Красивое имя,Арсений..

Примечание к части от автора с фикбука

Пожалуйста, будьте морально готовы к определенным сюжетным поворотам в данной главе.

Тут есть пару вырезок из стареньких стихотворений автора, так что в этот раз автора в главе чутка больше, чем обычно.

***
Арсений к концу урока успел доделать полностью вариант по русскому. Павел Алексеевич ходил между рядами, наблюдая за тем, как ребята в спешке переносят ответы в бланк.

Антон психовал, стуча ручкой по парте настолько громко, что Попов уже просто закипал. Но поделать было нечего. Новичок решил меньше половины и теперь даже не пытался что-то исправить. Листы были успешно отложены на край парты, а бланк яростно разорван.

Через пару минут он достал какой-то странный блокнот в коричневой обложке.

— Ты не хочешь сделать хоть что-то? У тебя же два будет.

— Не мешай.

— Хернёй заниматься не мешать тебе? — одноклассник недовольно зыркнул на него.

Антон молчал и что-то активно писал на желтом листе.

Павел Алексеевич наконец подошёл и к их парте, неодобрительно глянул на бланк ответов Антона, наклонился к его уху, чтобы сказать что-то важное.

Попов внимательно следил за учителем, надеясь, что тот сейчас смилуется и позволит своему ученику переписать работу, что этот ученик-дурачок соврет, что себя плохо чувствует или что-нибудь такое.

Но ничего подобного не произошло. Добровольский положил парню руку на плечо, грустно покачал головой, забрал листы и направился к своему столу. Прозвенел звонок.

Шастун рисовал что-то в своем блокноте.

Сохранялось какое-то неприятное напряжение. Не только на данный момент в классе, но и все последние дни.

Уже около недели парни продолжали вести себя так, будто ничего не произошло. Видать, хватило парочки откровенностей в самом начале знакомства, чтобы понять, что с них хватит. Новичок так и не захотел поделиться новостями о том, что с ним творится, а Арсений уже и не требовал, просто смирился со всем, как с данностью. Все случившееся воспринимал как неловкий инцидент (или несколько инцидентов), пытаясь отучить себя думать о том, что сходит с ума.

Общение было нейтральным, это и радовало, хотя с того вечера на даче, кроме как о какой-то поверхностной херне, больше никто не говорил. Самое веселое заключалось в том, что и видимость дружбы сохранялась хуже прежнего. Вроде все оставалось в норме, разве что после школы Антон отказывался пройтись до магазина вместе со всеми, на элективы не оставался, избегал любых предложений погулять или съездить куда-нибудь компанией, даже не один на один с Арсением. Было понятно, что мальчик загнался, закрылся, а проблемы свои предпочел не решать.

Ну, а что, так же проще — не думать.

Попова заебывало это все, переживать ему особо не хотелось, принимать близко к сердцу тоже. Он знал, что дальше заходить не хочет, не хочет новых проблем, да и чувств никаких он не хочет. Но сколько бы парень ни отрицал, что чувствует что-то, все равно желание быть рядом с новичком брало верх. Влюбляться не хотелось, испытывать симпатию тоже. Все это напоминало какие-то американские горки, но без ремней. Причем понимал же, что их отношения на стадии, когда люди только начинают доверять друг другу. Только вот проблемы с доверием у обоих были по-дурацки одинаковые. Да и ко всему, Арсений совсем уже плохо понимал, что с ним сейчас то не так, раньше в такие ситуации он не попадал. Да, ему нравились люди, все происходило по типичному сюжету: цеплял человек, выстраивалось общение, какие-то моменты в поведении приковывали, потом происходила влюбленность в образ, все как-то постепенно. Потом, спустя пару месяцев постоянных переписок, прогулок и всякой херни, падал этот идеализированный образ, Попов понимал, что на деле не такой и классный человек напротив, симпатия уходила. Сложно было все эти всплески эндорфинов назвать любовью, так, юношескими легкими чувствами. Может, просто хотелось иметь объект, ради которого нужно было становиться лучше, может, просто была потребность быть кому-то нужным, тут уж и не разобрать.

