Красивое имя,Арсений..

Антон не появлялся в школе уже слишком давно. Снова.

Ощущение тотального пиздеца не покидало больше недели, мысли отогнать не получалось. Не помогала ни учеба, ни пачки сигарет, ни очередные духовные практики.

Сил не было ни на что, стоило бы поесть, но не хотелось, да и времени не находилось — все заполняла работа с материалами. Стоило бы сходить в зал, но сама мысль о том, что туда нужно ехать — убивала. Так что зал тоже шел нахер, вместе со здоровым образом жизни, да.

Арсений тем вечером напился жутко, так, что домой пришлось ехать только утром следующего дня. К слову, маме он обещал появиться на пороге квартиры в 11 вечера. У таких приключений был свой исход — арест на 10 дней со строгим режимом: до школы и обратно мама возила его сама, на журналистику Попов ездил на метро, приходилось отзваниваться, как доехал. Он перестал гулять с одноклассниками, потому что возле дома его обязательно встречали. Каждый вечер в 11 забирали технику, а утром тщательно следили, чтобы Арс в школу пошел в выглаженных вещах. По сути, еще те пытки, которые подавались под соусом заботы. Мама внимательно следила, кому так часто пишет Арсений, наблюдала за его действиями и по несколько раз на дню спрашивала, почему он такой убитый.

Действительно, почему.

Пришлось привыкнуть к тотальному контролю, а курить вообще пришлось на время бросить. Арсений вставал ночью, подходил к балкону, открывал окно, смотрел на желтый свет от фонаря и как-то грустно улыбался, осознавая, что скучает. Было чувство, что жизнь стала за эти дни другой, более суматошной и серой. Он часто разглядывал хрупкие ветки деревьев, казалось, что они такие же одинокие и замерзшие, каким Попов был уже очень давно. Новичок появился в его жизни так стремительно, так внезапно, перевернул все с ног на голову, а теперь растворился во времени, которое все привыкли называть «паузой», блядской паузой.

И что осталось после той ночи? Выжженное поле? Поле недосказанности, и только.

Арсений каждую ночь стоял у этого окна, и каждую ночь он прокручивал в голове все, что произошло за такое короткое время. Болело, жгло внутри от понимания, что он просто не знает, как верно поступить, не знает, что делать с такой неясной жизнью. Сил уже не хватало, душило отчаянно.

Дышать становилось все сложнее.

Все, на что хватало сил — распутывать наушники, залезать на перегородку балкона, открывать окно нараспашку, включать главную песню этой недели, молчать, чувствовать, как горит где-то в области груди, и аккуратно сжимать кулаки, ощущая, как ногти впиваются в кожу, оставляя следы.

На экране вырисовывалось «Сплин — Прочь из моей головы», а бедная кнопка повтора еле выдерживала постоянные касания чужих пальцев.

Прочь из моей головы,

Где крутится строчка,

Одна днем и ночью «ВАЛИ ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ ОЧЕНЬ СРОЧНО»

И вместе с собой забери о тебе мои мысли,

Чтобы Богу не показалось, что мы в этом мире слишком зависли.

Арсений стал ненавидеть ночи, ненавидеть дни. Ночью мысли сжирали заживо, днем все шумело, заглушая внутреннюю тишину.

Вы (04:20)

Аудиозапись: «Сплин — Прочь из моей головы»

Отправлено.

Антон новичок (04:29)

Аудиозапись: «Хмыров — Тремоло»

Песня переключилась.

Теперь Арсений лежал в кровати, вслушиваясь в каждую строчку.

это просто семь утра

я смотрю на экран в ожидании звона гудка

я бы спал спал спал,

но из моей груди вырывается твоя рука

я сниму картину и останется стена

серая стена глубокая голая

срочно покурить и я прошу уже убрать

твой голос из меня и не ебать мне голову

Теперь он улыбался.

***

Антон на сообщения отвечал редко. Присылал пару раз мемы, какие-то смайлики. На вопросы о том, почему не в школе, отвечал, что плохо себя чувствует и сейчас лечится.

