Красивое имя,Арсений..

Они зашли в квартиру в молчании. Ровно в таком же, в каком и провели всю дорогу до дома.

У Антона в мыслях творился кавардак, он определенно был выжат полностью. Разговоры с одноклассником сводили с ума. Если бы он сам был в нормальном состоянии, то, наверное, смог бы вывозить все более-менее спокойно, хотя и обычного человека со здоровой психикой такие сцены бы тронули по самое «не могу». Арсению хотелось помочь. С Арсением хотелось поговорить. Да и вообще, его хотелось понять.

Только в этих радостных желаниях была одна проблема — Арсений не хотел выворачивать свою душу и, тем более, показывать хоть какие-то свои слабости. Ему было легче отдавать себя другим, потом вести себя, как сука, и строить из себя мистера «я живу без эмоций» Попова. Выходило до какого-то времени очень даже хорошо, а потом что-то сломалось, как сломалась и жизнь новичка. Раньше как-то думалось, что это он сложный, это он не пускает, и это у него куча проблем, которые невозможно разрешить, но потом в жизни появился Арсений, и на одного сложного человека стало больше.

Одноклассник каким-то удивительным образом выбивал из Антона одно откровение за другим, а сам оставался ужасно недоступной стеной, которая на вид довольно привлекательна, вылеплена филигранно, если не искусно, а на деле, если вытащить хотя бы один кирпич, вся посыпется и рухнет. Первый вынутый кирпич — разбитая чашка в коттедже, второй — последняя ссора с матерью. Стена падала настолько быстро, что по земле разлеталась пыль, а кусочки засохшей краски рассыпались по сторонам.

Антон, заходя к себе в комнату, никак не мог перестать думать о том, что произошло в парке. Арсений не доверял ему. Он так и не смог за прошедшие недели научиться, кажется, простому — доверять. Шастун отрешенно смотрел в одну точку, собираясь открывать шкаф с вещами. Его прожигала изнутри эта уебищная боль. Причем боль по одной простой причине: Арсений все это время строил из себя что-то, а в решающий момент закрылся настолько, что схлопотал истерику.

Антон не знал, насколько сильно Арсений боялся его ранить, и не знал причин этого постоянного молчания.

Зато Арсений знал.

И боялся лишний раз мучить новичка.

Но мучил так, как не мучают ночные кошмары.

И как я мог помочь?

Нет, Антон не хотел обвинять себя во всех смертных грехах, но ему действительно казалось, что он сделал недостаточно. И это чертово ужасное ощущение, похожее на остановку дыхания, когда в горле резко появляется сухость, тело как будто цепенеет и сделать лишний глоток воздуха — целая проблема, сейчас все больше росло, заставляя Шастуна буквально схватиться за дверцу шкафа.

Резала одна единственная фраза.

Чувствую одиночество. Это услышать хотел?

Антон в этот момент был уверен, что все отношения, которые выстроились сами по себе, рухнули именно в парке. И закопаны они теперь там же. В той же лжи, непринятии и одиночестве.

Арсений в этот момент был уверен, что все отношения, которые выстроились сами по себе, переломались, чтобы починиться, благодаря новым гвоздям. И нашлись эти гвозди там же. В тех же горячих каплях, стекающих по щекам, сигаретном дыме, от которого слезились глаза, и в заботе.

Они молчали. Каждый о своем. И каждого душило с разной силой.

***

— Эй? — Попов медленно зашел в комнату, остановился возле шкафа и потряс за плечо одноклассника, который смотрел в одну точку уже минут пять.

Шастун слегка дернулся, но вида не подал, что испугался. Он достал с верхней полки толстовку с надписью «Chicago», какую-то серую футболку, купленную еще в Воронеже с фразой «ну чтобы было». Он кинул вещи на стул, сам направился к комоду, чтобы попробовать отыскать в огромном количестве носков, трусов и стремных маек хоть одни шорты или, если повезет, штаны.

