Красивое имя,Арсений..

Дождь предательски моросил, бил по крышам, а Антон, впрочем, как всегда, вышел на улицу без зонта. Радовало только, что небо не было затянуто черными тучами, кое-где даже выглядывало солнце. За несколько месяцев жизни в Петербурге он так и не привык к тому, что утром всегда хочется надеть пуховик, шапку, какие-нибудь бабушкины рукавицы, днем распахнуть пальто, снять кепку и забросить шарф в сумку. Ну а вечером, вечером приходится заново кутаться, потому что холодает.

Он только недавно вышел с больничного, хотя врачи все еще настоятельно рекомендовали походить на оставшиеся процедуры и настаивали на госпитализации, хотя бы на пару дней. Но Антон упорно игнорировал просьбы медиков, ему не особо нравились все эти белые стены, странные неудобные койки в палатах. Единственное, что радовало — девушка-медсестра по имени Аглая, которая ставила капельницы, делала уколы, брала кровь из вены и всегда игнорировала белые шрамы на запястьях. Она каждый раз искренне смущалась, когда видела, что парень переживает по поводу своих рук. На последней процедуре медсестра погладила Шастуна по плечу и сказала что-то наподобие «Ты справишься». И она была единственной, кто проявлял хоть какую-то заботу в этой ужасной государственной поликлинике. Потому было принято решение уговорить маму, чтобы та оформила выписку сыну.

Уговорил.

Арсений все это время вел себя как-то странно. Каждый день писал, как и раньше, спрашивал о состоянии здоровья, настроении. Ругался, что Антон опять херово питается, возмущался безответственностью парня, часто неожиданно для всех срывался, когда они созванивались. Новичку было странно видеть одноклассника таким. Он теперь отнекивался от видеочатов, особо не скидывал мемы, по телефону говорил холодно, о себе вообще не распространялся. Антона расспрашивал, а сам на все вопросы отвечал «все нормально». Новичка это бесило жутко, ведь он чувствовал, что с Арсом опять что-то творится, но он же, собака,ничего не скажет. В голову лезли мерзкие мысли. Мысли о том, что эта ночь снова что-то испортила. По сути, ничего не произошло, кроме того, что одноклассники долго молчали, слушая одну и ту же песню, а потом просто смотрели фильм под разными одеялами. Кто-то чего-то ждал друг от друга? Нет, они оба устали разбираться. Но Шастуна действительно напрягало все, что творилось с Арсением, ведь все это время парень занимался исключительно им, полностью забив на себя. И это бесило. Бесило разъедающее ощущение вины, хотя стоило Антону начать размышлять, он сразу приходил к выводу, что он круглый дурак, к которому проявили заботу, а сейчас Шаст просто гложет себя за чужие решения. Но голос в трубке, который время от времени то переходил на крик, то затихал и шепотом просил прекратить разговор, мучил, безумно мучил.

А дождь только усиливался. Новичок снова ходил в пальто, мама каждый раз недовольно вздыхала, когда видела, как сын выходит из дома без шапки и шарфа. Ее радовало, что он хотя бы в осенних ботинках, а не в кроссовках. Антону было все равно, ему нравилось ощущать холод, нравилось, как капли стекают по лицу, как мокнут волосы. Он впервые за последний год что-то чувствовал. Может, оттого, что наконец подлечил свое хиленькое здоровье, может, оттого, что знал, что в этом хаосе он не один. Парень пару раз отрывал глаза от знакомого диалога, смотрел в зеркало и видел там будто не себя, а улыбающегося ребенка, у которого горели глаза. Его так удивляло, что он снова чувствовал трепет, когда видел сообщение от одноклассника, улыбался, когда тот шутил свои дурацкие шутки. Отношения эти простыми совсем не казались, но почему-то было так тепло. Тепло, даже когда было больно.

Антон остановился на повороте рядом со школой, зубами сжал сигарету, достал зажигалку, подкурил. Он любил выходить из дома минут на десять раньше, часто из-за этого не завтракал, но не ради «перекурить», а ради того, чтобы медленнее идти по улице, рассматривая архитектуру. Ему настолько нравилось изучать здания на Невском проспекте, останавливаться возле Спаса-На-Крови, чтобы лишний раз взглянуть на эту великолепность. Благодаря утренним прогулкам Шастуна стали узнавать в кофейне рядом с метро «Невский проспект», а один парень-уличный музыкант, вроде Володя или как-то так, каждый раз махал ему рукой, когда тот топал в школу. Питер не казался удивительным, он таким был, особенно в марте, когда с утра уже иногда выглядывало солнце, отовсюду пахло свежесваренным кофе, женщины в потрясающих пальто и на каблуках бежали на работу, тряся сумочками. Бизнесмены переставали шаркать по снегу, теперь они выходили из мерсов и уверенно вышагивали свои законные три шага до офиса. В город приходила весна.

Он закрыл глаза. Внутри поселился не только никотиновый дымок, но и что-то греющее.

Дай тебя понять и укрой меня

Крепкими объятьями, спасая от погоды

Может не узнать, как любить тебя

Может, нужен взгляд, а может годы

Сам и не заметил, как по-дурному стал улыбаться. Песню не переключил, лишь пришлось постукивать ногой в такт. Антон давно не ощущал такого чувства свободы. Капли, стекающие по щекам, медленно впитывались в воротник белой рубашки под свитером, но до чего было приятно ощущать эту полувесеннюю влагу.

