Красивое имя,Арсений..

Примечание к части от автора с фикбука
В главе есть упоминания сообщений. Они прописаны ровно так, как высвечиваются на экране смартфона, так что читать придется снизу вверх в некоторых фрагментах. Посчитала нужным вас предупредить!

upd: Сережа в главе - Сергей Лазарев (коллега Арсения в редакции)

Приятного прочтения!

***
Арсений жил у Антона уже третий день, с мамой созванивался крайне редко, чтобы просто сказать, что жив и ещё не помер. Каждый раз ему по десять минут приходилось выслушивать о том, какой он непутёвый сын и как треплет матери нервы. Она дала время максимум до конца недели и в следующую субботу уже ждала дома. Хотя «ждала» — это сильно сказано, было поставлено прямо условие: «домой в субботу или можешь вообще не возвращаться», а буквально час назад её тирада закончилась очередной руганью на Сенечку, который позволил себе напомнить, что ему восемнадцать через год: «соберёшь свои вещи и поедешь к отцу, раз такой самостоятельный».

Тётя Наташа Антона тоже не оставила в спокойствии. Она заезжала вечером одиннадцатого числа, мило поздоровалась с Арсением и отвела своего сына поговорить на «пару слов», после которых Шастун вернулся с безумно омраченным выражением лица. Он так ничего и не рассказал, но женщина не стала устраивать скандалы на всю квартиру, попросила лишь уведомить маму о своём местоположении и уговорить её не названивать, если вдруг что-то случится.

Антону влетело, и парень это знал, но говорить об этом совсем не хотелось просто потому, что он знал, что новичок съедет с темы и так и не скажет, что на самом деле ему сказали, если только сам этого не захочет.

Женщина ездила по делам и дома практически не бывала. Сборы в Воронеж занимали безумное количество времени. Она часто пропадала на окраинах города: то у юристов, то в ЖЭКе, то объезжала «Ашаны», «Карусели», «Ленты», чтобы купить всё, что нужно и в дорогу, и «набор выживания» для двух придурков в её квартире. Последние две ночи даже оставалась у подруги, аргументируя это тем, что в центр лишний раз далеко ехать, а она на Парнасе, и вообще, не хочет мешать.

И «не хочет мешать» Антона напрягало больше всего.

Потому что 14-го числа мама должна была успешно сесть в поезд по направлению Питер — Воронеж (он не знал, ходит ли вообще поезд по этому направлению), и не поговорить с ней нормально до отъезда было бы совсем мерзко. Несмотря на наставления и нотации, Шастун чувствовал огромную благодарность за то, что эта святая женщина всё понимала и была готова жертвовать своим временем и комфортом, зная, что Антон в последний раз так за кого-то переживал в четвертом классе, и этим «кто-то» была морская свинка по имени Жорик, которая сдохла от переедания.

По сути, с режимом жизни Попова, он скорее бы умер от недоедания, но об этом парень не думал.

Он думал о том, как бы собраться с силами и объяснить всё маме нормально, без скандалов и криков. Думал уже несколько дней и каждый раз от этой мысли его трясло, а потому всё, что оставалось — стикеры в телеграмме и голосовые с бесконечными благодарностями, которые вечерами отправлял контакту «мамзеля».

***

Жизнь одноклассников была похожа на американский сериал, где два подростка прогуливают школу, смотрят фильмы ночами, а потом молча курят в форточку в подъезде, осознавая, насколько ненавидят мир вокруг. Оба за последнее время устали безумно, то ли от постоянной недоговоренности, то ли от элементарного незнания, как находиться рядом и не поддаться желанию поубивать друг друга.

Единственное, что радовало в этой совместной жизни — возможность делать домашку в компании с перерывами на чипсы (или более нормальную еду), болтать о какой-то херне на кухне рано утром, а потом заваливаться в полночь в магазин «продукты24», умоляя женщину за кассой продать энергетик. Отчасти эти несколько дней были правда живыми, наполненными эмоциями, но в это же время какими-то заторможенными и застывшими во времени. Арсений каждый день ездил в редакцию и пропадал там безумное количество часов, не отвечая ни на сообщения, ни на звонки. Возвращался он то пахнущий не пойми какими сигаретами (Шастун знал, что парень не курит Кент, но пах именно им, не родным красным Мальборо или шоколадным Чапманом), то не своим одеколоном, а в последний раз и вовсе с каким-то чужим шоппером. Антон пытался не подавать виду, что он в пиздецком непонимании ситуации. Напрямую спросить у одноклассника про хрен пойми какого Серёжу он не мог, это было бы, как минимум, странно. Поговорить искренне с Поповым не получалось совсем, поскольку тот был определенно не в этом состоянии и совершенно не планировал вечерами беседовать о своих счастьях и несчастьях.