— Да, чего ты там? — Антон обернулся на минуту, глянул на Арсения, который стоял, как брошенка, рядом с кроватью и не знал, куда себя деть. Он определенно не совсем понимал, правильно ли сейчас будет заваливать новичка всякими вопросами, поэтому просто молчал, рассматривая стены с постерами. — Возьми футболку, я сейчас пытаюсь найти тебе че-нибудь вроде спортивок, но нихера, — Шастун выбрасывал на пол тонны носков, ремней, закапываясь все глубже в кучу своего барахла.

— Я взял с собой футболку, — Попов молча схватил толстовку и присел на кресло рядом с дверью.

— Ага, и что мне теперь, усраться? Мою возьми, она нормальная, честно, — он улыбнулся, встал с колен, открыл верхний ящик, в котором валялись старые летние шорты и какая-то одежда, привезенная в Питер «на всякий случай».

Попов запрокинул ноги на подлокотник, откинулся на спинку кресла, поправляя спортивки, которые держались на добром слове.

— Чего пристал со своей футболкой, у меня своя есть, говорю же, — Арсений закатил глаза и в своей блядской манере потряс мокрыми волосами.

Шастун злостно зыркнул на него, доставая с полки пижамные штаны, подаренные мамой на 15-летие.

Они должны быть ему по размеру.

— Бля, не беси, у тебя сумка промокшая насквозь, не думаю, что там вообще хоть что-то осталось в нормальном состоянии, — он закрыл комод, подошел к Попову, всунул ему в руки футболку, толстовку и штаны, сам направился к изголовью кровати, чтобы стянуть с него свой растянутый синий свитер. — Стирку заброшу завтра, так что не сдохнешь, если походишь немного в моих шмотках, неженка, — на последнем слове Антон сделал особый акцент.

Арсений пытался скрыть, что эта чертова забота ему нравилась пиздец как.

Он не помнил, когда последний раз кто-то задумывался о его проблемах так искренне, кто пытался хотя бы протянуть руку помощи, уже не говоря о том, чтобы тупо предложить переехать на время.

Но гримасу недовольства он все же оставлял у себя на лице, выдерживая дистанцию. Оправиться после очередной истерики за пару часов было непросто, в особенности, когда ты попадаешь в не самые комфортные условия, думая, что смущаешь всех вокруг своим присутствием, доставляешь неудобства и обвиняешь себя, что снова поддался эмоциям. Арсений знал, что он, со всеми своими знаниями о мире, на деле настолько по-дурацкому нелепый в вопросах взаимоотношений и взаимопонимания, что понять, как себя правильно вести в таких ситуациях, просто не мог.

Предложить выйти перекурить? Нормально ли сейчас такое спрашивать?

А окей будет, если я пойду сделаю чай? Могу ли вообще сам или надо спросить разрешения? Объяснить, что было в парке, сейчас или потом?

Да блять.

Арсением владела бешеная тревога, и Антон это замечал. И дрожащие кисти, и постоянно дергающуюся ногу, словно в такт неслышимой музыке, и иногда тремор по всему телу — замечал каждый шумный вздох. Он прекрасно понимал, что ситуацию, произошедшую не так давно, лучше вообще забыть, стереть из памяти и заговорить о ней только через продолжительное время, когда Попов отойдет. Вести себя так, как будто ничего не произошло — идеальная тактика.

Дерьмовая тактика, но выхода другого нет.

Антон забыл кое-что добавить. Дерьмовая тактика, но идеальная, если не хочешь потерять одного идиота, который уже сдал все свои позиции, но делает вид, что еще готов защищать всех и все. А себя не готов.

— Будет очень плохо, если я пошлю тебя в твоем же доме? — Арсений качал головой туда-сюда, пока не наклонился настолько, что увидел Шастуна, снимающего с себя мокрую толстовку.

