселенское тепло

Укрой его от глаз

В твоих руках отрывки января

Касался бы их я

[лента — звуками счастья рыдали]