Как тебя понять, как тебя любить?

Нарисуй мне мир, где солнце светит лишь над нами

Как тебя не ждать, как тебя забыть?

Если ты летаешь не со мной под облаками

Антон докурил, потушил окурок о мусорку. Поправил воротник пальто. Неожиданно для себя достал жвачку, расчесался, пшикнул какими-то паршивыми духами. Нет, ну Денди нового столетья. Денди, который чуть не ебнулся, когда поворачивал за угол.

— Тох, бля, можно как-то не падать? — Арсений успел подхватить его со спины, когда тот уже приближался к асфальту.

Новичок засмеялся, так искренне и совсем не типично для себя. Одноклассник безумно странно на него посмотрел своими глазами-океанами и понять не мог, что вообще происходит. И где этот типичный суровый взгляд Антона, который выжигает даже асфальт.

Шастун сам поднялся, улыбнулся во все 32, взглянул на потерянное лицо Попова, попросил отпустить его руку со своего плеча. И Арсений отпустил. Они стояли друг напротив друга. Либо у Антона совсем отключился мозг после капельниц, либо он действительно подошел вплотную к однокласснику и крепко прижал его к себе, словно пытаясь оправдаться за все то, что устраивал на своем вымышленном «больничном». Он не знал, как отреагирует Попов, не знал, что тот чувствует, зато видел, что выглядит брюнет пиздецово уставшим и измученным. Арсений все еще находился в полной прострации, не каждый день его загадочный новичок, обычно такой растерянный и ужасно страдающий, выглядит таким счастливым. Куда девать руки было неясно, так что пришлось обнять со спины. Или не пришлось, а захотелось.

— И тебе привет, — он аккуратно похлопал парня по спине. — Пахнешь охуенно.

Арсений почувствовал своим носом холодную шею, пульсирующие венки. Глаза открыть сил не было, сон никогда не был приоритетом у журналистов, но сейчас еще мешали волосы Антона, точнее, его челка, которая так удачно падала на чужие веки, слегка щекоча виски.

Шастун чувствовал, как у Попова бьется сердце, как всю свою усталость он сейчас растворяет в нем, он просто сейчас ч у в с т в о в а л. Куратор казался таким малюсеньким, хотя в росте разница у них была крошечная, но ощущение, что Арс и правда будто позволил сейчас себе быть слабым, упорно нарастало. Он устал и объективно не находил даже сил заговорить, просто дышал в шею однокласснику, прикрыв глаза и расслабив свой подбородок. Эта фраза врезалась Антону в мысли, и он все никак не мог перестать думать о том, что одноклассник заметил, что тот надушился. А надушился-то ради чего? Чтобы перекрыть сигаретный запах? Новичок не знал, но Попов безумно любил этот одеколон с яблочной отдушкой, который идеально мешался с запахом от красного Мальборо. Кажется, мелочь, но до чего приятно было Антону осознавать, что Арсению аромат понравился. С каких пор ему это вообще стало важно? Чужое теплое дыхание в области кадыка казалось отдельным миром. Они стояли на углу перед школой, зная, что одноклассники могут пройти мимо, заметить, поржать. Но почему-то им было так все равно.

Тепло.

— Ага, — они улыбались.

Арсений хотел отодвинуться, но ему не дали, слишком уж сильно сжимали эти слабыесильные руки. Сжимали так, будто напоминая, что «это просто минута тишины, минута отдыха, где можно не думать ни о чем, так что успокойся нахер и не рыпайся».

Может, Попову только это было нужно. Объятия для него имели особую ценность и значили намного больше, чем просто соприкосновение двух тел. Парень редко позволял себя обнимать, ведь уже потерял надежду, что кому-то однажды позволит дотрагиваться до него т а к, смыкая за его спиной руки в замок. Он знал, что если позволит себя обнять, значит, примет сам для себя, что от человека больше не исходит угрозы, что больше не нужно бояться подпустить совсем близко. Ему было спокойно, как-то даже слишком спокойно.

В плейлисте Антона переключилась песня.

До чего было смешно Арсению узнавать знакомые мотивы и понимать, что перед ним человек, который, как оказалось, единственный из его окружения слушает Animal ДжаZ.

— Чего смеешься? — Шастун улыбался, постукивая своими пальцами по спине одноклассника.

Этажи вниз уносятся и с нами

Наша жизнь - два пакета с чудесами.

Расскажи, о чем ты плачешь вечерами.

Они наконец расцепились.

Это было нежнее, чем просто объятия. Для обычных объятий нужны только руки. Они же прижимались всем телом. Вот так, наклоняясь. Это значило одно — притяжение. И курить не хотелось. Хотелось молчать. И школу прогулять хотелось. Оба бежали от себя уже много лет, оба пытались остаться в своем одиночестве, оградив себя от всех людей или людей от себя. Но одиночество все же имеет свою особую характеристику. Обычно сигареты крепче объятий в стандартном понимании одинокого человека. Здесь же все как-то хреначилось с ног на голову. Почему-то именно сейчас они, наверное, первый раз пустили друг друга в свое внутреннее, что так пытались скрыть — к своим внутренним слабостям. Никто не может силой проникнуть в чужое одиночество и заставить его раствориться. Но можно попробовать впустить кого-то в свое одиночество, и тогда оно превратится в общество. А затем тебе придется научиться жить с осознанием, что всякая человеческая жизнь в той или иной степени включает в себя это чувство отде(а)ленности от людей.