Арсению в это верилось с трудом.

Обменивались песенками время от времени, не созванивались. И молчали. Много молчали.К 4-му марта белиберда с арестом закончилась. Но мама все ещё жаловалась на такого непутёвого сына и старалась как можно больше его контролировать.

Получалось, если честно, херово.

Идея со здоровым образом жизни и отказа от сигарет закончилась 4 марта.

***

В этот вечер Арсений сидел в классе с Павлом Алексеевичем и уже второй час пытался написать хорошее сочинение по русскому языку в формате ЕГЭ. Мысли были сейчас совсем не в этом кабинете. Настроения учиться, на деле, тоже совсем не было. Хотелось зайти в магазинчик возле школы, купить яблочный сидр по скидке или любой другой дешевый и мерзкий алкоголь, упасть спиной в снег и смотреть, как по небу плывут облака. Но ни денег не было, ни снега на улице, ни долбанных облаков. Только темное небо, такое же черное, как чернота, выросшая из боли где-то внутри.

Учитель видел, что парень устал, постоянно отвлекается на что-то, и смысл в занятии нулевой.

— Арсений, ты чего сегодня такой? Плохо чувствуешь себя? — Павел Алексеевич закрыл сборник, кинул его в стол.

— Ну я же недописал! — парень всплеснул руками, да так, что карандаш отлетел куда-то в сторону.

Добровольский недовольно покачал головой, набрал в маленький чайник воду, поставил его греться, а сам плюхнулся в кресло, пытаясь нормально вытереть свои очки.

— Я пришлю тебе копию на почту, до конца недели просто принесешь мне готовое сочинение, — он внимательно посмотрел в глаза своему ученику. — Так что с тобой такое-то? Вроде не болеешь.

Арсений отвернулся, сложил руки на парте, положил на них голову, устало выдыхая.

— Со мной как раз таки все более-менее.

Павел Алексеевич поставил две кружки на стол, вазу с какими-то деревянными печеньками.

— Я не уверен, что правильно предполагаю, но это из-за кого-то ты такой поникший ходишь? Или просто что-то личное случилось? — он слегка потряс парня за плечо.

Арсений доверял классному руководителю как-то по-особенному безукоризненно, иногда ему казалось, что мужчина может понять абсолютно все. И правда, он понимал всегда. Даже не требовал откровений, просто слушал, искренне интересовался жизнью ученика. Ему хотелось доверять, как своему отцу. Может, в Добровольском Попов видел старшего брата. Субординацию парень соблюдать продолжал всегда, но его мама, которая упорно звала учителя на ужин, чтобы он хоть немного рассказал о сыне, все еще вызывала испанский стыд. Павлу правда был дорог этот мальчик, волновался он за него, как за своего ребенка, а потому сейчас был готов спросить что-то, что немного выходило за рамки типичных знаний об учениках своего класса. Учитель знал об Арсении намного больше, чем об остальных, знал почти все о его чувствах, переживаниях, о всей его жизни чуть ли не с самого рождения, потому мог советовать, поддерживать и предполагать, не боясь задеть.

— Да со знакомым, вы правы, — Попов тупо смотрел в пол, изучая узоры на линолеуме.

— Ты когда с Антоном общался, ко мне даже приходить не успевал. Так что я осмелюсь спросить, это из-за того, что его в школе нет? — он улыбнулся. — Я не знаю, друзья вы или как... — он не закончил.

— Или как, — парень поднял голову.

— Да даже если знакомые, не суть. В любом случае, не переживай, я говорил с его мамой, сейчас он болеет.

Если бы Вы знали.

Если бы знали, что нихера не знакомые.

— Не кажется Вам странным, что он болеет второй раз за такой короткий промежуток времени?

— Слабый организм, может.

А у меня сердце от таких выпадов скоро станет слабое.

— Павел Алексеевич, а Вы не можете мне дать его точный адрес?

— А в чем проблема спросить у самого Антона?

Добровольский опустил пакетик в кружку Арсения, налил кипяток, не забыв разбавить холодной водой из графина, помня, что мальчик горячий чай не пьет.

