Красивое имя,Арсений..

Арсений сидел на остановке, наблюдая, как по небу плывут черные облака. Где-то в области сердца неприятно ныло. Ныло не так, как обычно это представляют: слезы, комок в горле, затрудненное дыхание, покалывание в желудке. Нет, ныло мерзко и без напускной романтики. Он закуривал вторую сигарету за последние десять минут, ютился в своей теплой косухе, потому что забыл, куда повесил пальто, и сейчас выглядел, мягко говоря, ужасно нелепо. Но кого это волновало: какой-то мальчик сидит в легкой кожанке на остановке, как-то наспех втягивает сигаретный дымок, иногда потирает красные глаза, пытается вдохнуть воздух, чтобы не так сильно сжимало горло от неприятных ощущений.

Прохожих было не видно, потому Арсений молча смотрел на проезжающие машины и время от времени поглядывал на время. В этой черной ночи почему-то даже месяц плохо проглядывался, иногда пролетали самолеты, отчего становилось еще тягостнее.

Такие смешные огоньки. И куда они летят?

Чат с Антоном не открывал, хотя видел, как пара новых сообщений уже точно мелькала в шторке уведомлений. Парню все происходящее казалось ошибкой. Наверное, самой большой ошибкой, которую он мог совершить за последнее время. И ведь дело было совсем не в том, что он не хотел приезжать к Антону или, по нормам развития всяких драм в сериалах, которые сам Арсений всегда перематывал, не хотел подпускать Шастуна к своим проблемам слишком близко. Нет, совсем не в этом. Просто на холодную голову вся ситуация казалась еще абсурднее.

Дома ждала переживающая мама. У самого была куча дел на неделе. Излишние эмоции были совсем не к месту, да и уже, наверное, пора бы было повзрослеть и перестать устраивать такие побеги. Все-таки уже не тринадцать лет.

Может, мама была права?

Он часто читал в книгах о том, как люди срывались друг к другу в трудные минуты жизни. Да и в мыслях постоянно крутились вырезки из сериалов, где обязательно случалось что-то похожее, где после кульминации следовали признания в любви, ну и на крайняк свадьба, дети, собака на заднем сидении джипа. Когда он задумывался о том, насколько его история напоминает типичную русскую мелодраму, улыбка смешным образом расплывалась на лице. А потом парень возвращался в реальность, и все окрашивалось мрачными красками. Попову, конечно, была приятна забота новичка, чужое волнение, иногда Арсений думал о том, что с появлением Антона перестало казаться, что еще немного — и жизнь превратится в окончательный пиздец с добровольной самоизоляцией и полным разочарованием в дружбе. Но отношения с новичком и без того строились сложно, а в этот вечер Арсения особенно напрягало, что Антон слышал весь их конфликт с матерью, пугало, что мальчик знает уже слишком много, и рано или поздно придется рассказать, что происходит на самом деле. Вопрос (не)доверия оставался открытым. Попову ужасно не хотелось каким-либо образом заставлять переживать еще и тетю Наташу, милейшую маму Антона, которая и так достаточно информации об Арсении получила за последние недели.

Сидя на остановке и смутно поглядывая куда-то вдаль, парень в косухе подкуривал последнюю сигарету. Ему казалось, что маршрутка уже и не приедет, а мысли о том, что решение ехать к новичку — глупость, только усиливались. То ли это резонировали навязчивые идеи о том, что Арсений должен справиться сам, то ли боязнь рассказывать что-то личное все еще не утихала. Да, Попов определенно слишком часто поступал так, как этого хотела мама, думал о том, как она, даже сейчас. Накатал ей сообщение с извинениями, стер, снова написал. Он был уверен, что мама точно не права, но извиниться самому было проще, да и вина все равно разъедала изнутри.

На телефон пришло еще одно сообщение от Антона.

За поворотом показались мигающие фары. Мимо проехала грузовая машина, а за ней вдалеке вырулила маршрутка. Арсений поднялся, поправил куртку, подошел к дороге, вытянул руку в надежде, что водитель в темноте его увидит.

Светофор уже не работал, а фонари освещали только скамейку остановки. К магазину продуктов на другой стороне подошла женщина с овчаркой на поводке. Она привязала собаку к перилам, а сама, поправив толстовку, открыла дверь и быстрым шагом зашла вовнутрь здания. В полной тишине послышался громкий разговор, доносящийся из окон магазина, и тихий скулеж собаки. Почему-то от своих мерзких внутренних ощущений так и хотелось подойти, потрепать овчарку за ушком и ласково сказать ей, что «ей не нужно переживать, потому что хозяйка обязательно вернется». Вот и Арсению хотелось, чтобы кто-то так же сказал, что ему не стоит переживать и за ним вернутся, но эти мысли быстро стирались, как только начинало бить по мозгам одно слово: «романтизируешь, романтизируешь, романтизируешь».