Даже с бесчисленным количеством бело-красных полос, с выступающими ключицами и видневшимся контуром ребер, новичок выглядел прекрасно. Попов смотрел на него снизу вверх, еще и в перевернутом положении, но влажную челку и капли, стекающие по шее, было сложно не заметить. Почему-то во взъерошенных волосах, в свитере, который Антон натягивал на голое тело, в забавной улыбке пухлых губ, в полукрасных синяках под глазами — в этом и сохранялось какое-то невозможное тепло. Арсений не знал, что Антон не переодевался ни перед кем, и не знал, что Антон привык всегда отворачиваться, чтобы лишний раз никто не заметил его неприятной худобы и долбаных полос, разбросанных на всевозможных участках кожи, которые он так ненавидел. Еще больше он ненавидел смотреться в зеркало, в мыслях сразу возникала одна фраза какого-то паренька из параллельного класса из прошлой школы: «На нем вообще осталось живое место?».

Шастун не знал, почему он так бесцеремонно позволял себе быть таким с Арсением, но он уже давно перешел все свои границы, которые выстраивал годами, потому переодеться перед одноклассником проблемы не было, да и в мокром не очень хотелось находиться еще дохера времени.

— Будет очень плохо, — он наконец просунул голову через ворот свитера, — тебе будет очень плохо, Арс, — и снова эта блядская вариация имени, от которой у Попова прошибало сердце просто насквозь. — А теперь съебывай с моего кресла, оно сейчас все в воде будет, — Антон демонстративно скинул ноги куратора с подлокотника.

— Ну ты поплатишься сейчас за это, — Арсений толкнул Шастуна, который собирался открыть дверь, в спину. Тот ехидно улыбнулся и схватил Арсения за плечи, медленно сжимая его запястья. Выглядело это, мягко говоря, забавно. Куратор, скрученный буквой Г, с заломанными руками на спине, и его подопечный, который лишь пальцами держал чужую спину, чтобы это нечто не ебнулось носом об пол, потому что в таком положении (если не спать сто тыщ лет) голова начинает слегка кружиться и сулить обладателю этой самой головы прямое падение на ковер, смеялись так громко, что оба были готовы взорваться.

— Ты меня нагнуть решил? — Попов особо не сопротивлялся, лишь подыгрывал. Толстовка и футболка успешно улетели на пол, пришлось поддаться и позволить новичку удерживать кисти. Арсений очень надеялся на то, что новичок удержит его за плечи и не отпустит резко, иначе они оба полетят прямо в жесткую деревянную спинку кровати, а затем оба переломанные расползутся в крови по ламинированному паркету. Да, так все и представлялось Попову.

— Тебя жизнь нагнула уже, чучело, — Антон аккуратно отпустил его руки, чтобы Арсений сам выровнялся.— Нас обоих, тебе напомнить? И кто здесь вообще еще чучело? — он повернулся, демонстративно отряхнул руки, подобрал толстовку, штаны и футболку.

— Блять, Арсений, ты такая сука, — Шастун закрыл лицо руками, пытаясь не показать свое недовольство, — извалял мои шмотки в пыли, наехал тут на меня, теперь еще... — он не договорил.

Попов поправил свои мокрые прядки волос, приоткрыл дверь, чтобы, наконец, выбраться в коридор.

— Твои шмотки и так были в жопном состоянии, — он фыркнул, элегантно поворачивая за угол.

Невозможный.

Антон вышел в коридор следом за Арсением.

— Ты в душ пойдешь? — спросил он чуть громче.

— Пойду, — донеслось из кухни.

— Нижний выключатель, справа, нажмешь там. Дверь, если что, которая левее.

Шастун вернулся в комнату, чтобы переодеться в свои теплые спортивки. Он просто молился, чтобы его дом остался в целости и сохранности после этого чучела гостя.

— Да сука! — донеслось откуда-то из глубины квартиры.

— Ты че там уже наворотил? — Антон кое-как завязал чертову резинку на поясе, вышел посмотреть, что произошло, и в тот же момент засмеялся так, словно двадцать пять стендаперов пошутили одновременно.

— Какие таджики решили делать ступеньку в ванную комнату, кто это вообще придумал? — Попов лежал на полу с подогревом, распластавшись по всей поверхности, а в руках сжимал толстовку, которая смягчила падение.