— Я же Вам сказал, мы «или как»... — он сделал глоток.

— Тогда ты уверен, что он вообще будет рад тебя видеть? И если он сам не согласился дать тебе адрес, то это как-то нехорошо будет с моей стороны личные данные раскрывать?

— Разберусь с этим. Я знаю, где он живёт, мне номер квартиры нужен.

Учитель неодобрительно рассматривал Арсения, его взволнованное лицо, надеясь услышать еще что-то, чтобы появилось достаточно весомое оправдание, чтобы было не так стыдно за слив чужого адреса.

— Павел Алексеевич, вот Вы когда-нибудь попадали в ситуацию, когда не знали, что делать дальше, чувствуя, как теряете какого-то очень важного человека из-за своих же ошибок?

— Да, было такое по молодости.

— Так вот, «или как» подразумевает не холодность, а неопределенность. Не болеет он нифига, и я это знаю. И думаю, что Вы это тоже знаете.

— Следи за речью, Арсений, — Добровольский внимательно его слушал.

— Я же знаю, что Вы понимаете. Знаю, что Вы говорили с Антоном обо мне, что он Вам что-то рассказывал о себе. Не нужно давать мне понять, что все нормально, задавая вопросы о моей дружбе. Мне правда очень важно с ним поговорить, потому что расстались мы, когда последний раз виделись, не на самой приятной ноте, и я, если честно, тут медленно с ума схожу не только от вины, но ещё и от того, что ни по телефону, ни в переписке, со мной говорить не хотят.Павел Алексеевич, Вы же тоже были в моем возрасте, и у Вас тоже были и есть друзья, Вы сколько мне говорили, что однажды я пойму, что значит привязываться и переживать за кого-то, кроме себя, что поверю в понятие дружбы. И вот я осознаю сейчас все то, что Вы мне говорили ранее, — он закрыл лицо руками. — Да не должно так быть, понимаете? — кивок в ответ. — Антон не должен быть сейчас во всем этом один, а я уже неделю просто занимаюсь какой-то фигней, да, должен следить за лексиконом, но... — его прервали.

— 36, второй этаж.

— Что?

— 36-я квартира, Арсений.

Учитель ласково улыбнулся.

— Простите меня, что не понимал раньше, что Вы имели в виду.

— Все приходит с опытом.

Он дал в руки Попову несколько конфеток, еще раз улыбнулся и сам стал собираться.

— Вы все ещё самый лучший классный руководитель, до свидания.

Он схватил свой рюкзак и побежал в раздевалку.

***

Перед тем как идти домой к однокласснику, Попов несколько раз написал смс-ку Антону о том, что хочет зайти сегодня. Спросил разрешения даже. Но Антон был в сети около пяти часов назад.

Арсений слушал того исполнителя, чью песню Шастун скинул ночью.

Одну песню, вторую песню, остановился посреди улицы, чтобы еще раз прослушать слова:

Как бы объяснить, как бы не уснуть

Если я умру, я знаю, ты покажешь путь

Песня закончилась, парень даже не стал закуривать, только побрызгался одеколоном, не зная, как отреагирует одноклассник на запах сигарет.

Арсений в этот момент одернул себя, не понимая, с каких пор стал париться о том, что запах сигарет может быть проблемой. Проблемой для такого же курящего человека. Даже забавно.

Через минут десять он пришел по адресу. От школы до Гагаринской можно было дойти довольно быстро, всего лишь обойти Спас-На-Крови, прошагать через Марсово Поле, обойти Летний сад и пойти прямиком мимо академии Штиглица по Соляному переулку.

Почему-то зайти во двор и подняться на второй этаж было самым сложным испытанием, даже после кучи переживаний, тысячи размышлений. Попов отчего-то волновался безумно, хотя эта тревожность развивалась лишь потому, что он не знал, чего ожидать.

Пришлось пересилить себя.

Теперь он стоял напротив массивной черной двери и дрожащей рукой собирался позвонить в дверь.

Позвонил.