В шоппере газеты. У него просто не было места.

Сигарету стрельнул у ребят в редакции.

Надушился, чтобы не вонять, как прокуренный бомж.

Да, точно так.

С каких пор Антон успокаивал себя, причем так очевидно глупо, было непонятно.

Было понятно только одно — он переживал из-за пустяков.

Сам считал происходящее пустяком, хотя где-то глубоко понимал, что нихера это не пустяки.

Он ещё не раз замечал на экране телефона Арсения, который бесцеремонно бросал в комнате сообщения от «Серёжи старый номер», пытался отвести взгляд и наконец-то включить свою совесть. Но каждый раз выходило херово.

Утром Шастуна трясло сильнее обычного, когда одноклассник снова оставил свой телефон и отправился в душ, а от вибрации из-за нескольких звонков постельное белье уже готово было расплавиться. Почему-то Антон даже не сомневался, от кого все эти бесконечные вызовы. Нет, он определенно не ревновал, это было похоже на какое-то чёртово волнение от неизвестности, что за человек скрывается за странным контактом с не менее странным именем «Серёжа старый номер».

Может, есть еще и новый?

Антону хотелось послать самого себя нахуй.

Так он и сделал.

Он слышал, что в ванной всё ещё льется вода, а это значит, что Попов оттуда выйдет ещё не скоро, учитывая, что после душа он проводит за закрытой дверью еще минут пятнадцать. И не одна живая душа не знает, чем парень там занимается.

Контакт позвонил ещё раз.

Сил уже не оставалось терпеть эту срань. Хотелось ответить. Но личные границы (которых почти не осталось) Антон всё ещё пытался соблюдать. Он рухнул лицом в подушку, закрыл уши руками, но всё равно слышал, как телефон беспрерывно гудит.

Через пару минут фонарик на смартфоне стал мигать, не прекращая.

Парень хотел вырубить чертов мобильный окончательно, но прежде, чем он нажал на кнопку выключения, увидел сначала несколько уведомлений из каких-то напоминалок о том, что нужно сдать несколько материалов и верстку, а потом и сообщения все же бросились ему в глаза.

«Серёжа старый номер»

10:22

Без нас)))

10:22

И кстати, прости меня за то, что всё ещё не могу принять тот факт, что у тебя новая жизнь.

10:20

Спасибо за разговор. Думаю, мне это было нужно.

Почему-то именно эти фразы заставили Шастуна вспыхнуть за секунду.

Всё становилось в его голове на места.

Это «н а с» резало настолько сильно, что хотелось разъебать Попову лицо прямо сейчас.

Только за что — было совсем неясно. Нет, конечно, зная Антона, он мог и просто так ударить, но тут было бы неплохо подобрать хоть одну причину. Состояние достигало такого уровня, что действительно росло одно желание — вытащить одноклассника из душа, приложить его лицом к плитке, потребовать правду и наорать за разбитую тарелку для варенья.

Вот настолько Антон злился.

Парень еще не определился почему, но то, что выбьет из Попова правду рано или поздно — это точно.

Он пролистал дальше.

9:59

А, я забыл, ты же занят в четверг. Напиши, если что-то изменится.

9:55

Можешь приехать не один, если так будет комфортнее. Достану вторую проходку.

9:50

Доброе утро)) Надеюсь, не спишь. Может, заедешь в четверг на кинопросмотр? Рецензию надо сдать Л.Ю к концу недели в Арт&Шок.

И что значит «не один?»

***

Антон валялся в гостиной, листая каналы туда-сюда. На часах уже давно перевалило за семь вечера, но Арсений дома так и не появился.

Утром он зашел после душа в комнату, надел рубашку Шастуна, взял свою сумку, телефон с кровати, налил себе чая, быстро что-то перехватил на кухне и выбежал из квартиры. Никто даже не спросил, во сколько тот будет дома и придет ли он вообще. Создавалось впечатление, что буря промчалась мимо и просто оставила после себя хаос. А еще зрело ощущение, что Попов не особо и планировал возвращаться этой ночью, уж слишком мчался куда-то, вылив на себя половину геля для душа, чтобы пахло ебаным морским бризом за километр.

И слишком он пытался выглядеть хорошо.

Слишком сетовал на свои синяки под глазами и растрепанность.

Антон слишком себя накручивал.

Мама заезжала на пару часов, дособирала чемодан, оставила стоять его в своей спальне, сама успела высушить волосы и даже полчаса спокойно поболтать с сыном о его дальнейших планах, но ничего, кроме формальностей, никто не получил.

В общем-то, и этого хватило.

Женщина вкратце рассказала, что приедет завтра днем и может нагрянуть без спроса, потому очень советует прибраться и более тщательно спрятать пачки от чипсов и печенья. Не в общую мусорку, например.