Маршрутка подъехала прямо к бордюру. Парень схватил сумку, поздоровался с водителем, на лице которого явно выражалась усталость: синяки под глазами, ужасно сонный взгляд. Его выдавали несколько трясущиеся руки, но Попов особо не допрашивал, уточнил только, доедет ли он так на Невский, и зашел в салон. На задних сидениях ютились только два парня, которые, судя по всему, уже нормально перебрали и теперь мчались в центр на очередную тусовку. Арсений пару раз взглянул на зализанные волосы, поплывшую тоналку и мерзкие дерганья под какой-то русский реп, отвернулся к окошку и прикрыл глаза, надеясь, что дорога по канавам и пробоинам не займет тысячу лет, а к концу путешествия все останутся живыми.

***

Антон шел быстрым шагом к остановке рядом с башней у Гостиного двора. Он уже и не особо думал о том, что происходило, плохо понимал, какой будет дальнейший план действий, а в голове не укладывалось, что рано или поздно придется придумывать, как объяснять маме, почему его одноклассник снова собирается на ночевку, которая, возможно, растянется на неделю совместной жизни. Он не знал, разрешит ли мама на время своего отъезда приютить Попова, учитывая, что ей совсем не нравилась перспектива разбираться с чужими родителями. Но это был завтрашний день.

Сердце билось быстрее обычного, то ли оттого, что Шастун время от времени поглядывал на экран смартфона и после пятого своего сообщения не видел никакого ответа от одноклассника, то ли от блядского волнения, которое сковывало тело и не позволяло идти быстрее. Дом Книги предательски сверкал, а рядом с метро «Невский проспект» прогуливались компашки подростков, которые смеялись в полный голос и почему-то ужасно бесили. У Антона так было всегда: когда весь его мир рушился, вокруг резко расцветала гармония и у всех все налаживалось. Вот тебе и парочки, идущие за ручку, и семьи, которые решили ночью сходить к Неве, и забавные бабушки с собаками, устраивающие вечерний променад рядом с Казанским. Тишь и благодать.

Ебаные подростки.

Питер, как всегда, весенней ночью становился особенно пустынным. Летом было не так, летом по улицам ночью ходили толпы туристов, наблюдающих белое небо, залитое разными оттенками синего, дым от кальянов разлетался со всех веранд, виднелись толпы, собравшиеся у уличных музыкантов. Иногда устраивались какие-то потасовки, но чем и привлекал Петербург: в нем была жизнь. Жизнь, как принято говорить, пропущенная через призму всех чувств. Одновременно можно было увидеть, как в Екатерининском парке громко плачет девушка, размазывая по лицу красную помаду, а подруги вытирают ее влажные щеки, на другой стороне улицы, рядом с Театром Эстрады имени Райкина, какой-то пожилой мужчина закуривает сигару, поправляя свой плащ, а возле Аничкова Дворца молодой человек фотографирует свою девушку, восхищаясь ее безумно красивыми рыжими локонами. Антон этого еще не знал, ему еще не приходилось наблюдать за тем, как течет жизнь в этом городе, как обнажает он каждое глубоко запрятанное чувство, и как заставляет иначе смотреть на обыденные вещи. Для Антона Питер еще не стал Петербургом, таким горделивым дядечкой в шляпе, очках и с манерной походкой. Пока город в воображении казался слащавым подростком, раскуривающим самодельную самокрутку в противовес знакомому до кончиков пальцев Воронежу.
Весна же всегда была другой. Нет, нисколько не пустой, скорее очень нежной, но и оттого болезненной. В Питере солнце светило всегда как-то сбоку, совсем не заставляя снимать теплое пальто, ночью уходило далеко за облака, но не оставляло неприятный морозец. Март потому и казался замечательным, ведь в этом месяце жизнь всегда переворачивалась с ног на голову, происходили какие-то странные вещи, а тело наполнялось ощущением приближающегося апреля, который расставит все на свои места. Правда, болезненным март был в первую очередь потому, что он заставлял начинать жить иначе, меняться и проходить через тысячу разных ситуаций. У Антона так было не только в Питере, у Антона так было всегда. Он привык к тому, что каждый год в январе и феврале у него появляется бешеное желание повеситься от безысходности, в марте судьба по кличке ахтысука начинает веселиться и устраивать ряд каких-то ужасных испытаний, а апрель и май пробегают мимо, оставляя после себя шлейф из тепла и ощущений.

Однако эта ночь совсем не была похожа на типичную мартовскую. На мартовскую ночь в Воронеже. Небо в центре чернело еще быстрее, а ветер начинал задувать настолько сильно, что легкая антоновская ветровка уже через десять минут окончательно выдохлась и перестала хоть как-то согревать. Ко всему прочему, потихоньку начинал моросить дождь, но зонт никто из дома не додумался взять, поэтому Шастун уже был готов к тому, что ему придется либо заказывать такси на последние деньги, либо мокнуть до нитки.