В квартире послышался шорох, в замке провернулся ключ. Парню открыла милая женщина в синем свитере и джинсах. Было видно, что она только недавно пришла откуда-то, выглядела довольно уставшей, но от нее веяло каким-то теплом, доброжелательностью.

И это совсем не сходилось с тем образом, который нарисовал себе Арсений.

— Здравствуйте, — улыбнулся ей парень.

— Здравствуй, ты, наверное к Антону? — она зашла в прихожую, приготовила вешалку для куртки, но Арс продолжил стоять на пороге.

— Я... — он не успел закончить.

— Ты, видимо, Арсений, — она так мило и непринужденно разговаривала, что казалось, что невозможно так радоваться незнакомому человеку. Попов кивнул ей. — Тоша часто говорил о тебе, я так и поняла, что ты — это ты, заходи, — женщина посмеялась.

Он говорил обо мне своей маме?

— Да можно просто Арс.

— Не Сеня? Удивительно, — она снова посмеялась.

Арсений осмотрелся. Квартира выглядела старой, еще не полностью отремонтированной: старые обои после прежних жильцов, длинный коридор, в котором стояло два чемодана, винтажная вешалка и одинокий коричневый лакированный шкаф. Сразу же по правую сторону дверь в родительскую спальню, где горел полутемный светильник. Высокие потолки, красивое зеркало в рамке, аккуратный новенький коврик из Икеи — все выдавало, что здесь еще обживаются.

— А он дома? — вопрос повис в воздухе.

— Нет, вышел минут 20 назад в магазин. Должен вернуться скоро.

Женщина открыла парню дверцу шкафа, куда попросила повесить куртку, сама поспешила к обувнице, чтобы достать тапки.

— Я могу походить пока, либо на площадке посидеть, а то неудобно.

Она недовольно взглянула на него и кинула тапочки с мехом в ноги.

— Не придумывай и не смущайся, я как раз овощи поставила разогреваться, проходи, садись.

— Да правда, как-то неудобно, — он замялся.

— Арсений, — она поправила себя, — Арс, я в любом случае надеялась как-нибудь с тобой познакомиться, потому думаю, что ничего страшного не будет, если ты подождёшь Антона у нас.

Она хотела познакомиться со мной.

Я даже имени не узнал.

Как ужасно.

Они прошли на кухню, Попов вымыл руки, уселся за стол, стал судорожно листать ленту в ВК, надеясь, что увидит уведомление о том, что Шастун зашел в сеть, что написал сообщение, да хоть что-нибудь. Еще и от мамы сыпались предательские смс-ки. Пришлось сказать, что зашел проверить, как Антон себя чувствует, рассказать, как только что познакомился с его семьей. Маленькой, но семьей.Мама скинула какой-то смайлик, показывая тем самым, что не злится.

Ну, это было хоть что-то.

— Извините, — женщина отвлеклась от готовки, — а как мне лучше к Вам обращаться?

Она смущенно кивнула.

— Наталья. Можешь тетя Наташа, как нравится, — на ее лице расположилась лучезарная улыбка.

Арсению все еще было неловко. Его воспитывали по-другому. Ему привили, что к взрослым так нельзя, что взрослые не могут быть такими добрыми, что просто так хорошо относиться они ни к кому не будут, что такое отношение надо заслужить.

Он решил не обижать Наталью и не спрашивать ее отчества, ведь знал, что женщины часто обижаются, когда у них спрашиваешь отчество, словно думают, что их это старит. Так ему говорила мама. Такое было нельзя не запомнить.

— Я хотел спросить...

— Да? — она налила ему чай, стала накладывать овощи в тарелку.

Попов сомневался, спросить ли. Но спросил.

— Почему Антона в школе нет столько времени? Павел Алексеевич, наш классный руководитель, сказал, что болеет, — он опустил глаза.

— А он что, не сказал тебе разве ничего?

Арсений сделал глоток чая: сладкий, теплый, с мятой, именно такой, какой он любит.

— Понимаете, я потому и пришел, что у нас недоговоренность образовалась кое-какая, и я, если честно, плохо понимаю, что происходит.