А с Антоном было как-то по-другому. Ни тебе месяцев рассусоливания, ни объяснений. Просто со второй встречи впечатать в балконное стекло и сделать вид, что все в порядке. Откровенничать на какие-то безумно личные темы тоже казалось чем-то нормальным. Арсения смешило то, как неожиданно он для себя осознал, что и не понимает, что чувствует, а такое бывало редко. Вроде интерес, вроде непонимание, но ко всему этому мешался еще и страх сделать что-то не так.

Конечно, как тут, блять, общаться с человеком, который сначала творит какую-то херню, потом не говорит об этом, закрываясь от всего, и вдобавок еще носит отвратительную маску, за которой непонятно, что кто вообще чувствует.

Херо вата.

Арсений много думал о том, что происходило. Он держал свое холодное, флегматичное лицо, пытался не обращать внимания на то, как Антон красуется исцелованной шеей, на то, как говорит о выдуманной девушке, на то, что вообще много говорит со всеми, но молчит с ним. Одноклассники держали друг друга на расстоянии и ближе подпускать не собирались.

Сразу же, как прозвенел звонок, Антона позвал Павел Алексеевич. Он движением попросил его выйти, чтобы не привлекать внимание. Парень встал из-за парты, забыв закрыть блокнот, направился вслед за учителем.

В классе на удивление стояла какая-то тишина. То ли все готовились к завтрашнему тусичу в честь 23-го февраля и в мыслях прокручивали, как будет здорово на съемной квартире, то ли к середине года все настолько выдохлись и устали не высыпаться, что сил на то, чтобы даже разговаривать, не было.

Димка с Катей беседовали о домашних заданиях по биологии, Ира болтала ножками, сидя на парте, попутно читая какой-то романчик в глянцевой обёртке, Дарина стояла у окна, наблюдая, как где-то вдалеке пролетает вертолет. Саша по привычке пролистывал свой конспект. Сохранялась приятная атмосфера покоя.

Арсений достал тетрадку по литературе, откинулся на спинку стула, радуясь, что ближайшие 45 минут он сможет спокойно слушать лекцию Добровольского, не трясясь от волнения, что будет опрос по теме.

Каждый занимался своим делом, а Антон вместе с Павлом Алексеевичем возвращаться, видимо, не планировали. Из-за двери через пару минут перестала выглядывать рубашка одноклассника, голоса учителя и одноклассника сделались тише, несколько погодя, стали отдаляться, а потом и вовсе умолкли. В тишине послышались только шаги, уходящие вдаль.

Вероятно, пошли в библиотеку.

К слову, в школе библиотеку любили все. Уж больно много там стояло конфет и печенек, а на мягких кожаных креслах мог посидеть каждый, болтая с милой учительницей ИЗО, которая большую часть времени проводила в этом маленьком кабинете. Местечко было такое спокойное, уединенное, можно было забиться в уголок между стеллажами с книгами и смотреть из окна на Мойку, по которой ходили кораблики туда-сюда. Туда часто заглядывал и сам Арсений, педагоги предпочитали отсиживаться в канцелярии, переговариваясь с милой секретаршей Надеждой о своих личных делах. А в библиотеку если и заходили, то всегда были рады минут пять, между делом, поболтать со старшеклассниками. Нельзя сказать, что в школе сохранялась какая-то дружеская атмосфера, а общение между учителями и учениками вовсе не знало понятия «субординация», но педагоги правда любили 10-й и 11-й классы. Может, оттого, что 10-й вел Добровольский, которого все обожали, а 11-й — бывшая квн-щица с педагогическим образованием Екатерина Владимировна.