Дураки.

***

Шастун листал ленту инстаграма, молча залипая в телефон последние несколько часов.

В дверь постучали. Точнее, не постучали, в неё просто долбили руками, ногами и чем-то еще, сто процентов. Шастун подорвался с дивана, схватил со стула кофту и быстро пошёл в коридор.

На телефон никто не звонил, значит, мама домой не собиралась. Она бы предупредила, написала. На крайняк, позвонила бы в дверь.

Так вести себя могли только два человека: алкоголик Витька с третьего этажа, который, когда напивался, особенно буянил и уже не единожды его забирали двое полицейских, порядком уже задолбавшись идти пешком из здания полиции, находящегося через два квартала от Гагаринской, чтобы просто немного поорать на Витьку. Ах да, и Арсений. Так мог себя вести еще и Арсений.

Только был один момент — Антон никогда не видел Арсения буянящим. Злым, радостным, разбитым, веселым — да, каким-угодно да, но буянящим еще нет.

Шастун взглянул в глазок. Он ожидал увидеть что угодно, но Попова с двумя бутылками вина в руках, одна из которых была открыта, полурасстегнутую рубашку на его груди, взъерошенные волосы, красные глаза то ли от слез, то ли от усталости, и бешеную улыбку вообще не хотелось видеть. Это было что-то новенькое и что-то за гранью.

Антон открыл дверь. Одноклассник держался за дверной косяк, слегка покачиваясь, но сохраняя координацию. Он прекрасно ориентировался в пространстве и понимал, что делает. Парень медленно зашел в квартиру, уселся на обувницу, стянул с себя куртку и облокотился на стенку, собираясь сделать глоток.

Новичок выхватил бутылку и сел рядом.

— Тебе хватит.

— Сам решу, — он злобно зыркнул на Шастуна, а потом полез в карман за телефоном, который начал вибрировать.

По лицу Попова было видно, что он мечется и не знает, брать ли трубку.

Арсений был уверен, что Антон не знает, почему на лице появилась эта гримаса.

Но тот знал, и больше, чем сейчас, он, наверное, никогда не хотел, чтобы кто-то в его присутствии говорил по телефону.

Одноклассник посмотрел на него, словно давая своё разрешение снять вызов.

Хотя этого разрешения никто не просил.

— Да? Чего снова звонишь? — Арсений промычал в трубку что-то несвязное.

Снова.

В таком тоне Арсений позапрошлым утром общался голосовыми с этим Сережей.

Куратор смотрел в глаза Антону, словно подбирая слова, чтобы не сказать в пьяном состоянии собеседнику на другом конце провода лишнего.

Из телефона послышался спокойный, сдержанный голос, который всеми своими интонациями больше напоминал холодную агрессию, медленно перерастающую в полукрик.

— Нахуй мне все это говорил вчера, сегодня, чтобы опять лишний раз припомнить о своём существовании? Говоришь так, словно ни о каком прощении и речи не шло. Почему я снова должен извиняться? Я предлагал тебе общаться как знакомые, но тебя и это не устраивает, ты все равно предъявляешь свои скрытые претензии. Я знаю, что виноват, знаю, сколько натворил хуйни, но я же решился и снова пошёл на контакт. Нет, сука, после всех этих разговоров ты все равно мне сейчас звонишь и первое, что спрашиваешь, какого хуя я тебе не позвонил сам, почему опять уехал так рано, ещё и предъявляешь что-то про мужиков, — Арсений подскочил и подошел к зеркалу, пытаясь не выронить бутылку из рук. — Насрать мне на твою заботу! — он всплеснул рукой, да так, что вино чуть не полилось через край на чистый паркет. Антон подбежал, чтобы придержать бутылку, и Попова заодно. — Хуевый я, да и тебя уже не должно ебать, не твой я человек больше, сколько мне еще отвечать за то, что я сделал? Не нужна мне твоя забота, которая похожа на простой абьюз, где мне приходится постоянно подстраиваться, потому что чувствую вину, а ты этим пользуешься.

Шастун крепко взял Арсения за плечи, тот повернул голову в его сторону. От него жутко пахло сигаретами и винищем.

— Серёжа? — проговорил шепотом.

На лице Попова показалась тысяча и одна эмоция, он даже уже не слушал, что там ему кричали в трубке. Почему-то в этот момент мир сломался, разорвавшись на куски. В пьяных мыслях сквозило одно — он знает.

В телефоне продолжали говорить, причем теперь еще более громко и безостановочно.

Одноклассника будто током прошибло, вся агрессия куда-то ушла, он обмяк в чужих руках и медленно запрокинул голову на чужое плечо.