Женщина как-то погрустнела, поставила тарелку на стол, сама уселась возле окна на кресло рядом с холодильником.

— Антон вообще всегда мало говорит, — она отвела взгляд куда-то вдаль. — На самом деле, я так обрадовалась, когда узнала, что у него друг появился. К тому же то, как он тебя расписывает, это можно записывать куда-нибудь. Прям ангел, что и сказать, — женщина снова рассмеялась, потянулась за сушкой из вазы.

— Не ангел вовсе.

Теперь щечки покраснели.

— Думаю, что после того, сколько он вынес, учась в Воронеже, сейчас — подвиг, что он так сближается с людьми. На вечеринки какие-то ходит, к тебе на дачу ездит. Я правда рада.

— Вынес? Расскажете? — Арсений заинтересованно поднял глаза от пола.

Улыбка снова появилась на молодом, но усталом лице.

— Если посчитает нужным, сам расскажет. А касаемо того, почему в школу не ходит, — она задумалась, как тактичнее сказать, — лечится он сейчас.

— Простуда? Грипп?

Появилось какое-то напряжение.
Тишина.

Женщина правда долго думала, как сформулировать.

— Нет, пониженный гемоглобин, с железом проблемы. Ему недавно переливание крови делали. По сути, сейчас уже все почти нормально, он в больнице отказался оставаться, в стационаре тоже не хочет находиться, потому вместо школы ездит на процедуры.

У Попова в голове не складывалась картинка. Он плохо понимал, что такое «пониженный гемоглобин» и проклинал себя за то, что мотал биологию в восьмом классе. Но волнение почему-то накатывалось безумное.

— Подождите, это как так? — все, что удалось сказать.

Мама Антона достала хлеб из пакета, разложила его на досочке, пододвинула к парню.

— Это на фоне нервных стрессов. Переезд, новый коллектив, вот и упал гемоглобин до 55, пришлось ехать в больницу, потому что голова у него стала часто кружиться, обморочные состояния появились. Мы думали, что начались проблемы с сердцем, потому что стало проблемно подниматься по лестнице, просыпался среди ночи с одышками. Теперь, если хочешь носить передачки больному, покупай гранатовый сок, — она посмеялась, но чувствовалось, что женщина очень переживает и безумно сильно устала.

— Господи, — Арсений не знал, как реагировать на такие новости. Только страх подкатывал к горлу, да и все.

Наталья это видела, помнила с рассказов сына, что парень действительно заботится и переживает, а потому сейчас стоило его подуспокоить.

— Не переживай, сделали две капельницы, сейчас на уколы ездит. На самом деле, страшно было первые несколько дней. Я видела, что он бледный очень, что спит плохо, но это же Антон, с ним не то, что о здоровье, с ним даже об учебе не поговоришь.

— Да, это уж точно.

— Тебе, наверное, тяжело с ним, — эта фраза сотрясла воздух.

— Нет, не то чтобы тяжело. Очень интересно, очень, но путано.

Женщина допила свой чай, из холодильника достала колбасу и сыр, положила перед мальчиком в надежде, что он съест хоть что-то.

— Я рада, что сейчас Антон даже смеется, когда говорит о ваших ситуациях в классе, недавно вот тираду про какого-то там Сережу рассказывал, злющий такой был. Стала замечать, что улыбается иногда, хотя чаще, конечно, молчит и ходит грустный. Не знаю уж, сам по себе он такой или... — не договорила. — Он хоть и думает, что я ничего не вижу, но и так понятно, что Питер на него благоприятно влияет. Он сложный мальчик, но ты не злись на него, что он не сказал, как чувствует себя, просто, наверное, думает, что так правильно.

— Да, вы правы.

Ключ в замочной скважине провернулся.

Антон зашел домой, прокричал что-то типа «я дома», но резко сменил тон, заметив знакомые ботинки на коврике.Какого хуя.

— Арсений?

Он недоуменно взглянул на рюкзак, который лежал в прихожей.

Снял куртку, помыл руки, прошел по коридору в кухню.