Арсений кинул взгляд на незакрытый блокнот. Вообще, рассматривать чужие записи в его планы не входило, да и привычки такой он не имел, но его внимание привлекли красивые рисунки. На жёлтом листе в линейку, в верхнем правом углу виднелась графично обозначенная кисть. Запястье и сама рука вплоть до локтя выглядела безумно изящно, каждая венка была, как настоящая, хотелось разглядывать и разглядывать. Ниже показался набросок, еле заметный, скетч, который представлял из себя плечи парня со спущенным свитером, а на оголённых ключицах красовались пятна, очерченные карандашом, и детализированные отметины. На второй странице располагались длинные записи, похожие на стих или поэму, название гласило «отрицание», а рядом молнии, какие-то изорванные линии. Возле последней строки были нарисованы две мужские кисти, которые рассоединялись.

Арсений впал в некий ступор. Теперь он сражался сам с собой, ведь понимал, что безумно хочет прочитать, понять, о чем там написано, но ему элементарно не позволяла совесть лезть в чужое личное пространство. Хотя узнать, что Антон пишет стихи, было открытием. Еще одним открытием, таким же, как киноклуб и прочее. Учась столько лет журналистике, Арсений, кажись, мало уже чему удивлялся, разве что таким странным парням, скрывающим свои таланты.

Однако любопытство брало верх даже над самым честолюбивым человеком.

Он пододвинул блокнот к себе, зарылся почти с головой в страницы и стал внимательно вчитываться в каждое слово.

Вчитываться, понимая, что стихотворение написано фрагментами, а некоторые части страницы просто заклеены цветным скотчем. Удалось соединить только несколько четверостиший.

подойдете? устанно положите плечи

на мои костяные, где есть бесконечность?

или может, мне шуткой готовы ответить?

на все то, что знаменуется чертовым «вечность»

я отрицаю влюбленность,

дурные пороки,

я отрицаю себя, и неспешные сроки

Заклеено скотчем.

говорят, что утонуть в глазах —

сущая малость

что в голубых глазах —

океаны и рифы

только знаете, тонуть можно

не только в глазах, а и в чертовом теле

в бесконечно изгибающемся теле

глаза человека не голубые,

не рифы, не небо над головой

они, как стекло — отражение ивы,

они, как разбитое зеркало

разбитое вдребезги

вызывают меня на бой

Это же не полное стихотворение?

Блять, это два фрагмента разных стихов!

Арсений хотел знать, что там дальше. Хотел прочитать каждую страницу в этом дневнике. Он лишь успел пролистать еще несколько. И все, что смог заметить — на каждой странице строки, строки, строки. Он закрыл руками лицо. Он не знал, что должен чувствовать человек в такой момент. Стихи ему никогда не писали, но он знал, что посвящены эти строки именно ему. Знал, что дотронулся до чего-то очень личного. Понимал, что даже спросить об этом не сможет у Антона. Но совесть начинала разъедать уже сейчас. Медленно и верно.

Пришлось поймать себя на мысли, что ему хочется, чтобы Антон однажды сам прочитал свои стихотворения ему, только в полном виде, а не эти обрывки. Но до чего красиво сливались рифмы, до чего искусно были расписаны чувства.

Теперь Арсений знал, что поговорить нужно обязательно.

***

23-го вечером Антон и Арсений встретились у метро «Гостиный двор», кротко пожали друг другу руки, неловко обнялись и пошли пешком в квартиру на Фонтанке, где предполагалась сегодняшняя вечеринка.

Говорили о какой-то херне, то ли о предстоящем зачете по английскому, то ли о Добровольском, к которому Попов не мог дойти на личное занятие уже около двух недель, да не помнили они уже, потому что смысла в этом разговоре было ноль. Так, диалог чисто для того, чтобы не идти в тишине.

Через минут двадцать они подошли к парадной. Красивую, резную деревянную дверь коричневого цвета им открыла Оксана, демонстративно потянувшая ребят внутрь, сетуя на то, что на улице мерзко и холодно. Они быстро зашли в лифт, поднялись на четвертый этаж.