Остынь,

Постой

И не бойся,

Ты не изменишь то, что есть.

Улыбнись

Засияй

И не бойся,

Твоя судьба обнимет тебя.

***

Напротив Гостиного двора, к удивлению, практически никого не было, даже дворников и полицейских, которые время от времени выходили на Думскую, то перехватить каких-нибудь тусовщиков, то убрать весь этот мусор, который разбросали, как выразился Антон, «ебаные подростки» у Макдоналдса.

Арсений на сообщения не отвечал. Новичок уселся на скамейку, повернул голову в сторону Адмиралтейства и стал наблюдать, как по крыше навеса постукивают маленькие капли. Мимо проезжали машины, они останавливались на повороте, из них выходили уставшие бизнесмены, которые медленно шли в сторону Садовой, поправляя свои пиджаки. Автобусы уже не ходили, трамваи тоже, да и пустынно было как-то в городе. Даже в окнах домов жизнь будто остановилась: свет в кофейнях давно погас, из бизнес-центров вышли охранники, в клубах тихо играла музыка и иногда мерцал диско-шар. На балкон одного из отелей два раза за полчаса выходили трое мужчин, которые размахивали руками, о чем-то экспрессивно разговаривали и время от времени зажигали новую сигаретку. Единственное, за чем Антону действительно было любопытно наблюдать — окошко коммунальной квартиры на другой стороне улицы. Там девушка сидела на подоконнике, аккуратно опираясь о стену, потягивала вино из маленького бокала, который было практически не разглядеть, а парень напротив нежно пел ей песни. Желтая лампочка в квартире постоянно мигала, и Шастуну казалось, что это именно то, что он однажды хочет осуществить: так же играть на гитаре глубокой ночью, наблюдая, как кто-то очень дорогой напротив него чувствует каждой клеткой своего тела эту любовь, повисшую в воздухе.

Антон бы и дальше размышлял о своем недалеком будущем, но скрежет колес подъезжающей маршрутки его встряхнул. Минутная пауза, когда вроде и дыхание нормализовалось, и сердце работает в адекватном режиме, кончилась. Теперь волнение поднималось все выше и выше по телу, доходя до лица, которое медленно краснело от напряжения. Парню происходящее совершенно не нравилось, и он не понимал, в этой ли маршрутке Арсений, сел ли он в нее, почему не отвечал на сообщения, и может, вся эта история — одна большая пиздецки неудавшаяся авантюра. Тут уже было непонятно, что к чему.

Дверь открылась. По ступенькам спустились те самые два парня, которые ехали с Поповым. Водитель кивнул им, попрощался, а сам принялся перебирать монетки и купюру, подсчитывая доход за день. Смена закончилась, нервы Шастуна тоже. На минуту Антон отвернулся, когда увидел, что из салона все вроде бы уже вышли, водитель надел фуражку, осмотрелся, можно ли выезжать, и нажал на кнопку закрытия чертовой раздвижной дверцы. Парень прикрыл глаза, чтобы просто не видеть, как уезжает маршрутка. Он и не услышал, как мужчина обернулся к спящему мальчонке на заднем сидении и спросил, все ли в порядке и не пора ли тому выходить.

Антон уже прокрутил в мыслях все возможные варианты развития событий и какого хуя одноклассник не сказал, что не приедет.

— В следующий раз ты мне закажешь такси, — Арсений протер веки, поправил растрепанные волосы и слегка потряс потерянного новичка за плечо.

На лице у Шастуна отражалось все: от ненависти до искреннего облегчения. Ему прямо сейчас хотелось ебнуть Попова так, чтобы от него остались маленькие кусочки. Проблемка была в одном. От Попова уже давно не осталось ничего.

Выглядел он, мягко говоря, херово.

— Вообще-то, мог бы и написать... — Антон засмеялся, недовольно фыркнул и медленным шагом направился к подземному переходу.

Они не видели лица друг друга.

Они оба улыбались.

— Тох, — Арсений догнал новичка, который уже стал спускаться вниз по ступенькам. Тот обернулся, и на секунду показалось, что он так и не привык к такому обращению, и может, никогда не привыкнет, до того удивленными выглядели его глаза, — ты прав, я,наверное, должен был написать, — эта серьезность тона напрягала, причем оба знали, что Шастун совсем не всерьез предъявил однокласснику свои претензии, но тем не менее, тот действительно задумался.

Попов увел свой взгляд и, не говоря ни слова больше, пошел вперед, надеясь, что Антон пойдет за ним.