— Привет, — Попов смущенно улыбнулся.

На лице Антона, кроме агрессии, не было ничего.

— Мам, это ты попросила его прийти, да? — он злостно швырнул шоппер на кресло, сам остался стоять в дверном проеме.

Женщина поставила вторую тарелку с овощами на стол, сама взяла свой телефон с тумбы, подлила кипяток себе в чай и постаралась поскорее исчезнуть, чтобы не нарваться на конфликт.

— Нет, Тош, — Шастун зыркнул на одноклассника, а в глазах читалось «Я убью тебя нахер, прямо здесь, прямо сейчас, а потом утоплю в ванной». — Я буду у себя.

Попов не знал, что говорить, он вообще не понимал, правильно ли поступает.

По коже проносились мерзкие мурашки.

Он был правда рад видеть новичка. Рад был видеть его в более здоровом виде, чем раньше. Без всех ужасных фиолетовых синяков под глазами, с налитыми щеками и нормальным румянцем. Но парень был не рад видеть одноклассника совсем.

Он сел рядом, наклонившись максимально к уху.

— И нахуя ты приперся, вот скажи мне? Как адрес вообще узнал, а, сталкер? — Арсений не хотел сдавать классного руководителя, а потому вымученно молчал.

— Секрет.

— Давай-ка выйдем на лестницу, пока я тебя прямо здесь лицом к столу не приложил.

Антон подошел к шопперу, оглянулся по сторонам, сунул в карман толстовки пачку сигарет и зажигалку и спешно пошел к прихожей. Куратор пошел за ним.

Мама слегка выглянула из своей комнаты с вопросом «Вы куда?».

Сын бросил что-то вроде: «Нужно поговорить» и хлопнул дверью прямо за спиной Попова, который уже успел 25 раз пожалеть о своем решении прийти домой к этому, блять, недоразумению.

***

Они сидели на подоконнике, выдыхали дым в потолок. В подъезде было чертовски тепло, батареи топили ужасно, от них ноги уже почти полыхали. Парни порою бросали взгляды во двор, откуда постоянно выезжали машины.

Что им вот не сидится на месте, а?

Напряжение сохранялось адское.

— Наушник дать?

— Дать.

Арсений подключился к своему телефону, поставил первую попавшуюся песню и уже успел пожалеть об этом.

Давайте начистоту, легче сказать, о чем Арсений в жизни еще не успел пожалеть.
Ты молчишь

Ты на уровне рыбы

Мы быть ближе могли бы

Но ты долго не спишь

Ты поешь

Очень громко и мимо

Без костюмов и грима

Но видна только ложь

Антон проговорил скороговоркой все маты, которые только знал. Даже воронежские маты на диалекте. Все.

— Ты, сука, специально включил именно это? Что это вообще за хуйня? — он агрессивно развернул телефон парня к себе, что тот чуть не приземлился экраном вниз.

KROVI, Свидание — Рядом

— Скинь.

Арсений рассмеялся, он обожал в Антоне эту показную суровость, которой тот прикрывал свою котячью натуру.

— И че ты ржешь, нелюдь? — затяжка. Еще одна. Улыбка. Смех. Показались ямочки.

Попов смотрел в зеленые глаза, смотрел на пышные ресницы, на тонкую шею, еле видные красные венки, которые так здорово напрягались, когда новичок злился.

— Я не понимаю, у меня монолог? Приперся ко мне домой, поел мои овощи, включил какую-то парашу в наушниках, теперь смеешься и смотришь на меня. Я тебе экспонат или кто? — Антон агрессивно отсел к стене, облокотился на нее спиной.

— Она же в побелке.

— Да похуй.

— Экспонат, которого Серега куда-то там водил.

— На выставку Ван Гога.

— До пошел ты.

Теперь одноклассники смеялись в голос, и будто развеялась эта атмосфера недоброжелательности, или Арсению просто так казалось.

Возникло молчание.

В наушниках только не молчали. В наушниках говорилось о нынешних чувствах.