Обнять кого-то — значит пригласить этого человека в свой мир.
Это значит надеяться, что забудешь свою печаль в чужих руках.

Антон чувствовал, что это нужно им обоим. Сейчас точно.

Тот, кто любит - носит шрамы.

Раны - лишь лекарство для кармы.

Под моим зонтом не хватает тебя.

***

В школе время летело быстро, Арсений молча смотрел в потолок в столовой, пил воду из бутылки и пытался игнорировать подозрительный взгляд Антона. У того наконец появился аппетит, поэтому теперь он с удовольствием поедал тарелку макарон с котлетой, попутно наворачивал суп и не забывал накрыть чашку с кофе крышечкой, чтобы тот не остыл. Булочка с маком валялась в пакете, отчего Попову становилось плохо. Как только он смотрел на сладкие булки, внутри у него что-то сворачивалось и неприятно ныло. Он уже давно отказался от всяких изделий, и теперь его тянуло блевать каждый раз, когда он представлял, сколько сахара и муки вбухано в это замечательное тесто. И не то чтобы хотелось отказываться от булок, просто внутренний сжирающий демон с криком «ты видел себя в зеркало???» ужасно злился.

Шастун отложил вилку, наклонился через стол, выдернул наушник у Арсения, нажал на него, чтобы музыка выключилась. И она выключилась. Попов скорчил недовольную гримасу и продолжил раскачиваться на стуле, правда, теперь под какой-то свой ритм из головы.

— Вот и че ты сделал? Я сижу, никого не трогаю, ты ешь. Нет, блять, вот надо отключать мне мою дискотеку, — он что-то бубнил про себя.

Шастун улыбнулся, протянул Арсению чашку с кофе.

— Нихера не слышу, что ты там причитаешь. Ты хоть горячего попей, выглядишь так, будто тебя убили, оживили и потом снова убили.

— Так и было, — Попов посмеялся. На лице показалась улыбка, а глаза почти слезились, казались грустными-грустными.

Нужно было хоть как-нибудь разрядить напряженную обстановку. Да и Антону не особо нравилось, что одноклассник отказывается даже от любимого столовского кофе. Что-то с ним не очень хорошее происходило, но, как всегда, он молчал как рыба, думая, что в приоритете — спокойствие новичка. Проблемка была только в том, что нихера никому не становилось спокойно, когда Арсений уходил в себя, закрывался ото всех в надежде обезопасить окружающих. Ситуация становилась до одури комичной. Сначала он просил Антона быть честным, говорил о принятии, а сам-то... Ересь какую-то творил в надежде на то, что никто не заметит, что с ним снова что-то творится. Да и творилось всегда, по сути, просто иногда это разъедающее чувство гаснет, иногда снова появляется. У каждого «спасителя» возникает в жизни период, когда он понимает, что все, что делает — спасает людей вокруг себя, причем дорогих, бесспорно, но его не спасает никто. Так и получается, что легче принять решение продолжить всех вытаскивать, забив на себя. Ведь «людям нужнее», в частности Антону. Арсений одной частью себя понимал, что это бред какой-то, а с другой стороны — его не отпускала мысль, что он снова вкладывается чрезмерно, снова бегает за человеком, пытается оказать любую поддержку. Нет бы просто назвать это волнением.

Не похоже это все было на простое волнение. В людях просто так не растворяются.

— Ты завис, я не понимаю? — Попов и не заметил, что не услышал звонок, который трезвонил уже минуту.

Он выхватил наушник. Подорвался со стула, включил песню, быстро ринулся к лестнице, задевая каких-то детей из младших классов.

Я в тебе тону,

Возьми меня за руку,

И тяни ко дну.

Кто-то что-то сказал?

Голос будто бы твой

Да какого хуя, Попов.

***

В раздевалке Антон не знал, что и говорить. Ему было тяжелее, чем обычно. Шастун знал, что с ним не заговорят, знал, что сил на откровения ни у кого не хватит, но нужно было показать, что Арсений не остался в этом один. Тем более, пришло время отплачивать за те недели, когда куратор тянул новичка по всем пунктам.

Попов застегивал пальто, обувал свои туфли. Он достал черные перчатки, поправил их в полном молчании, взял рюкзак и облокотился на шкаф, ожидая Шастуна. Будто бы так и надо, пока вокруг хаос, кто-то с кем-то прощается, мимо проходят Дима с Катей за ручку, улыбаясь и желая хорошего дня, Арсений просто стоит, наблюдая, как новичок поправляет свои ублюдские кроссовки. Он мог уйти. Мог не ждать. Но остался, несмотря на то, что единственное желание, которое было сейчас — упасть лицом в асфальт и молчать сто часов.

— Мама уезжает в Воронеж на несколько дней, — Попов перевел взгляд на Антона.

— На сколько? — единственный вопрос.

— Дней на пять. Ко мне будет приходить соседка, проверять, покушал ли я, — он улыбнулся.

— Ну так правильно, я бы тебе вообще сиделку нанял.

— У меня уже есть одна, как там ее имя, начинается на А, заканчивается на рсений?

— Да пошел ты.

— Идем, — Шастун толкнул одноклассника в плечо, чтобы тот поднимался по лестнице.