Ты непостижим, как страх

Ты недостижим, как звезды в небесах

Мои руки в узлах

***

Дождь усиливался с каждой минутой. И кажется, напряжение между одноклассниками тоже. Новичок закипал, больше всего ненавидя, когда ясно видно, что у человека рядом на сердце пиздец, а поговорить он просто не хочет.

Антон ненавидел видеть знакомую боль в чужих глазах. Ненавидел чувствовать знакомое ощущение безысходности.

Может, и стоило бы в этом вымытом весенним дождем городе остановиться, схватить его за руки и пытаться не кричать, объясняя, что нельзя оставаться с этой мерзостью внутри себя одному. Стоило, определенно стоило. Но приходилось выбирать другую тактику, именно ту, которая будет хороша для обеих сторон — очередные игры. «Я тебе два слова, ты мне одно» или «Кто еще более запутанно скажет о том, как себя чувствует». Почти как монополия или твистер, только более веселые игры, чтобы отняли не только все деньги и не просто сломали все ноги и руки, а еще и душу нахер вывернули, оставив осколки валяться на грязном асфальте.

— Давай постоим под козырьком около Михайловского замка, иначе мы промокнем полностью, — Арсений только кивнул, продолжая упорно изучать узоры на воде от дождя, — от воспаления легких лечить кто тебя будет?

Зачем это сказал.

Зачем добавил.

Арсений печально улыбнулся и вяло поплелся мимо Летнего сада, изредка поглядывая на пьяных подростков, которые с бутылками пива прогуливались по Марсовому полю, держа в руках переломанный зонтик.

Диалог строился херово.

Точнее не строился никак.

— Можем посмотреть фильм какой-нибудь или ляжешь спать, у меня дома бардак, правда, — Антон чувствовал, как по его носу скатываются капли, а по шее неприятно течет вода, и это даже нравилось. Закрыть глаза и идти наобум, ощущая только, как растворяешься в бесцельном беспокойстве.

Попов молчал, ускоряя шаг, чтобы побыстрее встать под козырек. Одноклассники минуту назад перешли на другую сторону и теперь пытались аккуратно пройти мимо парка, чтобы не изваляться в грязи окончательно.

На деле, обоим давно было все равно.Парень будто и не слышал новичка.

И я был спокоен

Я не один

Брошенный в холод

Слышу твой голос

— Ага, — емкое и мерзкое. Блядское «ага».

Антон злился, сильнее обычного злился. Почему-то ему было так неприятно осознавать, что в очередной раз Арсений уверенно играет одиночку, причем такого смазливого, пытающегося строить из себя сильного. А по сути, каждый человек прекрасно видел, что ничего спасательного в этом человеке нет. Убеждать себя в том, что ему никто не поможет, он блистательно умел. Уверять всех, что он справится сам, он тоже охуенно мог. Врать, что все в порядке, надевать тысячу масок, выделываться, показывая, кто есть кто — да, отличные навыки. Безусловно отличные, пока речь не заходит о том, что рядом с тобой находится более-менее близкий человек, которого ты еще недавно заставлял говорить правду, которого ты еще недавно самостоятельно вытягивал. И где ты сейчас сам? — единственный вопрос, который так и хотел задать Антон. К чему были все эти игры, если оба прекрасно понимали, что не получится скрывать то, что глубоко засело внутри, не получиться солгать, да и бесполезно это все. Уж слишком хорошо все чувствовалось.

От этой мысли Шастун даже улыбнулся, заметив, как Арсений недовольно на него косится.

Поведение одноклассника казалось абсурдом, причем настолько вымученным, что становилось неприятно просто от этой ужасно неудачной актерской игры. Раздражение Антона росло с каждой минутой. Ощущение сохранялось одно — через пару секунд раздражение достигнет истерии и тогда в этом блядском городе все взорвется к чертям, а Михайловский замок перед этими двумя и вовсе загорится синим пламенем.

— Не хочешь там поговорить о чем-нибудь? — сквозь дождь послышался неловкий голосок.

— Не-а, — и кривая улыбочка с напухшими венами на лбу брюнета.

Ярость или скорее гнев горел в чужих глазах. Такой жуткий и безысходный, что буквально проще простого можно было сравнить его с живым огнем, сжигающим все вокруг, и внутренности в первую очередь.

— Арс, прекращай, а? — новичок протер руками лицо и подбежал к ступенькам, прячась от дождя. Он проговаривал каждое слово так тихо, словно боялся сказать лишнего. Боялся и не замечал, какая агрессия чувствуется в его фразах.

Попов встал под козырек, облокотился на стенку и стал медленно съезжать на плитку, подгибая под себя ноги. Последний вопрос Антона будто сорвал последнюю маску, помогающую сохранять хладнокровие.