В квартире вовсю играла музыка, вероятно, какие-то новые песни, занимающие лидирующие места в хит-парадах. Отовсюду воняло табаком; от Сережи и футболистов, которые как раз выходили на лестничную площадку, чтобы отправиться в магазин за еще одной бутылкой коньяка, несло алкоголем так, что слов было не подобрать. Вот они, типичные петербургские тусовки. Разумеется, с красивыми интерьерами, бокалами, вилками из серебра и кожаными диванами, зато с дешевым вином и непонятными друзьями друзей, которые это самое вино покупали. Да, это всегда бросалось Арсению в глаза, когда он оказывался с классом на каких-то тусовках: на балконе декламировали поздние стихи Маяковского, в гостиной играли на гитаре душевные песни, на кухне мешали водку со спрайтом прямо во рту у какой-то одноклассницы, в спальне кто-то уже отчаянно целовался, а в прихожей ребята принимали пиццы от курьера. И так было каждый раз.

— Вы проходите, мы только начали, — Оксана провела ребят к импровизированной барной стойке, на которой располагался весь алкоголь мира, как подумалось Антону. Ему это все было не близко, такие вечеринки он не особо любил, а в свете последних событий на дне рождения и вовсе хотелось поскорее уехать.

— Ты что пьешь? — Арсений взял бутылку красного сухого вина, налил себе в бокал, попутно здороваясь со всеми пришедшими одноклассниками. Рядом оказались Димка с Катей, пока еще сохранявшие трезвость.
— Сегодня воду, — девушки засмеялись, Позов удивленно повел бровью.

— А чего так? Сухой закон? — Катя подмигнула парню, попутно разливая шампанское по бокалам.

Арсений одернул ее, заметив, как Антон слегка помрачнел, но попытался не подать виду. Он взглянул на часы: «21:30», надеясь, что через часик он сможет под шумок улизнуть из этой адовой тусовки.

— Просто не хочется сегодня.

— Ой да брось, бокал выпей один за компанию, — Дима улыбнулся ему и протянул шампанское.

— Не, реально, я лучше сок или чего-нибудь такое.

— Ой ну, Тох, даже я сегодня могу себе позволить немного, а ты-то что такой? — Оксана чокнулась с ребятами, толкая Антона в плечо.

— Да оставьте, не видите, человек лечится от алкоголизма, — все засмеялись. — Теперь строго вода, смешанная со смектой.

Арсений пытался шутить, но получалось у него херово, хотя слегка пьяненьким одноклассникам было даже с самых тупых его шуток смешно.

Антон улыбнулся, налил себе в стакан спрайта, кинул свой шоппер на диван, а сам поспешил выйти из комнаты.

— На балкон не хочешь? — обернулся одноклассник, наблюдая, как Попов выпивает второй бокал с вином просто залпом и подливает себе третий. — И в чем соль набухиваться за пару минут? — этот вопрос остался скорее риторическим.

Брюнет кинул что-то вроде «ты иди, я догоню», а сам подошел пообщаться с компашкой, которой Дима активно рассказывал про предстоящий концерт какого-то левого исполнителя. Ира и Дарина отчаянно танцевали прямо посреди комнаты, наблюдая как на них падают ужасно красивые цветные отблески от диско-шара. Все-таки выключить свет еще в самом начале мероприятия было действительно хорошей идеей. На импровизированном танцполе зажигали еще несколько девочек, которые всем своим видом показывали, что это их последний шанс оторваться перед рабочей неделей. Сережа с компашкой еще не вернулись, а Саша в окружении нескольких парней аккуратно потягивал винище и рассказывал о том, как здорово сходил на «Три сестры» в БДТ. В общем, класс никогда не отличался сплоченностью, но хотя бы дружественная обстановка сохранялась в этот вечер, и на том спасибо.

Арсений выпил четвертый бокал, решил взять маленький перерыв, схватил стаканчик из-под виски, плеснул туда колы и поспешил на балкон в надежде, что никого лишнего в коридоре не встретит.

***

Антон стоял прямо у самых перил, делая уже не первую затяжку. На его челку падал желтый свет от фонарей на набережной, который так красиво ложился на лицо, что казалось, вот он, идеальный кадр. Но сделать его было невозможно. Шастун бы не позволил.