— Дональд Дак спешит на помощь? — Шастун бодрым шагом направился к однокласснику.

— Вообще-то там был Черный Плащ, и помощь мне не нужна, — пробормотал, лежа около ступенек, Арсений.

Идиотина.

***

Теплая вода медленно стекала по спине и бедрам, мешаясь с пеной от геля для душа. Арсений поднял голову вверх, чувствуя, как холодные капли летят прямо ему в лицо. Он в этот момент не думал ни о чем, просто молча растворялся в секундах спокойствия, когда его никто не трогает и можно остаться наедине с собой. Хотя последнее, что хотелось — разделять свой хаос с своим отражением в душевой кабине.

В дверь постучали.

Попов высунул голову, протирая глаза, чтобы понять, кто там пожаловал.

— Я зайду умыться? — Антон медленно подошел к зеркалу, приоткрыл шкафчик. Ширма, отгораживающая душ от зоны с ванной и туалетом, немного покачнулась, Попов поправил полотенце, которое закинул на нее, когда только зашел.

— Ты уже зашел, — Арсений закрыл дверцу кабинки, взял с полки какой-то голубой флакончик, по надписи понял, что это гель для тела, хотя пах он так, словно красителя и ароматизаторов туда влили больше, чем во все одеколоны вместе взятые.

Все-таки мужские банные принадлежности сильно недооценивают. Запах они оставляют еще на долгие два дня, и как бы ты ни пытался перебить потрясающие морские и лаймовые ароматы хоть фиалкой, хоть кокосом, всем все равно. В лучшем случае ты будешь пахнуть морским кокосом. И Антон действительно всегда так пах: сигаретами, жвачкой по двадцать пять рублей из пятерочки, яблочным одеколоном, который так любил Арсений, и, сука, морем.

Ему точно нужно сменить гель для душа.

Арсения нисколько не смущало, что в душе он думал о том, насколько же уебищно сочетаются ароматы у новичка. И не смущало то, что тот самый ебаный новичок беспардонно ворвался в ванную комнату, чтобы умыться.

У Арсения определенно было дежавю.

— Ты не пробовал не пользоваться этими ужасными гелями? — одноклассник намыливал волосы шампунем из серии «шампуни для настоящих чемпионов» и пытался сдерживать смех, надеясь, что не наглотается такими темпами воды вместе с пеной.

Антон прополоскал рот после зубной пасты, намылил лицо какой-то маминой умывалкой, думая, что это поможет ему снять отечность.

Наивный.

— Предлагаешь мне не мыться? — пробубнил он, тщательно вымывая глаза от мыльного раствора, который, естественно, затек везде, где только мог.

Даже сквозь шумящий душ можно было расслышать чертов смех брюнета, который был в шаге от того, чтобы ебнуться голой жопой на плиточное покрытие. Кто же знал, что кабинка не двадцать пять квадратов, а еще коврик имеет свойство отлипать и укатываться в ебеня, вдобавок смотреть, где ты там перебираешь своими ножками, было бы тоже неплохо.

— Я предлагаю сменить тебе гель на какой-нибудь нейтральный, — Арсений вслух проматерился раз сорок, крепко держась за шланг душа. — Да сука! — он даже не пробовал открыть глаза, понимая, что он уже весь в пене, жопа в мыле (во всех смыслах), а пол ужасно скользкий, потому что кто-то пролил все, что мог. Пока Попов ругался на чертовы гели, сам уже успел наглотаться морского бриза, или как там называлось то средство, которое он нахерачил на все тело в надежде, что отмоется от произошедшего. — Ну нахуй!

— Чего орешь там? — Антон обернулся, слыша, как в душе кого-то убивают.

— Да в глаза попала эта срань, — Арсений уже ненавидел ебучий морской бриз.

— Ты имеешь в виду мой замечательный морской прибой? — Шастун откровенно смеялся, вытирая лицо полотенцем.

— Сука! — одноклассник отчаянно пытался разлепить глаза.

— Я не сука, я кобель... — его прервали.
— Ага, такая знатная кобелина.