— Серёж, хватит, остановись, — сил уже не было что-то доказывать, — Я не могу быть виноват перед тобой всю жизнь, ты правильно сказал, что я уже давно сам по себе, так какого хуя ты продолжаешь мне даже сейчас ебать мозг? Думаешь, я всегда готов выслушать всю это блевотротину и потом снова общаться, как ни в чем не бывало? — он отвел трубку от лица, пытаясь не слушать эти крики.

Антон уже ничего не стеснялся. Крепко держал Попова в своих руках, понимая, что ещё немного, и он нахер упадет от перенапряжения.

Сейчас безумные утренние идеи уже и безумными не казались.

— Я могу? — новичок задал вопрос робко, шёпотом, вопросительно посмотрел в глаза куратору, аккуратно перенимая телефон из рук.

Тот кивнул, обессиленно отвернувшись.

Антон взял телефон, на том конце слышался один вопрос, повторяющийся по кругу «ты тут?»

— Я тут, — на том конце провода Сергей подавился слюной, не ожидая услышать чужой голос.

— Э-э-э, с кем я говорю?

— Антон, будем знакомы, — холодно и жестко.

— Ага, Антон. Мы уже заочно знакомы. Почему у тебя телефон Арсения?

— Сейчас это неважно. Мне не особо интересно, что значит фраза «заочно знакомы». Мне важно только то, что Арсений в стельку. Его телефон у меня, потому что он буквально пару секунд назад орал в трубку, стоя в моей в прихожей, так что, будь добр, объясни хотя бы что-то. И еще вопрос, какого хера эта пьянь вместо того, чтобы нормально приходить в себя, сейчас обязана оправдаться перед тобой за хуй пойми, что? — Арсений поднял на него недовольный взгляд. И наткнулся на такой же.

Голос в трубке ужасно бесил.

Мерзкий и слащавый.

— Я попросил его мне позвонить, когда он приедет домой. Вот и всё.

— Во-первых, я тебе нихера не верю, потому что на такой вопрос обычно не отвечают трехступенчатым матом, во-вторых, отъебись, ради всего святого, до того момента, пока он не протрезвеет, а в-третьих, ты прав, он сам по себе, так что, как сказал Арсений, не еби мозг, — Антон улыбнулся, придерживая одной рукой Попова за спину.

— Я не знаю подробностей его личной жизни, но ты ему вообще кто и почему думаешь, что нормально с незнакомым человеком так разговаривать? Откуда знаешь про то, что я говорил?

— Я тот, кто не просит звонить по приезде домой, а отвозит домой, чтобы потом не предъявлять лишние претензии. Надеюсь, доступно объяснил, — Арсений буквально готов был его убить, — Поговорите, когда один из вас успокоится, а второй протрезвеет, а пока что я на телефоне.

— Мы начали не с того. Я не настроен как-то негативно к тебе, я предлагал Арсению и на кинопросмотр вторую проходку, и сегодня перед нашим праздником в редакции сказал, что не против, если приедет его, — он запнулся, — друг. Да, пить он не умеет, пьянь есть пьянь, этого диалога не должно было состояться, тебя в это втягивать тоже не надо было. Ты прав, я позвоню, когда все нормализуется.

Шастун молча смотрел на одноклассника, думая лишь о том, насколько же они заврались.

— Не строй из себя хуй пойми, что. Это вообще, что за выражение «я был не против, чтобы приехал его друг», ты ему разве мама? Не надо набиваться ко мне в знакомые и знакомиться нам не надо, как минимум потому, что ты сейчас назвал «пьянью» человека, которого так называю только я, — почему эта фраза так резко выскочила не знал никто, но на секунду стало неловко. — Я думаю, этот разговор закончен. Спокойной ночи, прими валерьяночки. Не перезванивай, ты знаешь, кто возьмет трубку. Пока.

Антон сбросил вызов и бросил телефон куда-то на столик.

— Откуда ты... — Арсений не договорил, он покачнулся, хватаясь рукой за плечо новичка.

— Утром он написывал тебе, а до этого я слышал, как ты голосовые записывал.

Врать не хотелось, хотя Шастун прекрасно понимал, что сейчас ему могут устроить очередной конфликт.

— Давай выйдем подышать, я в ноль уже, — Антон схватил куртку, открыл дверь, нащупал пачку сигарет в кармане и попросил одноклассника подождать на лестнице.

Попов стоял, облокотившись на косяк двери, молчал и изредка посмеивался. Улыбался, а глаза смотрели так грустно и отрешённо, что казалось, будто пространство заполнилось всей этой ужасной печалью.

Новичок понимал, что ни о каком спокойном вечере речь сегодня уже не пойдет. Он встал на обувницу, открыл верхний ящик в шкафу, достал теплый плюшевый плед, который планировал извалять в пыли. Спустился, схватил бутылку, оставленную Поповым, нащупал ключи и пачку сигарет в кармане, жестом попросил одноклассника выйти из квартиры.