Он смеялся. Настолько громко и саркастически, что даже Шастун, помрачнев, взглянул на это совершенно измотанное тело, на красивое лицо с ужасно пляшущими в истерии губами. Это был смех человека, который знал, что значит «прожигать себя изнутри»,он знал, каково пинать воду в лужах и бросать мелкие камни с грязью прямо в деревья, чтобы наблюдать, как темные струйки стекают по коре. Он смеялся так, как смеются люди, медленно сходящие с ума. Пот на лбу или капли дождя — не различить. Красные веки от этой постоянной мороси или от чертовых слез — не увидеть. Улыбка Арсения или немощного Джокера — тоже неясно.

Антон вспоминал ситуацию с чашкой.

Арсения разбили, как эту чашку.

Смех, смех, смех. Больше похожий на бред, бред, бред.

***

И снова сигарету в зубы, как полагается, и снова зажигалка не работает, и снова смех, оглушающий тишину и людей в километровой видимости. Огонек, что как быстро зажигается и так же быстро гаснет, почему-то смешит, смешит до одури, до дерганья волос на голове, до захлебывания в собственном состоянии.

И зажигалка, отлетающая в сторону, и сигарета, сломленная пополам, и мерзкий смех — все становится неправильным и злостным. Становится таким неправильным, когда Арсений закрывает лицо руками и отчаянно мотает головой, отрицая последние несколько часов своей жизни.

Он определенно ненавидит себя. И обвиняет себя тут же.

Что ты говорил Антону? А маме? Что ты говорил маме?

Что ты обещал?

Ты снова проебался.

Где ты сейчас? И что ты делаешь сейчас?

Оправдал ли ты чужие надежды?

А свои?

Нет, нет, нет — вот твои ответы.

На все твои вопросы.

Улыбается, поглядывая на то, как дождь усиливается, становясь настоящей стеной. Может, той стеной, отделяющей реальность от вранья, или смешивая их воедино, тут уж неясно.

Нихуя не ясно.

Ты — жертва, Арсений.

Ты не справляешься, Арсений.

Ты должен быть дома, Арсений.

Ты опять творишь хрень, Арсений.

Да когда же ты закончишь трепать нервы себе и окружающим?

И эта истерика. То пограничное состояние, когда из глаз уже и слезы не льются, просто мерзкий крик вырывается изнутри. Безысходность, видимо, выглядит именно так. В тяжелой, давящей тишине тихий скулеж человека, обнимающего свое лицо руками.

Мелкая пыль в большом городе, от которой осталась пустота, заполонившая все пространство.

Ненависть, испытываемая за свои чувства, смешивается со злостью на себя за то, что снова не справился. Боль смешивается с искренним непониманием, когда жизнь привела в эту бездну. Один вопрос «зачем это все», знаменующий начало конца.Вопрос, разбивающий на куски.

***

Антон медленно опустился на корточки. Ему действительно казалось, что еще немного, и он сам здесь взвоет от количества боли, резонирующей в воздухе. Арсения в таком состоянии было видеть тяжело, а что самое жуткое, как вести себя в этой ситуации, не знал вообще никто.

Он слегка дотронулся до рук одноклассника, надеясь, что тот выдохнет и сейчас успокоится.

— Арсений, — новичок пододвинулся совсем близко, садясь прямо напротив Попова, — Арсений, — повторил он тише, — Арс, давай сядем на скамейку, — он попытался приподнять его за плечи.

Тот молчал, не пытаясь даже встать.

— Я сейчас сделаю то, за что ты будешь на меня очень сильно злиться, если мы не дойдем до ебаной скамейки и я не закажу такси, — одноклассник время от времени набирал полной грудью воздух, чтобы никаких слез-соплей не показывать. Он сидел, не собираясь убирать руки от лица.

Подобные превращения пугали Антона больше всего. То этот человек смеется и строит из себя суку стервозного характера, то в тот же вечер приезжает с гранатовым соком и переживает, если новичок херово питается. То огрызается и не хочет разговаривать, то в истерике пытается скрыть свои чувства и боится показать, что происходит на самом деле. И на финалочку: сначала убеждает одноклассника, что нужно уметь доверять, а потом сам закрывается так, что и ключом не открыть.

Шастун аккуратно приобнял Арсения, зная, что скорее всего, тот его оттолкнет.

Так и просидели они несколько минут на корточках, растворяясь в абсолютной безысходности.

***

— Ты все еще молчишь, — Антон держал одноклассника за руку, чтобы тот нормально поднялся и продышался.

Оба медленным шагом шли к скамейке рядом с Михайловским замком.

Было плевать на дождь, на ветер, да на все в общем-то.

— Забавно, что ты не задал вопрос «почему ты молчишь», а сразу констатировал факт, — Арсений продолжал держаться за одноклассника, потому что ноги серьезно затекли от сидения на корточках.

— Уже светать будет скоро, нам бы поехать домой, — «нам» и «домой» резануло обоим.