Они вышли на улицу, синхронно достали пачки сигарет. Оба кинули друг на друга какой-то ужасно хитрый взгляд, взглянули на пачки, осознали, что стали покупать одинаковую марку, да еще и прекратили брать на кассе мерзкие зажигалки с колесиками, которые никогда не работают нормально. — Тебе ж нельзя, — Арсений спрятал упаковку в карман.

Выглядел он и правда, как из фильмов про мафию. Изящная кисть в перчатке, держащая двумя пальцами сигарету, запрокинутая голова, потрескавшиеся губы, выпускающие еле видимый пар вперемешку с дымом. Март ебать. Антон тоже не мог оторвать взгляд, да.

— Ты меня, конечно, прости, но почему-то никого не смутило, когда ты ворвался ко мне домой, а потом ладненько согласился со мной покурить в парадной, пока в квартире была мама, — он засмеялся, но сигарету всё-таки отложил.

Попов прокашлялся, прикрывая одной рукой рот. Его щеки стали розоветь, то ли от прохладного ветерка, то ли от ветра в сердце, то ли от смущения. Но вот в этом вопросе даже он сам разобраться не мог.

— Подловил, так и быть.

Оба замолчали секунд на десять.

— Я не знаю, хочешь ли ты, насколько это вообще тебе нужно и так далее, но если будет желание, ты заезжай ко м н е, — на этих словах голос стал тише. — Я просто не очень хочу сидеть один и всякое такое.

— Да бля-я-я-ть, — Арсений закатил глаза и засмеялся, — ну так романтично начиналось, и на тебе, «не хочу сидеть один, бла-бла-бла», — он его спародировал.

— Вот ты опять за свое. Я тут распинаюсь, понимаете ли, а он...

— А он старая хрычовка, так и скажи, — Попов филигранно всплеснул руками. Сигарета упала на асфальт, ее пришлось потушить ботинком. — Сука.

— Вот именно, что сука, а не старая хрычовка, — Антон улыбнулся. — Так ты ответишь мне что-нибудь сегодня нормальное или так и будешь выстебывать меня за каждое слово?

Ухмылка на лице Арсения очень быстро сменилась какой-то очередной грустью и разочарованием. Он словно вернулся к ощущению этого безвылазного пиздеца. Не хватило, видать, пары минут смеха, чтобы переключить мысли.

— Не знаю, — у Попова давно дрожали руки, но сейчас он действительно не заметил, как машинально убрал их в карманы, — я не отказываюсь, но твердо «да, конечно, в любое время» не скажу пока. — Антон охреневал просто от факта того, что ему сейчас буквально отказывали. — Не злись.

А еще, прости пожалуйста, что мне делать?

— Так стоп, в смысле «не скажешь твердо»? — новичок положил руку на плечо Арсения, заставляя его к себе развернуться. Тот виновато уводил глаза. — Если это напрямую связано со мной... — он не закончил.

— Не связано.

— Хорошо, тогда, если это не связано со мной, то должна быть какая-то причина. И знаешь, если подумать, этой причиной я бы мог объяснить и тот факт, что ты мертвый просто последнее время. — Попов смотрел на него глазами стекляшками и молчал.
Да блять, Арс.

— Не буду я тебя мучить, но мне нихера не нравится вся эта история, где у тебя очередная санта-барбара, о которой я нихуя не знаю, и вот теперь я медленно начинаю париться.

— В бане?

— Арс!

Одноклассник пытался закатывать веки, отшучиваться, но все это походило больше на театр одного актера. И игра, если честно, была херовая.

Попов отказался идти с Антоном до метро, который по привычке его постоянно провожал, если они не прогуливались в сторону Чернышевской. Оказавшись на углу ДЛТ, они стали прощаться. Шастуну не нравилась вся эта затея, где он должен бросить Попова на произвол судьбы, чтобы тот хитровыебанным образом попытался дойти до метро. Такая, знаете, прогулка: «дойди в невменяемом состоянии и не сдохни». Победителей нет, проигравших дохуя.

Попов молчал, Антон рассказывал ему какую-то фигню о медсестрах, персонале, таблетках, всячески пытаясь вовлечь одноклассника в разговор, но тот уклонялся и как-то отрешенно смотрел на темное небо.

— Ну так вот, я ей и говорю, что вены у меня не очень яркие, что я боюсь катетеров, а она смеется. Я думаю, что смеешься, женщина, сейчас мне вену продырявишь, я же сдохну, а она... — и тишина.

Гул машин. Где-то послышался звук хлопающей двери. Мимо прошла компания громко разговаривающих подростков.

— Обнимешь?

— Что?

— Как утром.

Охуетьохуетьохуетьохуеть — в мыслях.

ALARM — на лице.

— Э-э-э, да, конечно, — он попытался подойти ближе. — Там, типа, иди сюда, — слова мешались в одну вязкую кашу, — что говорить надо-то. Это мы типа прощаемся? Или тебе моя история не понравилась про медсестру?

— Да завали ты господи, чучело.

Арсений привычно уткнулся носом в шею.

Всю свою боль он растворял в этом человеке, чувствуя, как чужие родные руки очень робко сжимают спину, постукивают пальцами по лопаткам, проводят мизинцем к затылку, едва взъерошивают волосы.

Антон все еще пах тем утренним одеколоном, правда, теперь без примеси сигарет.

Аромат казался чище. Запах самого Антона казался более ярко выраженным.

Не казался.