— Мы куда? — спросил Арсений, осматривая набор в руках друга.

— По лестнице поднимайся на пятый этаж.

***

Антон открыл своим ключом маленькую дверь, ведущую на крышу, взглянул, есть ли консьерж у входа парадной и, никого не обнаружив, протянул руку шатающемуся Попову.

— Ага, — он задумчиво посмотрел вдаль, надеясь увидеть хоть какие-то перила.

— Высоты не боишься? — Шастун улыбнулся, крепко держа одноклассника, пока тот пытался не упасть с низкой лестницы.

— Ненавижу высоту.

— Я на это и рассчитывал.

Парни вышли на воздух. Солнце медленно спускалось за дома, отражаясь в окнах своими жёлтыми лучами.Антон постелил плед на теневую сторону крыши, чтобы лишний раз глаза не слепило, кинул бутылку вина где-то рядом, веря в то, что она никому не понадобиться. Он уселся на холодный бетон (или что это за материал, он понятия не имел), позвал куратора, который медленно ходил туда-сюда, смотря на Гагаринскую улицу сверху. Вдалеке виднелась Фонтанка, академия Штиглица, а если присмотреться, и Летний сад. Он молчал, не собираясь ничего говорить. Голова ужасно гудела, в мыслях резонировала только что произошедшая ситуация. Как расхлёбывать очередной конфликт с Серёжей было неясно, но эта проблема была последняя в списке «пиздецовые проблемы Арсения Попова»

— Ты долго будешь бродить? — Шастун взглянул на него исподлобья, закатывая глаза.

— Пытать вопросами будешь? — Парень подошёл ближе.

В ответ услышал только тишину.

Антон протянул ему сигарету и зажигалку, Арсений упал рядышком на плед. Руки не слушались и долбанное колесико не крутилось. Даже такие мелкие неурядицы бесили ужасно. Во рту всё ещё оставался неприятный вкус вина. Губы обветрились на ветру и теперь еще больше болели.

— Насколько много ты выпил? — новичок повернулся к однокласснику и положил руку ему на плечо.

— Все-таки будешь, — он устало вздохнул.

— Я привёл тебя на крышу, рассчитывая, что отсюда будет некуда не сбежать, так что да, ты прав, может и буду пытать, — пауза, — вопросами, — Антон сейчас олицетворял понятие неловкости, — Давай хотя бы вкратце, пытаясь связать парочку слов, ты попробуешь объяснить мне то, что считаешь нужным объяснять.

Шастун сидел неподвижно, иногда поглядывая в сторону.

— Всё как всегда, по одной и той же схеме. Я ненавижу, когда в моей относительно нормальной, спокойной жизни, всплывает какая-то херня из прошлого, как говно в унитазе. Загнался, осознал, напился. Ниче нового, — Попов хотел сказать вообще не это, но на что-то более конкретное сил уже не хватало.

Антон так и не убрал руку с чужого плеча.

— А прошлое — это...? — новичок внимательно разглядывал пьяного Арсения, у которого заплетался язык.

— Да, он, — имя называть парень не стал, только грустно улыбнулся, — спасибо, капитан Дедукция. И Очевидность тоже, ага.

— Серёжа, то есть, — Шастун открутил крышку у бутылки, понимая, что дальше этот диалог никуда не пойдет, — Настолько прошлое, что ты записываешь человеку голосовые, что он откуда-то знает меня, вот и звонит еще после ваших тусовок, чтобы проверить, доехал ли ты? — Антон и сам не знал, что с ним происходило, но такую двусмысленную реакцию от себя он ожидал, учитывая, что за последние несколько дней его уровень переживаний и стресса поднялся просто до максимума, этим вечером и вовсе смешавшись с агрессивным волнением.

— И что это за ревность? — Арсений вскинул бровь, повернулся к новичку, который уже делал глоток.
— Не ревность, просто нихуя не понимаю, — он определенно врал.

— Мы работаем в одной редакции сейчас. Кроме раздражения от его присутствия там уже ничего не осталось. Не доёбывай меня еще и своими расспросами, я тебя прошу.

— А было, чему оставаться?

— Было.

Оба тяжело выдохнули.

Попов медленно выпускал сигаретный дымок, смотря, как по небу плывут облака.

— Меня заебало это все, правда. Сил никаких нет разбираться с этим человеком, в сотый раз расставлять границы. Если бы мы вместе не существовали в пресс-центре, всё было бы проще, реже бы виделись. А так хочешь — не хочешь, приходится с ним как-то существовать, — Попов выбирал выражения, но получалось откровенно плохо.