Вода в душе выключилась.

— Тебе помочь, принцесска? — новичок всунул ноги в шаркающие тапки и направился к перегородке.

Арсений наконец-то оттер свои волосы от шампуня, а глаза успешно выжили после катастрофы с вытеканием моря из бутылки геля.

— Не смотрю-не смотрю, одевайся, — Антон закрыл лицо ладошками и облокотился ногой на унитаз.

— То есть в моей ванной ты чуть не умер, увидев меня в полотенце, а сейчас ты че такое творишь? Уровень шлюхометра вырос? — Попов натягивал труселя, время от времени поглядывая на перегородку, чтобы из-за нее никто не выглядывал.

— Ну, во-первых, — Шастун взглянул на потолок, — ты в моей ванной.

— Да, это многое меняет.

Антон ненавидел этот скептический тон.

— Во-вторых, я спросил разрешения, можно ли зайти.

— Да, и зашел, не дождавшись моего ответа.

Сука, Попов.

Нет, не так.

Сука — Попов.

— В-третьих, сейчас ситуация не выглядит так же плохо, да и тебя вон не видно, как шамаханская царица, спрятался и не вылезаешь, — куратор этого не видел, но Шастун ехидно улыбался.

Арсений выглянул из-за ширмы, пытаясь не показать оголенные плечи. Штанишки успешно налезли, оставалось дело за малым — натянуть футболку и вытереть волосы.

— А в-четвертых, еще раз упомянешь в моем доме свое блядское слово «шлюхометр» — и отправишься туда, где тебя научили его говорить, — Антон открыл дверь из ванной комнаты, Арсений обмотал полотенце на голове так, как это обычно делают женщины, пытаясь не намочить своей копной все вокруг, и демонстративно вышел из-за перегородки.

Капли воды стекали по его шее прямо на ворот футболки, а сырая ткань так облегала торс, что Антон на секунду забыл, как стебаться, и просто втыкал, рассматривая этого полуаполлона-полуидиота. И скорее, Арсений больше походил на обычную идиотину, но никак не на Аполлона. Разве что на худощавую Афродиту, вышедшую из волн.

Из бриза, да. Того самого, который глаза расплавил Попову в душе.

— Я спать, — он даже не обернулся, спускаясь по ступенькам.

— У меня только одно постельное белье, — крикнул ему Шастун вдогонку.

— Вот именно поэтому я в душ сходил первый.

Арсений уже повернул на кухню, чтобы попить воды.

— Да никто с тобой никогда не уживется в одной квартире, — Антон крикнул ему что-то еще, но сквозь маты было уже не разобрать.— А я никого и не приглашал.

Сучья моська.

***

Арсений и Антон уснули ближе к рассвету. Попов уже дремал, когда новичок вернулся в комнату. Сопящий одноклассник был действительно милым зрелищем, которое можно было наблюдать еще на туристической базе в Луге. Парни ночью особо ни о чем не говорили, обмолвились парой фраз о том, что нужно будет встать не позже одиннадцати, потому что будет звонить соседка. Да и прекрасная тетя Наташа собиралась приехать домой не под ночь, тем более, она все еще не знала, что ее сын снова привел домой великого и неподражаемого Арсения Олеговича.

Шастун после душа завернул на кухню, сожрал какие-то печеньки, налил воды себе в стакан. На обратном пути, когда шел выключать везде свет, взял чашку из шкафа, думая о том, что однокласснику тоже было бы неплохо рядом с кроватью организовать воду, и желательно не из-под крана.

Новичок и правда походил на хозяюшку, которая не забыла закрыть шторы, зная, что утром будет светить солнце, еще и плед достала с верхней полки, думая о том, что под одним одеялом будет нормально не выжить.

Наконец плюхнувшись в кровать, Антон отключился почти сразу. Попов спал на другой стороне широченного матраса и не особо планировал поворачиваться лицом к однокласснику. Ровно так, как и прошлой ночью в этом доме.

Но в этой кровати рядом с этим забавным брюнетом становилось однозначно теплее.