И какой же у него е г о запах, а, Арсений?

***

Антон лежал на кровати уже несколько часов, тупо смотря в потолок. В ушах играла «Белая ночь», видать, это была какая-то Да блять, Арс.

— Не буду я тебя мучить, но мне нихера не нравится вся эта история, где у тебя очередная санта-барбара, о которой я нихуя не знаю, и вот теперь я медленно начинаю париться.

— В бане?

— Арс!

Одноклассник пытался закатывать веки, отшучиваться, но все это походило больше на театр одного актера. И игра, если честно, была херовая.

Попов отказался идти с Антоном до метро, который по привычке его постоянно провожал, если они не прогуливались в сторону Чернышевской. Оказавшись на углу ДЛТ, они стали прощаться. Шастуну не нравилась вся эта затея, где он должен бросить Попова на произвол судьбы, чтобы тот хитровыебанным образом попытался дойти до метро. Такая, знаете, прогулка: «дойди в невменяемом состоянии и не сдохни». Победителей нет, проигравших дохуя.

Попов молчал, Антон рассказывал ему какую-то фигню о медсестрах, персонале, таблетках, всячески пытаясь вовлечь одноклассника в разговор, но тот уклонялся и как-то отрешенно смотрел на темное небо.

— Ну так вот, я ей и говорю, что вены у меня не очень яркие, что я боюсь катетеров, а она смеется. Я думаю, что смеешься, женщина, сейчас мне вену продырявишь, я же сдохну, а она... — и тишина.

Гул машин. Где-то послышался звук хлопающей двери. Мимо прошла компания громко разговаривающих подростков.

— Обнимешь?

— Что?

— Как утром.

Охуетьохуетьохуетьохуеть — в мыслях.

ALARM — на лице.

— Э-э-э, да, конечно, — он попытался подойти ближе. — Там, типа, иди сюда, — слова мешались в одну вязкую кашу, — что говорить надо-то. Это мы типа прощаемся? Или тебе моя история не понравилась про медсестру?

— Да завали ты господи, чучело.

Арсений привычно уткнулся носом в шею.

Всю свою боль он растворял в этом человеке, чувствуя, как чужие родные руки очень робко сжимают спину, постукивают пальцами по лопаткам, проводят мизинцем к затылку, едва взъерошивают волосы.

Антон все еще пах тем утренним одеколоном, правда, теперь без примеси сигарет.

Аромат казался чище. Запах самого Антона казался более ярко выраженным.

Не казался.

И какой же у него е г о запах, а, Арсений?

***

Антон лежал на кровати уже несколько часов, тупо смотря в потолок. В ушах играла «Белая ночь», видать, это была какая-то и теперь был похож либо на второсортную монашку, либо на айсберг, который в океане.

Его холодные руки все еще предательски потряхивало. Много умников встречали в больницах, но человека, который между процедурами бегает курить, наверное, нет. В общем-то тремор так и не спал, хотя гемоглобин привели в норму. Привести-то привели, правда, нервная система так и осталась в шоке от происходящего.

Он взял телефон в руки.

На дисплее — 19:30

Мысль одна: «И что я делал все это время?»

***

К десяти вечера мама так и не приехала, значит, Антону нужно было ночевать одному. Не то чтобы он этого боялся, просто совсем не хотел оставаться в одиночестве именно сегодня. Какая-то тревожность нехорошая начинала зреть. Вдобавок он понимал, что завтра в школу просто не встанет. За это, конечно, можно было получить и от Добровольского, и дома, но нужно было хотя бы один день нормально выспаться и прийти в себя.

Шастун правда устал от всего, что происходило последнее время, от этих вечных стрессов и постоянного шума, не дающего ему выдохнуть. Захотелось подышать. И покурить, и подышать. Дорога вела на холодную улицу.

***

Он вышел из магазина спустя час, взяв себе пару пачек чипсов, какую-то заморозку, мороженое и еще что-то на сумму 300 рублей. В его мыслях давно зрели шутки о компульсивном переедании, но он пытался не шутить. Получалось плохо. Чтобы хоть как-то развеяться, пришлось прогуляться по своему району, дойти до Чернышевской, но это, в общем-то, ему нравилось. Было приятно проходить мимо академии Штиглица, рассматривать потрясающие архитектурные постройки, захаживать в маленькие дворики и останавливаться напротив всяких памятников, а потом поворачивать на Моховую, чтобы лишний раз пройти мимо театрального университета. Попивая свой энергетик, который, естественно, был противопоказан, Антон слегка пританцовывал, неся в руке пакет и наслаждаясь только-только расцветающей весной. Ему верилось, что все наладится именно в этом месяце.

***

Зайдя домой, он быстро бросил пакет на стол, достал сковородку, из холодильника вытянул оставшиеся наггетсы, кинул их разогреваться на маленьком огоньке, сам направился в ванную, чтобы умыться и хоть немного привести себя в порядок.

Телефон завибрировал.

В уведомлениях высветилось:

Арсений Попов прислал вам одно новое сообщение.

Да, иногда Арсений дорывался до ВКонтакте и переставал тратить деньги на смс-ки.

Антон чуть не поперхнулся.

Он закрыл кран, быстро вернулся на кухню. Маты разнеслись буквально сразу же. Чертовы наггетсы подгорели.

Арсений Попов

23:20

Позвони, если есть время

Наггетсы превращались в угольки.