— Забавно, что ты говоришь о Серёже в таком негативном ключе, будто бы целенаправленно заставляя себя думать о нём так, — Шастун удрученно улыбался, хотя глаза выдавали такое разочарование, что, наверное, в нем можно было бы утонуть.

— Чего? Почему ты так решил?

— Потому что люди так разговаривают обычно после того, как сто миллиардов лет назад расстались, но нихуя не разошлись и продолжают действовать друг другу на нервы, — он отвернулся. — Если я не прав, то прости.

— Прав.

Оба замолчали на несколько минут.

— И что, прям любовь была?

— Я не уверен, что верю в любовь и могу ответить тебе на этот вопрос.

Антон внимательно на него посмотрел.

— Хорошо, задам вопрос по-другому. Ты когда-нибудь влюблялся? — он определённо ждал утвердительный ответ.

Арсений нервничал, сигарета почти догорела, как и терпение.

— Нет, наверное, нет, — парень проговорил фразу настолько тихо, насколько мог.

Кровь в венах закипала, сердце билось чаще.

Голова всё ещё гудела, а в мыслях крутилось одно «мы подошли к этому разговору»

Антон выхватил сигарету у одноклассника, сделал затяжку и теперь собирался с силами, чтобы сказать что-то ужасно важное.

Пальцы предательски постукивали по коленке, Шастуну показалось, что, несмотря на прохладный воздух, температура на улице поднялась до +20.

Наконец, он решился.

— В чем разница между тем, чтобы любить и думать, что кого-то любишь?

Арсений сел ближе, взял бутылку вина, сделал один глоток.

Еще один.
Расстояние между ними сокращалось всё стремительнее.

— Не знаю, — Попов отвел глаза в сторону, словно всем своим видом показывая, что просто не готов к подобным вопросам. Но отходить было некуда, — Как не знаю и кем он был, — вдох, — Не знал, что такое любовь и всё ещё не знаю, — выдох.

Антон аккуратно вытянул из чужих рук бутылку.

Теперь он повернулся к однокласснику полностью, чувствуя тёплое дыхание совсем недалеко от себя.

Была одна проблема.

Он чувствовал сбитые вдохи и учащенное сердцебиение, которое выдавало самое главное — растущий и готовый разорваться сгусток боли в теле Арсения.

— Ты не знаешь, что такое любовь, но уверенно заявляешь, что это обман? — Антон пытался поймать понимающий взгляд, но кроме холода не чувствовал ничего.

Одноклассник молчал, наблюдая, как пышные облака, больше похожие на сахарную ванильную вату, плывут по небу, гонимые ветром.

Нужно было сделать выбор: молчать и снова врать или хотя бы раз поступить правильно.

— Это, может, не обман, но что-то вроде фантазии. Когда ты видишь людей настоящими, фантазии пропадают, а вместе с ними и любовь, — Попов боялся увидеть на лице новичка разочарование.

Он боялся снова стать чьим-то разочарованием.

— Так, любовь — это какой-то идеальный образ? — он улыбнулся, а Арсений ещё больше поник. — А значит, что никто не может по-настоящему любить, — брюнет, наконец, поднял на него свои глаза-океаны, в которых эти самые ебаные океаны давно вышли из берегов, — И никто не может любить тебя, да? — он стал говорить тише, — Что самое интересное, я впервые начинаю понимать, почему даже со мной ты так боишься показать себя настоящим.

— Я... — голос дрогнул, — думаешь, избегаю этого?

— Любви?

— Да.

— Я думаю, ты говоришь «я не верю в любовь», но при этом любишь настолько сильно, что распадаешься на куски, страдаешь, переживаешь чёртову боль каждый день. И ты боишься этой боли, — Арсений делал глоток за глотком, — Павел Алексеевич как-то мне сказал, что очень удивлён, что мы общаемся, — Попов злобно сверкнул глазами на Антона, — Он не должен был, я знаю.

Сухое молчание повисло в раскаленном воздухе.

Такое же сухое, как и это вино в руках дрожащего парня.

Шастун не осознавал, что говорил и что делал. Но больше продолжать существовать в постоянном вранье он не мог. Мотивы поступков Арсения становились всё яснее, а чужая боль всё глубже и колючее.

Она, как иголка, заползала под кожу и впивалась прямо в позвонки.

Антон раньше не знал, что она может иметь такую разрушительную силу.

— Если привязываешься к человеку, если дорожишь им, если любишь, в конце концов, то всё равно однажды потеряешь, когда-нибудь, как-нибудь, — он закрыл лицо руками.

— Да, вполне возможно, но люди продолжают почему-то любить, так ведь? — новичок наклонился к однокласснику, аккуратно касаясь его плечом.

Только бы не спугнуть.