Ты возьми

Меня за руку что ли

Заберу я усталость и боли

На двоих у окна тихий столик

Рядом с чужими людьми

Рядом

Будь рядом, что бы ни происходило

Я твоя слабость

Ты моя сила

Ты кричишь
Чтобы кто-то услышал

Он давно уже вышел

Предпочтя тебе дождь

Попов докурил, потушил сигарету.

Антон повторил за одноклассником.

— Знаешь, я очень боялся, что ты однажды услышишь эту песню.

Снова молчание. Снова тишина.

— Почему? — Антон наблюдал, как Арсений устраивается на подоконнике, пытаясь деть куда-нибудь свои ноги. — Да не парься, положи сюда, — он предложил однокласснику снять ботинки и расположить свои лапы практически на коленках. Никто не был против.

Носки с уточками, доходящие до икры, а теперь расположенные на коленях у Шастуна — это лучшее, что вообще могло случиться.

Парни сидели друг напротив друга, Арсений надеялся, что не сильно напрягает новичка тем, что просто запрокинул свои лапти на чужие длиннющие ноги.

Хотя все эти их непонятные движения — последнее, что напрягало.

Ты узнаешь

Об этом едва ли

Впрочем, это детали

Их с собой не возьмешь

Ты сожми

Мою руку сильнее

Мы должны быть смелее и злее

Проходя по знакомой аллее

Рядом с чужими людьми

— Ты же слышишь текст.

— Слышу.

— Вот потому и не хотел, чтобы ты как-нибудь ее услышал, не знаю даже почему, просто она моя такая, — Арсений смущался, закуривал вторую сигарету в надежде, что сейчас сможет успокоиться, сможет собраться и говорить о главном.

Антон улыбнулся, даже непривычно для себя, так широко, так открыто.

— Хорошие слова, только вот я нихера не придерживаюсь подобного плана, — и снова поднял голову, как делал это каждый раз, когда становилось невыносимо больно. — Я знаю, что ты пришел, скорее всего, чтобы спросить, какого хуя я мотаю дни дома, — сбился с мысли. — Я разозлился, когда увидел тебя там, с мамой, потому что она любит говорить и наверняка она уже рассказала, что со мной, да? — Арс кивнул. — Рассказала, — тяжелый вздох. — Я до сих пор злюсь, что ты не забил. Хотелось надеяться, что забьешь. Помнишь, я тогда на турбазе сказал тебе, что не обещаю, что смогу приезжать по первому зову?

— Ага.

— Сука, почему я такая сука? — оба посмеялись, но смеяться, если честно, не хотелось. — По итогу приезжаешь ты, а я даже не прошу этого. Я даже злюсь на тебя. Злюсь, что тебе не все равно, представляешь?

А песня продолжала играть.

— Ты так и не поверишь, что мне не все равно, я это понял, — Антон посмотрел ему в глаза с вопросительным знаком просто на все лицо. — Каждую ночь я просыпался где-то в два-три часа, стоял у окна, курить не мог, у меня типа домашний арест был. Стоял и думал. Вот сегодня обрадовался, что ты мне песню скинул. Я послушал, и кажется, мы оба все еще пытаемся выкинуть друг друга из головы, забавно, — он улыбнулся. — Получается херово. А еще знаешь, я перестал требовать, у всего свое время. Не хочу больше требовать от тебя ничего, пришел это и сказать как раз таки. Если ты принял решение попрощаться и взять тайм-аут или просто выйти из игры, окей, — Антону стало настолько больно, что он сам не заметил как крепко сжал чужую руку. — И правильно сказала мне твоя мама, что если ты захочешь — сам расскажешь. Только не права была она, что ты сложный. Нихера ты не сложный, просто другой.

Будь рядом, что бы ни происходило.

Строчка ударила по-больному.

— Я не понимаю, зачем тебе все это сдалось? — Шастун нервно расчесывал запястье.