Попов облокотился на ограду, дергая рукав Антоновской толстовки.

— Опять блять истерика, — тон сменился на шепот, — я пиздецки сдаю, — Шастун ничего не ответил. — Подождешь? — он достал пачку сигарет, надеясь, что ебаная вода с неба не затушит огонек второй зажигалки.

Лицо все еще было мокрое, хотя дождь постепенно затихал.
Арсений взъерошил влажные волосы и не заметил, как рука Антона легла ему на плечо.

— Хорошо, давай постоим еще немного, я только закажу такси, ладно? — они будто не слышали друг друга, присутствовали в параллельных вселенных, и каждый говорил о своем. Одноклассник кивнул.

Новичок быстро оформил машину на свой адрес, до которого, по сути, пешком было идти минут десять, но сил уже не было ни на что, кроме как сходить в душ и рухнуть в кровать. Шастун надеялся, что у мамы планы не изменились, и домой она не поехала, иначе всем наступил бы колоссальный пиздец.

— Эй, — Антон потормошил Попова, надеясь, что тот перестанет витать в облаках (точнее в тучах) и продолжать думать о чем-то мрачном, — все, забей, вот давай напрямую уже, вылей мне все, что накопилось. Все равно мы уже оба промокли и стоим в каком-то парке в центре города под дождем, хуже уже не будет.

Парень улыбнулся, наблюдая за тем, как на лице Арсения появилась легкая ухмылка. А голубые глаза перестали казаться такими удрученно серыми и резко наполнились жуткой пустотой.

— Дай тяжку, — почему-то одноклассник не отдал сигарету новичку, а просто протянул свою руку. Антон губами коснулся чужих пальцев, и показалось, что это был самый интимный жест, который только вообще можно было сделать. Передавать сигарету, зажимая ее своими пальцами и подносить к чужому рту самостоятельно — это за гранью доверия, это какой-то совершенно иной уровень общения. И оба это знали.

Арсений бросил бычок в песок, задавил ботинком и присел на скамейку.

— Я не могу, — тяжелый выдох послышался вперемешку с кашлем, — не могу тебе объяснить. Очень молчать хочется, знаешь, день, два, сутки, не произнося ни одного слова.

— У нас есть время, чтобы помолчать, — и снова это блядское «нас».

— Чувствую одиночество. Это услышать хотел? — Шастун отпрянул, может, это последнее, что он ждал от Арсения. Очередную вспышку агрессии кто вообще может ожидать при таком разговоре? Видимо, ожидать и не приходилось. — Вот знаешь, когда молчишь, все не так-то и плохо. Ну мысли и мысли, нахер кому-то о них знать, пишешь свою ахинею в дряхлый блокнотик и радуешься жизни. Он, наверное, знает обо мне больше, чем кто-либо. И он не задаст тебе этот вопрос «почему ты молчишь?», потому что он знает почему, — Попов подорвался со скамейки и стал расхаживать туда-сюда, время от времени кидая яростные взгляды на новичка. — Да мне и самому этот вопрос противен, потому что я сам не понимаю, почему выбираю молчание. Может, потому что на деле чужие проблемы никому не нужны и до них нет никакого дела? Но подождите, есть же удивительный воронежский первый парень на деревне, которому не все равно, хотя у него тоже пиздец постоянный, — он тыкнул Антона пальцем в грудь. — Прости, правда, прости, это было лишнее, — парень замолк, осознавая, что сказал.
Антон тихо наблюдал за развитием событий, не пытаясь остановить одноклассника. Он дернул его за ремень косухи, чтобы наконец-то тот уселся на скамейку.

— Не извиняйся.

Холодный тон Шастуна не выдавал ни обиду, ни злость. Новичок просто слушал. Молчал и слушал, наблюдая, как Попова снова начинало трясти.

— Хочется броситься в крайность и перестать говорить, потому что даже сейчас я умудряюсь спиздануть какую-то ересь, — он снова потер веки. — Это состояние — самое мерзкое, что я чувствовал за последнее время. Я настолько долго молчу, что иногда кажется, что нормально формулировать мысли уже и не могу. И что самое противное, я даже с тобой молчу. Только о какой-то поверхностной хуйне болтаю, а как вижу, что все идет наперекосяк, так первым делом надо помочь, включаю спасителя и так далее. Я знаю, что ты это видишь, — он перевел дыхание, — знаю. Вот так и живу. Держишься, делаешь вид, что все хорошо. Внушаешь себе каждый день, что справишься, что «ты сильный, Арсений, и не в таком дерьме бывал». А потом случается как сегодня, прямо как в эту гребаную минуту. Ты просто осознаешь, что помощью другим людям себе же ты нихера не помогаешь, боль-то изнутри не исчезает, она только растет. И все натягивается внутри, как струна. А струна, Антон, имеет свойство рваться, — Шастун внимательно смотрел ему в глаза, — и вот, ты чувствуешь, как в тебя выстреливают из самодельного пистолета, и сгибает пополам от этой внутренней тяжести. Хочется блевать этой мерзостью, этим напряжением, да всей адской смесью.