***

Новичок проснулся от какого-то шороха на кухне. Он еле раскрыл глаза, взял телефон с тумбочки. На дисплее высветилось блядское 9:40. Мысли парня заполняли одни сплошные маты. Он подтянулся на руках, пытаясь привстать, но это было бесполезно, тело не слушалось и снова рухнуло на подушку.

По идее, на этом моменте Попов должен был подскочить и начать ругаться на Шастуна за то, что тот потревожил его сон, но вместо этого — тишина. На другой стороне матраса никого не оказалось. Плед аккуратно валялся где-то у изголовья, а чашка с водой была наполовину пуста.

Антон протер глаза, сделал глоток из своего стакана, сел на край кровати. Первая его мысль (после миллиарда матов) была — Арсений встал в туалет.

Но по истечении еще минут пяти, потом десяти, а потом и вовсе пятнадцати, никто обратно не вернулся.

Даже Шастуну хватило пятнадцати минут, чтобы мозг с утра окончательно прогрузился. Спать хотелось безумно, а еще безумнее хотелось узнать, где пропадает одноклассник, потому что вещи его так и валялись на кресле, а сумка все еще сушилась на батарее вместе с футболкой и полотенцем.

Новичок встал, накинул на себя плед, открыл форточку, морщась от солнечных лучей, и медленно вышел в коридор, удивляясь тому, что свет так никто и не включил.

В прихожей не было никого. В родительской спальне тоже. Парень осмелился заглянуть в ванную, но и там — пустота. Решив идти обратно, Антон случайно толкнул дверь на кухню. Арсений сидел на подоконнике, держа в руках телефон, и время от времени записывал кому-то голосовые.

— Я сейчас ночую не дома. С матерью все опять очень сложно. Не спрашивай сейчас, что к чему, почему такой кипиш, если ты так хочешь, могу при встрече объяснить, — голос был ужасно поникший, вчерашний кусок вечера словно испарился в дебрях переживаний. Вот мальчик с голубыми глазами съезжает в истерике по стенке в парке, вот мальчик стебется над каждым шагом новичка, а вот мальчик снова своим полубезысходным тоном флегматично рассказывает о том, как он. Кому рассказывает — неясно, ясно только, что говорит искренне, иногда интонации скачут и дрожат, иногда шепот переходит в злостную агрессию. Иногда мальчик настолько устает по десятому кругу что-то объяснять, что уже даже не пытается в красках расписать ситуацию. На том конце провода его все равно до конца не поймут.

Одноклассник не заметил, как дверь слегка заскрипела, Шастун прислушался, пытаясь понять, с кем общается Попов.

Парень поднес телефон к уху, прослушал ответное голосовое, снова нажал на кнопочку микрофона и записал еще одно.

— Сереж, да это все мутная история, ты не психуй так, пожалуйста, не надо сейчас все бросать и пытаться мне помочь, спасать особенно, спасателей хватает, — почему-то эта фраза Антона сильно резанула, — да и отспасал ты уже свое. У тебя снова будут из-за меня какие-то проблемы, давай без дуростей.

С каким Сережей он вообще говорит?

Новичок боялся шелохнуться.

На телефон Арсению пришло уведомление о получении нового сообщения.

— Он не ты, а я больше не тот пятнадцатилетний парень, прекращай эту драму, я приеду в редакцию на этой неделе и расскажу все, что ты хочешь знать.

Шастун краем глаза наблюдал за чертовой улыбкой Попова. Той улыбкой, которая пробивалась на уставшем лице только в те моменты, когда парень чувствовал тепло. И улыбался он так не Антону.

Еще одно уведомление.

Еще один ответ.