— Потому что я разобрался, что мне так важно, — запнулся, — в тебе. Мне интересно, пиздец как интересно, и я не знаю, что с этим делать. Через все твои блоки и защиты, через все, я вижу что-то похожее на себя, ты будто знаешь намного больше, чувствуешь больше. И наверное, я теряю себя в этом, растворяюсь и всякая поебень, но блять, вот столько лет считать себя непонятым, чтобы потом осознать, что на деле просто не было никого, ради кого захотелось бы меняться и разрешать себе быть другим. Да мне просто было удобно существовать в мире, где никто не понимает и самому не хочется понимать... — Антон смотрел в голубые глаза, не отрываясь. — Теперь все по-другому, и я определенно схожу с ума.

Шастун положил руки на чужие ступни, позволяя себе хрупкими пальцами изучать забавный рисунок с уточками.

Ебаный футфетишист.

— Мне все еще удивительно, что после всего ты остаешься со мной, и сколько бы я ни пытался разорвать это общение, все равно ты возвращаешься. Мне либо повезло, либо ты реально идиот, — одноклассники улыбнулись друг другу. — Мне казалось, что правильнее будет попробовать все закончить, что правильнее будет все в одиночестве пережить, а оказалось, что я вроде ошибся, но я не уверен. Не знаю, Арс, не знаю, я чувствую то, о чем ты говоришь, знаю, что закрываться — неправильно, но... — Арсений его перебил.

— Слушай, может я напираю, и оно тебе не надо? А то я снова давлю, видимо, — теперь его перебил Шастун.

Он подорвался с подоконника, стал ходить туда-сюда.

— Да нет блять, нет! — он размахивал руками. — Я с ума схожу постоянно от самого факта, что доставляю слишком много боли тебе, что ты весь такой из себя жаждущий понимать, а я какая-то сука закрытая, и что с этим делать, не знаю. Я вообще ничего не знаю, — Антон закрыл лицо руками. — И с чувствами ебаными что делать, ты вот мне скажи? Я же доставляю столько боли в надежде, что ты попереживаешь и скажешь мне, наконец, пока, а я просто буду убиваться, но зато прекращу чувствовать. Доставлять боль человеку, который, ну... пиздец, — он не смог сказать, что хотел.

Арсений повернулся к однокласснику.

— Признаешь, что все-таки чувства? Не пошлешь меня за то, что я это спрашиваю?

— Не знаю, пошлю ли, не знаю, — Антон ударил кулаком по стене. — Да блять! — еще один удар. — Признаю. Все, доволен?

Оба замолчали. Брюнет задумался.

— Думаю, что я выпросил искренний разговор, ну, тот, с дачи.

— Нихера, я тебе не сказал ничего.

— И? — Попов ухмыльнулся.

Антон снова сел рядом на подоконник.

— Да то, что если не тебе, то кому мне говорить правду. Даже тебе не могу сказать, как есть.

Попов устроился удобнее, положил соседу голову на плечо, отчего тот несколько подскочил, но самообладание (в рамках нынешней ситуации) не потерял.

— Еще одна такая фраза — и тебе пиздец, Антон Шастун.

— Угрожаешь?

Хотелось сказать: угрожаю отсутствием контроля своих ебаных чувств и губ, которые находятся на милипиздрическом расстоянии от твоей шеи.

Пришлось сказать:

— Типа того.

Мама Антона выглянула на площадку, и обоим очень повезло, что пепельницу они убрали куда подальше и открыли окно, чтобы не воняло.

— Вы еще долго? — она держала в руках одеяло. — Я могу постелить либо на диване, либо на кровати твоей, сами решайте.

Так стоп.

— Да кинь просто одеяла в комнате у меня, разберемся.

— Мне надо по делам съездить, вернусь ближе к ночи, салат в холодильнике, майонезом заправите.

Что нахуй происходит.

Дверь захлопнулась.

— Это типа сейчас твоя мама буквально заставила меня остаться у тебя на ночь?

— А ты сильно против?

Арсений увел свой взгляд, чтобы не выдать румянец на щеках.

— Вот именно, — Антон посмеялся, чувствуя, как его заполняет бешеное тепло.

Рядом

Будь рядом, что бы ни происходило

Я твоя слабость
Ты моя сила

Я твоя слабость

Ты моя сила.