— Арс, ты... — новичок попытался придержать его за плечо, но одноклассник резко повернулся, сбрасывая руку.

— Ненавижу рыдать, отвратительная способность нашего организма. Вот ты сдерживаешься, отвлекаешь себя, а потом просто прорывает. Блять, я гора, а лавина из истерики просто скатывается по мне, надеюсь, достаточно метафорично, — и снова смех, грустный и уставший. — Обычно сидишь на полу ночью, в пустой комнате, думая, как бы все это закончилось поскорее, и совершенно не понимаешь, как двигаться дальше-то, если ты разбит на миллион ебаных стекол. Они же режут тебя изнутри, а тебе надо собираться и делать что-то, взять себя в руки, — Попов ловил обеспокоенные взгляды Антона и уже фактически переходил на крик. — Когда ломаются люди, это, наверное, очень страшно. Ты бы при нашей первой встрече бы мог подумать, что увидишь меня таким? Вот и я не знаю, какого черта я позволяю переходить себе все грани. То домой к тебе приезжаю, то выговариваю, что на душе, то волнуюсь лишний раз. Мы же с тобой так похожи, от и до, я вижу, что ты тоже задаешься одним простым вопрос «какого хуя я делаю», и продолжаешь делать, — Шастун чувствовал, как у него учащается сердцебиение.

— Такси приехало, Арс, нам... — он попытался вставить слово, осознавая, что Попов подбирается и к его личной боли, но слова ему вставить не дали.

— Я вижу, что ты не хочешь об этом говорить, мне не стоит напоминать, как мы пили в тот вечер, да? — Антон закипал, и Арсений его намеренно выводил. — Мне не стоит напоминать о том, что происходило последние недели, о ситуации на моей даче. Я не подпускаю к себе людей близко никогда, от слова совсем, потому и ощущаю это одиночество. Но почему-то сегодня в маршрутке я думал не о том, почему еду в центр в ночи, а о том, как твоя мама отреагирует на мой приезд, и о тебе я в частности думал. Вот сейчас мне нужно успокоиться, поблагодарить тебя за заботу и поехать спокойненько к тебе в квартиру отдыхать. Тебе самому не комично с того, куда все привело? Эта вымышленная забота, эта постоянная боль, не? — новичок нервничал, время от времени поднимая глаза в небо. — Вспомни себя, вспомни, как кто-то впервые забрал у тебя что-то важное, вспомни, как ты дрожал, когда узнал что-то, что ранило тебя, вспомни, как ты восстанавливал долго себя после того, как внутренний голос погас от череды ударов. И наконец, вспомни тот момент, когда ты понял, что придется бороться в одиночку, как слушал песни, которые тебя успокаивали, как пытался отвлечься на других людей и впустую смотрел фильмы и сериалы. Помнишь? — вопрос повис в воздухе. — Я вижу, что помнишь. Ты хотел когда-то уснуть раньше, да? Но всю ночь не спал, потому что твои мысли были буквально везде. Я не просто так здесь, а ты не просто так пытаешься меня тут успокоить. Мы нахуй в одном котле.

Антон уже потерял все надежды остановить это мракобесие и теперь даже не думал о том, сколько ему придется платить за счетчик ожидания. Он достал сигарету, закурил и молча выдохнул дымок, наблюдая за тем, как редкие капли дождя стекают по стеклам Михайловского замка.

Боль прожигала теперь и изнутри.

Арсений был прав в каждом своем слове.

— Я вижу, что ты так же скрываешь, что чувствуешь, и что так же уверен, что никто не поможет. Мы крутимся в одном и том же, в одной и той же лжи. Я в истерике рассказываю обо всем этом пиздеце, а ты просто с поникшими глазами стоял тогда на балконе, намереваясь со мной попрощаться. Это никогда не кончится, Тох, и я не знаю, что делать дальше, — Арсений закрыл глаза и взял веточку, чтобы чертить на песке узоры. — Это совсем не то, что ты хотел услышать.

Шастун откинулся на спинку скамейки, ощущая, как вода впитывается в его тонкие джинсы. Он знал, что он, возможно, заболеет. И почему-то эта перспектива радовала. Говорить дальше не хотелось, но не хотелось и молчать.

Выход оставался один.