— Давай без вот этих ревнивых предъяв и всякой херни, — улыбка сменилась разочарованием. — Ты знаешь, какие у меня сейчас позиции по поводу отношений. Да и слишком много ты на себя берешь, — он замялся. — Я до сих пор чувствую вину, но это не значит, что можно меня фактически отчитывать за каждый проеб, за каждого парня в моей жизни, мамочку снова не включай, мы с тобой уже не на том уровне, — Арсений нервно стучал пальцами по подоконнику. — Позвони мне по поводу материалов в газету ближайшее время, обсудим, кто верстает первую и восьмую полосы, — короткое молчание. — Сереж, я правда ценю, тебя ценю и то, что ты делаешь, но давай мы не будем снова доводить до конфликтов. Пока, я пойду досплю свои часы.

Попов отложил телефон и откинулся головой на стенку, наблюдая в окошко, как во двор вышли дети из детского сада.

Шастун зашел тихо, прошелся по кухне, открыл верхний ящик, стал перебирать коробки.

— Ты будешь кофе, какао, черный чай, зеленый, фруктовый? — Антон не обращал внимания на ошарашенные глаза одноклассника.

— Тох, — мир снова раскололся.

Арсений крайне редко употреблял эту вариацию имени. И каждый раз это не сулило ничего хорошего.

— Так что, кофе или чай? Есть еще молоко, могу подогреть, — он продолжал перебирать упаковки одну за другой.

— Прости меня, пожалуйста.

— Кофе или чай, я спрашиваю третий раз, — Шастуна трясло, неебически трясло, но он пытался игнорировать все, что происходило за спиной.

— Блять, Антон, прости, пожалуйста, слышишь? — Арсений встал с подоконника.

Коробка чая упала на тумбу.

— За то, что из-за тебя у меня рассыпались пакетики по всей кухне? — новичок повернулся.

Голубые глаза прожигали зеленое болото.

— Нет, — молчание, — я нихуя не поблагодарил тебя за вчера, и не только за вчера. Извини за то, что ни разу не говорил, как сильно я... — и тишина.

— Как сильно ты привязался, ага, — Антон улыбнулся однокласснику, поднял коробку и пакетики, поставил их на стол, сам подошел к Арсению ближе.

— Отталкиваешь? Подходишь ближе, но отталкиваешь, знакомые махинации, — Попов грустно улыбнулся.

— Арс, да, ебаная ты срань, что ты хотел сказать, давай, скажи уже, и я пойду делать чай, — Шастуна пиздецки прожигало изнутри, но сделать с собой он ничего не мог.

— Ты злишься?

— Злюсь.

Глаза в глаза.

— Причины?

— Ты — причина, и все твои постоянные колебания от суки, играющей на публику, до обычного человека, умеющего чувствовать. Тяжело это, на тебя такого тяжело смотреть, — Шастун выдохнул, — потому и отталкиваю, у тебя в голове хаос, что там творится? — он не отводил взгляда. — Что творится, ты можешь объяснить? Я иногда хочу оказаться в твоем сложном мире, чтобы просто понять, что делать дальше. Может, у тебя в голове и прекрасная планета, где все непонятно, но сейчас она мхом поросла к хуям, — Шастун перевел дыхание. — Ты играешь со мной в какие-какие-то игры, и не только со мной, судя по всему, то становишься спасателем, то жертвой, то акулой, то всеми типами сразу, да, теми из твоей психологии, а где ты настоящий? Вот на что я злюсь. — Арсений смотрел на него завороженно, не пытаясь сдвинуться с места. — Я злюсь на то, что вчера ты истерил, а потом весело стебался, что бесился, когда я тебе рассказал про Иру, но молчал, что напивался специально на тусовке с классом, только чтобы со мной легче говорить было. Отпусти себя рядом со мной, хотя бы раз.

— Я хотел извиниться за то, что никогда не говорил тебе о том, насколько сильно тону в... — молчание, глубокий вдох, — т е б е. Ты у меня под кожей. Что я могу сделать, а?

— Сопротивляешься?

— Да, сильнее твоего.

Антон поставил греться чайник.

— Так что, кофе или чай?

— Кофе. Без сахара.

Арсений достал чашки из кухонного шкафчика.

— Ты тоже, — Антон толкнул одноклассника плечом.

— Что?

— Ты тоже под кожей, и я с этим больше нихуя не делаю.