Попов аккуратно прикрыл за собой деревянную дверь. На удивление, в комнате, ведущей к открытому балкону, держащемуся на добром слове, никого и не было, только мерзкий сквозняк бродил туда-сюда.

Он глянул на одноклассника, который стоял в одной футболке, облокотившись на перила, в одной руке держал сигарету, второй потягивал свой долбаный спрайт, а сам весь дрожал от холода. Все-таки стоять полуголым на свежем воздухе, когда температура на улице чуть выше нуля — такое себе развлечение.

Парень взял плед с кровати,и медленно пошел к балкону.

— Я думал, ты не придешь, кстати, — Антон сделал еще одну затяжку.

— На, — он протянул ему вязаный плед. — Стоишь тут, хоть бы накинул что-то.

— Да похуй.

— Ага.

Они оба замолчали.

Арсений достал из кармана пачку сигарет, наблюдая, как Антон свою тушит о пепельницу и поднимает голову к небу, по своей особенной привычке.

— Дашь? Мои кончились, — он отрешенно посмотрел на одноклассника, но руку протянул.

— На.

И снова тишина.

Долбаное колесико на зажигалке Шастуна перестало крутиться. Он жалобно уселся на табуретку, которая занимала слишком много места на такой крохотной территории.

И почему в 19-м веке дома не могли строить более там широкими или чего...

— Зажигалка есть?

— Если я сейчас поднесу к тебе огонек, ты просто вспыхнешь, как факел. — Арсений аккуратно кинул однокласснику зажигалку.

— Да что ты? А ты сгоришь изнутри от количества алкоголя.

— Один-один, сука.

Они посмеялись. Так ненапряжно, так искренне, прямо, как раньше.

И когда в их общении появилось «как раньше», если даже ничего общего никто еще не построил.

Арсений теперь тоже курил, хотя последнее время агрессивно пытался бросить эту затею.

— Ты с наушниками?

Попов без слов достал коробочку, протянул один наушник Антону, второй вставил себе в ухо, подключил блютуз, но только вот с его телефоном почему-то коннекта не было.

— Они к моему подключились, видимо.

— Тогда ты и включай, мне лень перенастраивать это все опять, — Арсений не чувствовал какого-то напряжения, лишь холод, который так четко ощущал в первые дни общения, так четко ощущал тогда на турбазе, тогда на подоконнике, тогда у себя дома. Парень напротив каждый раз, когда молчал, словно становился сам собой, таким тихим и спокойным, совсем не импульсивным, а лишь тихо о чем-то размышляющим. В его глазах читалась то ли боль, то ли усталость, то ли все вместе. Вот таким Попов знал его, таким чувствовал, таким он был ему ближе, без всех этих показных сцен в ванной, без истерик и непонятной агрессии. Просто вот такой, чистый, уставший, зато настоящий.

Он поставил песню, сам потер виски, стряхнул пепел прямо с балкона, не обращая внимания на пепельницу под ногами.

Арсения током прошибло. Снова родной Аффинаж, да еще и болезненный «Нью-Йорк» заиграл, который он так редко включал, ссылаясь на невозможные ощущения, вызываемые этой песней.

Антон смотрел куда-то вдаль, лицо выглядело поникшим, сам парень — разбитым. Он мало спал, такое легко можно было заметить по адским синякам под глазами, по впалым скулам, которые образовались на месте щек. Теперь даже — удивительно! — перестал пить алкоголь, что вводило в ступор. Но курил много, чувствовалось по постоянному запаху, доносившемуся от всех его рубашек.

— Я раньше не так часто слушал Аффинаж, — вдруг прервал Шастун тишину, — мне казалось, что я не до конца понимаю тексты.

— А сейчас?

— Сейчас вслушиваюсь.

Теперь они оба затягивались практически синхронно. Оба внимательно ловили слова из песни.

И если тебе доведётся увидеть Нью-Йорк,

Опиши мне его поподробней в письме.