— Арс, я с первой встречи, когда еще в классе тебя увидел, представлял, что однажды случится что-то такое, — новичок добродушно ухмыльнулся. — Нет, конечно, я не думал, что мы будем сидеть под утро в парке, материться, орать друг на друга, курить и ненавидеть весь мир, но что-то подобное должно было случиться, — Арсений потерянно на него посмотрел. — Мне давно понятно, что спасительство твое — абсолютный бред, что ломают тебя часто, будто ты дешевый пластик, что ты настолько не любишь себя, что позволяешь себе быть этим дешевым пластиком. А сегодня ваш конфликт с мамой доломал тебя полностью, как ломало и меня. У этого нет выхода, и что делать дальше — я тоже не знаю.

Арсений поднялся, приблизился к Антону. Теперь они сидели совсем близко, чувствуя адское напряжение, но даже не пытались вмазать друг другу за все, что наговорили.

— Почему я, Антон?

Антон услышал: «Почему ты выбрал меня, Антон?»

— Потому что существует судьба-сука, которая сводит двух ебнутых людей, — Арсений непонимающе на него смотрел. — Ты не дешевый и вовсе не пластик, и то, что ты думаешь, что делаешь якобы верные поступки, выбираешь то, что тебе нужно, на самом деле не так все это, ты выбираешь то, что ломает тебя окончательно, каждый день слышишь этот треск, но молчишь, — Антон не собирался заканчивать свой монолог. — Сколько мы там знакомы? Честно, мне похуй, я чувствую, что ты отдаешь, блять, отдаешь постоянно свое сердце, в которое и так метнули слишком много ножей, даже мне его отдаешь, когда это нужно. Растрачиваешь себя в попытках помочь все исправить, я слышал, что ты говорил маме, ты постоянно обвиняешь себя. Это и убивает в тебе всю любовь, протекающую в твоем теле, — Шастун флегматично докуривал сигарету.

— Антон, стой, я не об этом, я... — новичок перебил Арсения.

— Сколько ты там лет не в порядке? Долго, да? Вот и сейчас я пытаюсь донести до тебя что-то, чтобы наконец-то, сука, торкнуло. Ты уже и так никакущий и продолжаешь упорно считать, что ресурс не кончился, — Шастун смотрел ему прямо в глаза, изучая ошарашенное выражение лица. — Сколько ты тратишь времени на восстановление? А потом снова отдаешь себя людям, то матери, то мне, то еще кому-нибудь. Ты будто и себя нихуя не видишь, какой удивительный ты человек — тоже не понимаешь, только бесишься со своих недостатков, — он безнадежно улыбался. — Иди-ка ты нахер, Арсений. Вот правда, я никогда не встречал такого человека. Человека, с которым бы вопрос важности общения даже не стоял. А ты тут мне рассказываешь про одиночество и желание молчать. Молчи сколько влезет, но одному не получится. Все, — Шастун отвернулся и протер глаза.

Арсений сказал: «Почему именно мне приходится переживать весь этот кошмар?»

Попов оторопел, не находя, что сказать.

Таких вещей ему не говорил никто.

— Я имел в виду, почему у меня такая хуйня в жизни происходит, а ты... — Антона прошибло током. От неловкости ему стало еще тяжелее, чем было.

— Блять, ну вот, зато ты теперь знаешь, что я о тебе думаю, — новичок смеялся от того, насколько абсурдной вышла эта ситуация.

Но вот Арсений не смеялся совсем.

Он поправил влажную челку одноклассника, пододвинулся чуть ближе, касаясь своим носом чужой щеки.

Антон чувствовал это дыхание. Он узнал бы его из тысячи.

В мыслях пролетали воспоминания из той злосчастной ванной на даче. Голубые глаза гипнотизировали, заставляя мозг отключаться и подвергать все тело исключительно влиянию ощущений.

Дождь прекращался, а таксист начинал сигналить.

Антон молча перехватил кисть у своего подбородка.

— Нет, Арс, — одноклассник непонимающе отодвинулся, проводя пальцами по плечу, — ты вымотанный и уставший, а еще нас ждет такси.

Попов грустно улыбнулся, взял свою сумку, потрепал волосы одноклассника и молча собрался идти к воротам. Он молчал, не пытаясь продолжать диалог. Парень подождал, пока Антон завяжет шнурки и медленным шагом направился к воротам, у которых уже дежурил недовольный таксист.

Арсений обернулся лишь на минуту.

— По-моему, то, что ты сказал после всех моих едких фраз, намного значимее, чем вымученное «я тебя люблю», — Попов ускорил шаг, оставив Антона в полном непонимании происходящего.

Он поднял глаза от своих шнурков и пытаясь сдерживать эмоции, крикнул ему вслед:

— Я все еще ненавижу твое красивое имя, Арсений, тебя даже послать нормально нельзя.

Вокруг весна

Холода отступают

Снег на улице тает

Но в моем сердце вечная мерзлота

Я не тот

Я лишь отдаленный звук

Ты не знаешь моих мук

Я люблю тебя, мой лучший друг.