Шастун снял их наконец с плиты. Сам решил не отвечать пока что. Может, после еды что-то прояснится и мысли соберутся в кучу.

Он сварил макароны, разогрел купленные замороженные овощи, в пиалочки насыпал чипсы, и все это завершала чудесная коллекция каких-то батончиков и конфет. Так и выглядел вечер сильного и независимого идиота, решившего убить свой организм за один вечер.

Антон провел на кухне больше получаса, потому что его познания в электрических плитах были довольно скудные, а мысли «оставить размораживаться овощи перед тем, как прямо со льдом херануть их на сковородку», видать, не было. Ко всему прочему, он бросил макароны в некипящую воду. Он смотрел сам на себя с безумно недовольным видом, понимая, что хозяюшка из него херовая.

Шастун со всем этим добром завалился на кровать, не забыв поставить рядом свой маленький журнальный стол, на который, разумеется, не помещалось почти ничего.

Ну а что, кровать-то для чего мне большая.

Да, иногда мальчик позволял себе отдыхать так. Конечно, не хватало только футбольчика по телевизору и пива в жестяной банке для полного счастья, но Антон все же еще не дошел до уровня истинного холостяка и главного болельщика в чертовом Питере, поэтому мирненько потягивал водичку из стакана, проклиная запрет врача на алкоголь. Пережарил он абсолютно все, а макароны получились до одури разваренные.

Но интересовал ли этот факт Антона? Нет. Он собирался смотреть какой-то русский сериал на телеканале «Домашний». С каждым разом ему приходилось убеждаться все сильнее, что из него не то что хозяюшка плохая, он и до образа папы из «Папиных дочек» не дотягивает.

Телефон снова завибрировал.

Шастун вспомнил, что забыл сделать.

Позвонить, блять, Попову.

Наггетс благополучно упал на пол. (Антон, к слову, практически тоже, но баланс удалось сохранить).

Арсений Попов

00:10

Ты был онлайн десять минут назад

Новичок улыбался в экран телефона, видя надпись: «печатает...», но тут же сразу возникало чувство стыда, потому что внутреннее желание избежать разговора грузило невозможно. Антон ненавидел такой абсурд, но поделать ничего не мог. Желание поговорить граничило с желанием не навязаться, и они отчаянно дрались за право первенства.

Сука, ну отправь ты хоть смайлик.
Антон постарался не заржать в голос и не испугать домовенка, сидящего на одном из шкафов.

Да, у этого человека буквально сидел на шкафу домовенок, которому мама постоянно приносила конфеты. Но сука, почему-то этот ебаный дед в кофточке с мерзкой улыбкой жизнь лучше не делал и вообще только раздражал всех своим присутствием.

Вот так значит...

Шастун набрал Арсения, надеясь, что тот сейчас не наорет за то, что он не отвечал сто тысяч часов. А еще Антон надеялся, что сообщения, написанные в такой привычной для Попова стебной форме, означают, что у него наконец-то нормальное настроение.

В это очень хотелось верить.

— Да? — на том конце послышался усталый голос одноклассника.

Шастуновские надежды услышать что-то наподобие «Шалом, чертила» разбились о тарелку с переваренными макаронами.

— Чего написываешь?

Это звучало, как самый нелепый в мире наезд, над которым оба, по идее, должны были посмеяться. Но кроме улыбки на лице Антона, не произошло больше ничего.

— Я отвлекаю?

Тон Арсения казался настолько серьезным, что новичку стало не по себе.

— Нет, не отвлекаешь. Ты просил позвонить, я звоню. Не смог раньше, пытался сообразить себе ужин.

Минутное молчание.

— Только поэтому?

Антону либо показалось, либо голос Арсения действительно дрогнул, и он тихонечко сглотнул. Что-то неладное было в этих спокойных интонациях, смешанных с тоской.

— Что за вопросы у тебя такие? Не только потому что ты попросил, разумеется, — Шастуну ой как не нравилось тяжелое дыхание на другом конце провода. — Я не поздно?

Попов сидел на балконной перегородке, молча потирая виски.

— Не поздно.

Снова тишина и уставший выдох.

Антон знал, что одноклассник на любой его вопрос о состоянии все равно ответит «все нормально», но он чувствовал, что спросить надо, иначе потом будет обвинять себя бесконечно долго.

— Я могу спросить кое-что?

Трубку не сбросил, гудок не послышался, но Арсений не ответил.

Антон не знал, что Арсений сейчас ответить никак не сможет, что его душит отвратительное чувство обреченности, что в комнате у него темно и виднеется только один фонарь за окном, что он сдерживается, чтобы не заистерить, как маленький ребенок, которому не дали конфетку.

Он обещал себе не тревожить Антона сейчас, обещал, но продолжал писать сообщения. Если бы Попов мог объяснить из-за чего все, он бы объяснил, но если начать распутывать этот адский клубок, то это ни к чему не приведет, кроме очередной боли. В нем давно копилась усталость от работы, множество тяжких переживаний из-за отношений с людьми, отчаянье в общении с матерью, а последнее время еще и из-за конфликта в семье. Ему лишь показалось, что мама была не против, чтобы он остался у Антона тогда на ночевку. И показалось, что она была в хорошем настроении. Дома, как всегда, ждал пиздец. Арсений перемалывал это все в голове и на пару минут отключился, не слыша, что у него спрашивает новичок. Сердце как-то бешено колотилось, глаза непроизвольно закрывались от напряжения.