— Мерзкое чувство, и вообще ошибочно оно, — Арсений говорил почти шепотом, чувствуя, как Шастун перемещается ближе к нему, садясь почти вплотную.

— Ну я же знаю, что ты так не думаешь. Это не ошибка — быть человеком и всем сердцем кого-то любить, вот и всё.

Он говорил ему почти на ухо.

— Ага, и попутно в тревоге за другого, по сути, чужого человека, вязнуть бесконечно блять.

И снова знакомая истерическая улыбка на юношеском красивом лице.

— Да, согласен, тревога — сука, во всём и касается всего, что с тобой может случиться. Она такая штука, что все нарастает и ты пытаешься сделать всё возможное, чтобы стало спокойнее, но не получается, — Попов демонстративно повернулся спиной, показывая, что больше не готов говорить, — Арс, подожди, не отворачивайся, — он потряс его за плечо, — ты никогда не пробовал не бежать от тревоги, не отрицать любовь из-за неудач, а копнуть глубже? Узнать причину тревоги? Допросить её? Может, тогда и отношение к любви было бы другое.

Одноклассник всплеснул руками, резко дернулся, максимально отодвигая от себя новичка.

— Откуда в тебе столько оптимизма? Я всегда думал, что это именно я за надеждой гоняюсь, а ты мне тут целые философские трактаты зачитываешь. Любовь делает беспомощным, и я пиздецки этого боюсь, отсюда и тревога, вот тебе причина. Мне иногда кажется, что я ненавижу этого человека, и себя, наверное, тоже — он говорил медленно, задумываясь и пытаясь собрать себя в кучу, — Представляешь, ты встречаешь человека, который кажется недостижимым. Год ходишь на пары, наблюдая за каждым его действием, внимательно слушаешь все эти размышления о Великом Гэтсби и новом кино. Ты добиваешься этого общения, сам того не понимая. А потом как-то само все получается, и лето вы проводите вместе, куда-то постоянно таскают, то на поэтические вечера, то во дворах сидите часами и говорите о жизни. Тебе пишут стихи, поют песни под гитару. Вот и отношения какие-то завязываются, вот и редакция улыбается, видя вас вместе. Но проходит время и понимаешь, что всё разваливается, как карточный домик. Я начал чувствовать за этим образом дохуя романтичного поэта тирана. Но понял это слишком поздно. Хорошо хоть хватило ума не обещать ему, что что-то поменяется. Серёжа постоянно говорил, что я недостаточно искренний, что скрываюсь за кучей масок, и, наверное, я так и не смог переступить себя. — Он глубоко вдохнул, — Я до сих пор считаю себя виноватым. Виноват, что не смог быть честным. Может, не было бы этой всей истории.

Антон аккуратно положил руку на чужое плечо.

— Арс, ты же понимаешь, что он играет чувством вины за то, в чём обвинять постфактум невозможно человека рядом с собой? — Попов кивнул, — Красивый абьюз, непрямой и очень классно выстроенный, да и суперский план... — Шастун не договорил.

— Заставить человека чувствовать себя постоянно виноватым, чтобы контролировать и привить ему комплекс, связанный с неискренностью, я знаю, да, — он горько улыбнулся.

Оба замолчали на несколько минут, пытаясь переварить сказанное и услышанное.

Одна фраза разрезала тишину.

— Из-за своего прошлого ты не позволяешь любить себя в настоящем, — Арсений сделал несколько глотков залпом, — Не отпустил, да? — он кивнул и отвернулся, — Прости, я вижу, что тебе больно, и, наверное, даже хуже. Ты сломлен.

Попов достиг своего максимума.

И теперь точно не выдерживал эмоционального напряжения.

Он отбросил бутылку в сторону, скинул чужую руку с плеча, подорвался с пледа и ринулся к краю крыши.

У новичка на секунду всё замёрзло внутри.

Арсений подбежал к перилам, схватился за них и глянул вниз.

Дышать становилось все труднее.

Он закрыл лицо ладонями, молча вбирая кислород крупными вдохами и надеясь, что сейчас отпустит. Но почему-то не отпускало. Внизу в разные направления ездили машины, продолжалась нормальная жизнь, а на этой крыше что-то застыло в секунду, погружая парня в дичайший хаос. Он не знал, что происходит внутри него, не понимал, почему возникало ощущение, словно штырь в сердце воткнули и прокрутили несколько раз.

Ответ был прост — Попов впервые сказал что-то искренне.

И искренность была не показной и специальной, а настоящей, живой, которая рассекает воздух на две части и заставляет застыть на несколько секунд даже самого одичалого скептика.

Он молчал.

Молчал, смотря на свои трясущиеся руки.

Молчал, понимая, что говорил о любви с кем-то впервые.