Попов последнее время жил, как на пороховой бочке, зная, что в любую секунду ему снова устроят разнос. Он жил от школы до журналистики, домой приходить совсем не хотелось. Там вечные скандалы, там постоянные обвинения, там невозможность дышать.

— Ты тут?

— Э-э, да, к-конечно.

Арсений начал заикаться, понимая, что комок совсем у горла. Слова его стали тихие-тихие, он практически говорил шепотом.

Антон отложил тарелки, подошел к окну с телефоном, приоткрыл форточку.

— Так, скажи мне сейчас, пожалуйста, что вообще происходит? Куда ты дел сучку-Арсения, с кем я разговариваю?

Антон пытался шутить, чувствуя, что по ту сторону — пиздец. Одноклассник хотел ответить, правда хотел. Он тихо шмыгнул носом, быстро оправился, облокотившись на стенку. Но сказать оказалось сложнее. Не хотелось врать, но и правду говорить было слишком больно, потому что иначе Антон себе никогда не простит, что его мама предложила остаться на ночь.

— Я...

Не смог.

— Арс, что за хуйня? Ты там че?

В дверь постучали.

— Повисишь минуту?

Голос будто оживился.

Арсений отложил телефон экраном вниз, в комнату зашла мама, попутно поправляя свой халат.

— Сенечка, ты время вообще видел?

Антон крепче сжал трубку, медленно пытаясь сопоставить, что к чему. Он отчетливо слышал, что происходит сейчас на другом конце провода, и не мог понять, почему Арсений просто не попросил перезвонить позже.

— Видел, я ложусь спать, — Попов говорил шепотом, пытаясь сохранять спокойствие.

Женщина оперлась о стенку, включила маленькую лампу, которая светила ужасно ярко. Она скрестила руки на груди и недовольно стала рассматривать сына.

— Ты не представляешь, как мне все это надоело. Гулянки твои ночные, постоянная работа над чертовой газетой ночью, которая забирает все время, пьянство в твоем-то возрасте. Совесть иметь нужно, доведешь ты меня. — Антон молчал, чувствуя, как ему становится больно, потому что он слышит то же самое слишком часто. — Я не железная, попаду в больницу, тебя кто растить будет? Отец твой? Или ты может сам себя прокормишь?

Попов чувствовал, как его начинает потряхивать.

Он закрыл лицо руками, поджав ноги под себя.

— Уйди, пожалуйста. Просто оставь меня, а, хотя бы на минутку.

Шастун присел на кровать. Такой безнадежности в голосе одноклассника он не слышал никогда. Это была не просто просьба. Это было полное опустошение. И грань истерики.

Антон оценивал эту грань по себе.

— Ах, это еще и я уйти должна? Я тебе все дала, жизнь на тебя свою положила. Ты из меня все вьешь верёвки и вьешь, да когда это кончится! — она всплеснула руками и со злости пнула дверцу шкафчика. — Что я такого попросила? Раньше спать ложиться? Вот проблема — избаловала я тебя.

Арсений дышал чаще. Он уже плохо себя контролировал.

— Да кто тебя просил свою жизнь на меня класть? Кто просил? Это не геройство, что ты по счетам платишь, еду иногда мне готовишь, деньги какие-то даешь. Это обычные обязанности родителя, — парень соскочил с перегородки и, чувствуя, как его пальцы предательски ноют от пульсации, стал метаться туда-сюда по балкону, медленно повышая голос и переходя на крик. — Невозможно во всем обвинять своего ребенка, понимаешь? — Мама молчала. — Как ты вообще можешь сейчас говорить, что я из тебя вью верёвки? Это я все свое детство должен был быть взрослым человеком, поддерживать тебя каждый день. Я не виноват в том, что у тебя была куча проблем, не виноват в том, что ты не устроила свою личную жизнь, не виноват в том, что тебе тяжело. Я всегда хотел просто быть ребенком, который может прийти к родителю, чтобы его пожалели, когда он ушиб коленку, а не чтобы на него орали за то, что он, черт возьми, испачкал джинсы. Сенечка, перестань хамить — я переставал. Сенечка, перестань кричать — я переставал. И все равно я был плохим. Ты чего хочешь? Заботы, тепла? Чего. ты. от. меня. хочешь? — он злостно ударил кулаком по столешнице, так, что костяшки слегка покраснели от удара.

У Антона внутри все сжималось. Он должен был догадаться, должен был понять, насколько все давно перешло черту. Но не догадался. Он слушал обреченные выкрики Арсения, и все, что мог сделать — ждать и молчать.

— То есть это я виновата во всем, ты так и скажи! — женщина даже не пыталась услышать, что ей говорит сын.

Парень молча съехал по стенке вниз.

— Я не могу больше. Я не могу, — он проговаривал это шепотом, так, словно подводил итог. — Из всего, что я тебе говорю постоянно, ты делаешь только такой вывод, всегда. Невозможно, мам, — он подошел к ней практически вплотную, — невозможно сначала игнорировать тот факт, что ребенок сидит и плачет, потому что ему тяжело и больно от твоих слов, а потом требовать к себе хорошего отношения. А еще, мам, невозможно ждать от меня тепла и ласки после стольких лет моральных издевательств, хотя я все равно и цветочки тебе покупаю, и помогаю, и делаю все, что ты пожелаешь, потому что это называется замечательным словом «созависимость», — он проговорил по буквам. — Ты привязала меня к себе, заставила меня с самого детства обвинять себя во всем и постоянно чувствовать ненависть к себе, потому что я плохой ребенок. Но из всего этого ты, конечно, услышишь только претензии в твою сторону, — Арсений развел руками. — Я вполне созревший человек, правда, человек, который выходит в свою взрослую жизнь с комплексом отличника, недоверием к людям, кучей проблем с восприятием своей внешности, и еще бесчисленное количество пунктов сюда можно вписать. Я никогда не буду хорошим для тебя, мам. И сколько бы я ни работал над собой и сколько бы ни менялся, я никогда не выкину из памяти все то, что я слышу каждый день дома.

Антон взял ноутбук, взглянул на время, понял, что метро уже закрыто. Еще ходила одна маршрутка до половины второго.

— Я не имею права говорить, что ты — эгоистка, ведь ты столько работаешь, чтобы у меня все было, — он истерично улыбнулся, — якобы. Только проблема в том, мама, что не в деньгах или материальных вещах дело, — Арсений ходил туда-сюда по комнате, выламывая себе запястья. — Мне за тебя страшно, как ты дальше жить будешь вообще? Вся твоя жизнь сконцентрирована на мне, а что осталось у тебя? Ты живешь в своем комплексе жертвы, которую все обидели, и не можешь из нее выбраться, точнее, не хочешь. Все эти слова о том, что ты работаешь над собой — бред, потому что работа над собой — это не книжечки почитать, это извлекать какие-то понятия из своего опыта, но ты меня даже услышать не хочешь, — Попов выдохнул. — Я, как собачонка, которую бьют ногами, а она все возвращается к своему хозяину.

Женщина молча открыла дверь, подошла к дверному косяку.

— Ну, давай, скажи, что меня ненавидишь, — она демонстративно вытерла слезу.

— Что и требовалось доказать, ты не услышала вообще ничего.

Дверь захлопнулась.

Повисла гробовая тишина.

Арсений еще несколько минут просидел в одной позе, молча залипая в одну точку, пока не услышал знакомый голос в трубке. Он робко взял телефон, руки все еще ходили ходуном, приложил экран к уху и от усталости и эмоционального перенапряжения, рухнул на кровать.

— Арс, слышишь?

Антон наворачивал круги по комнате, пытаясь натянуть джинсы.

Арсений прикрыл глаза, осознав, что одноклассник слушал весь этот кошмар.

— Слышу.

— Сейчас быстро возьми с собой пару теплых вещей, учебники или что тебе там нужно, и дуй на остановку любую. Маршрутка номер 178 ходит по кольцу до Невского проспекта, последняя сейчас задерживается, я по картам посмотрел, у тебя есть минут тридцать. Позвонишь, когда сядешь, я тебя встречу у башни, которая напротив Гостиного двора.

Попов плохо понимал, что происходит, но встревоженный голос одноклассника звучал как призыв к действию. Он осознавал, что если сейчас будет решено все-таки куда-то ехать, значит окончательный конфликт с матерью неизбежен. Но и оставаться в доме сейчас было невыносимо. Арсений знал, что это решение импульсивного подростка, но делать сейчас было нечего, Шастун просто так не успокоится.

— Я не знаю, я...

Он не закончил.

— Пожалуйста, Арс, послушай меня, — у Антона бешено колотилось сердце, — моей мамы дома нет, ты останешься у меня сегодня точно, она на днях уедет, и мы разберемся, на сколько дней ты сможешь задержаться, это раз. — Попов ощущал, как на том конце провода происходит просто адский хаос, а еще он снова чувствовал ту поддержку, которую Шастун оказал ему еще на турбазе, когда чашка благополучно разбилась. — Я не знаю, как еще помочь, но мы придумаем, как за это время урегулировать конфликт. Сейчас соберись, попробуй хоть немного успокоиться, всякие седативные у меня есть, оставь матери записку, куда ты едешь, либо скажи ей прямо. По твоим словам, мне она более-менее доверяет. Это два. — Арсений надел спортивки, теперь искал футболку. — Три, я... — Антон попытался собраться с мыслями, чтобы это сказать, — я очень волнуюсь за тебя.

Попов оторопел. От Антона услышать это было важно. Слишком важно. И вся боль, сконцентрированная где-то в груди, рассыпалась на осколки.

— Прости за это все.

Шастун в одной руке нес тарелки на кухню, в другой держал телефон. Он был наготове, чтобы вылететь из квартиры в любую минуту.

— Давай ты сначала доедешь до меня, потом эти сопли.

Арсений даже улыбнулся, не заметив, как в комнату вернулась мама.

Она глянула на рюкзак сына и язвительно покачала головой.

— И куда это ты? Ночь на дворе, — женщина закатила глаза, пытаясь показать свое безразличие, но на деле волновалась ужасно.

— К Антону.

Она со всей силы хлопнула дверью и пошла в свою комнату, шепча что-то наподобие «опять к этому».

— Скоро буду.

***

— Я обязательно, ты слышишь? Я обязательно, — сказал Медвежонок. Ежик кивнул.

— Я обязательно приду к тебе, что бы ни случилось. Я буду возле тебя всегда.

Ежик глядел на Медвежонка тихими глазами и молчал.

— Ну что ты молчишь?

— Я верю, — сказал Ежик.
Ежик в тумане.