Молчал, понимая, что этим «кем-то» был тот странный парень, сказавший Арсению, что у него красивое имя.

Молчал, убеждаясь в том, что перешагнул через себя и дороги назад теперь уже точно нет. Продолжать строить из себя нечто эдакое и выбирать новую маску с утра больше не получится.

Новичок слишком многое услышал.

Вот только «слишком» здесь определённо было лишним.

Попов рассматривал закатное небо, красно-рыжие раскаты солнечных волн вдалеке. И становилось спокойнее. То ли от осознания, что день переходит в ночь и имеет свое завершение, то ли от принятия того, что завтра начнется действительно что-то новое. Сердце не сбавляло свой ритм, а мысли, мысли образовывали ещё больший хаос, заставляя вены на шее разбухать сильнее обычного.

Звуки исчезли. Ничего, кроме гула и гудения не осталось.

Почти ничего.

— Руку дай.

— Чего? — Антон подошёл к нему сзади, похлопав по плечу.

— Говорю руку мне дай, пошли сядем к солнечной стороне.

И Арсений протянул руку.

Не сплетая пальцы, просто знал, что его держат.

Попов шел медленно, все еще плохо соображая. Солнце садилось стремительно, только несколько лучей будто бы изящно обтекали дома, позволяя стёклам в окнах отражать жёлтый свет. В маленьких дождевых лужах на крыше бликовали солнечные зайчики, а из-за тучи уже показывался месяц.

В этом городском «внутреннем» хаосе всё-таки оставалось место для тишины.

Их тишины.

— Арс, послушай меня спокойно, хорошо?

Парень без сил приземлился на бортик возле перил, зажмуривая глаза, чтобы остатки лучей не сожгли роговицу. Антон сел напротив Арсения на корточки, положив обе кисти ему на колени, тот поднял голову.

— Посмотри на себя, если бы не случились все эти хреновые события, ты бы никогда не стал тем, кем являешься сейчас, да в конце концов, мы бы тоже не встретились. Всё, что имеет какую-либо ценность, прошло через ёбаную боль, и ты это знаешь. Может, попробовать отпустить эти отношения? — Он иронично посмеялся, — Да, наверное, это всё глупо звучит, но выхода другого я не вижу. Считаешь, что хреново поступил? Разве что с собой. — Шастун и сам не понял, когда в нём появилось столько уверенности, — Только пойми, что даже тех, кто хреново поступал, можно любить, можно прощать. Даже тех, кто причинил боль. Серёжа — прошлое для тебя. Перестань держаться за воспоминания, негативные или позитивные, думая о том, что это всё, что у тебя осталось, — Арсений не заметил, как крепко сжал кисть Антона, — Ты можешь быть лучше, я могу быть лучше, мы можем быть лучше, ведь так? Можем поступать лучше. Пусть живём в мире, который нас может сломать, и что теперь?

— Думаешь, я не стараюсь быть лучше? Думаешь, не пытаюсь? — он вздохнул, — Нихуя не убивает эту ненависть к себе, эти страхи, эту тревогу, это неверие в любовь. Как комар вокруг меня этот постоянный писк, безумно действующий на нервы.

— Ненависть проще, чем любовь и сострадание. Последние годы я тоже чувствую боль, злобу, страх, иногда думаю о смерти. Но я не хочу об этом. Думаешь, мерзко говорить про любовь, да? Только в ней вся суть. Может, это самое важное. Легко ненавидеть, легко бояться, а любить-то чертовски тяжело. Но это необходимо. Без любви никак. И если ты мне снова скажешь, что разрушаешь чужие жизни или мою, я тебе ещё несколько раз скажу, что именно ты мне и показал, что такое любовь.

— Антон, подожди... — голос дрогнул, — Я не...

— Я знаю.

Новичок опустил глаза в пол, позволяя однокласснику крепче сжать кисть.

— Всё ещё держишь? — Шастун грустно улыбался, все ещё сидя на корточках напротив куратора.

— По-моему, меня держишь ты.

Арсений спустился с бортика, сел прямо напротив Антона, молча рассматривая его раскрасневшееся лицо.

— Правда так считаешь? — Попов наклонился к уху одноклассника, сменяя свой тон на шепот.

— Что считаю? — у новичка мысли путались друг с другом, чувствуя, как Арсений ласково размыкает руки, чтобы переплести пальцы.

— Что любить тяжело.

Он коснулся носом чужой шероховатой щеки.

— Да.

— Я согласен.

Последнюю фразу Попов говорил уже хрипя, ощущая только одно — тёплое дыхание Антона Шастуна около своей шеи.

***

Я хочу знать, просто хочу знать

Будем ли мы тем, кто мы есть, когда пройдёт боль

Аквариум, Борис Гребенщиков.