Как печально, что я был к тебе не готов,

Как печально, что ты так готов ко мне.

Курили и снова молчали.

Дослушали до конца. Антон понимал, что его сковывает что-то внутри, что-то похожее на вину. Он не знал, что с ним происходило тогда на даче, не понимал, откуда у него, такого флегматичного и совершенно апатичного, взялась эта агрессия, какая-то бешеная требовательность и не типичная для него экспрессия.

И ко всему прочему, откровенность.

— Я...

— Я...

Оба захотели что-то сказать именно в этот момент.

Оба не сказали.

— Виски пьешь?

— Не-а, чистая кола.

Нужно сказать, что читал его стих.

Но не успел.

— Арсений, мне стоит извиниться, — показалось, что где-то загудела машина, — я че-то думал, что сказать тебе, ты просил объяснить, что происходит, — он замялся, сделал еще одну затяжку, — нихера не получается у меня формулировать, да и не скажу я тебе все равно ничего. Так что просто — прости.
Он хотел спросить «за что», однако не мог, ведь знал, что извиняться и правда, с позиции Антона, наверное, было за что.

Попов молчал. Привык сильно, видать, к «Арсу» из уст одноклассника. А тут снова это напряженное «Арсений».

Что ж не Арсений Олегович?

— Я думал тоже, — закончившаяся сигарета чуть не обожгла пальцы, — я нихера не правильно веду себя, да и не должен я был устраивать весь этот цирк, требуя с тебя что-то. Не хочу себя оправдывать, но я, если честно, первый раз в своей жизни так сильно теряю контроль над ситуацией, вот и выкручиваюсь старыми методами.

— А что ты хочешь контролировать-то?

— Не знаю, — он поднес еще одну сигарету ко рту, чувствуя, как начинает вести от количества выпитого алкоголя, — хочу, чтобы все было нормально, и просто хочется отмотать случившееся назад.

Арсений заметил, что новичка эта фраза кольнула, но говорить об этом не стал.

— Жалеешь, наверное, о том, что согласился на мою дурацкую авантюру с засосами? — он посмеялся, только вот Попов нет. — Честно, я бы тоже, наверное, все отмотал, не лез бы к тебе вообще тогда у тебя дома, и не началась бы та вакханалия, которую мы имеем сейчас.

— Не жалею, Антон, просто не понимаю ни того, что ты на самом деле хочешь, ни того, что чувствуешь, ничего не понимаю я. И бесит это безумно, — песня переключилась на «Крым» Земфиры, стало не по себе.

Ты не будешь со мной жить

Даже в самом счастливом сне

Даже если бы мы вдруг

Оказались совсем одни

Оказались на самом дне

И считать перестали дни

Потому что у тебя всё есть

Ты хороший друг

Они проговорили эти строчки шепотом.

— Ты все сам понимаешь, и понимаешь, что мне все это сложно, шо пиздец, — Шастун замолк.

— Сложно понимать, что может нравиться парень? — Арсений как-то устало глянул на одноклассника. И сказал эту фразу так спокойно, что Антон даже не подорвался со стула, не вылетел на лестничную клетку, не стал устраивать истерик.

Новичок просто взял из пачки Попова еще одну сигарету и тяжело вдохнул свежий воздух в легкие.

— Я просто не могу смириться с этим.

Он блять признался?

— Ты сегодня другой, — брюнет улыбнулся, словно торжествуя, что Антон признался.

— Менее агрессивный? — он улыбнулся. — Я действительно плохо понимаю, что происходило все это время. И прав ты был, когда сказал, что я вру себе.

— Нет, ты просто, кажется, правду вроде говоришь, потому и другой.

— Арс, я все равно вру тебе безбожно, хотя, когда шел на балкон, хотел сказать тебе совсем другое, — Шастун посмеялся от некой безысходности. — Ты знаешь, что я сейчас перед тобой такой, какой есть, а все, что было — напускное? — риторический вопрос, на который все, что получил парень — кивок. — Знаешь. Мне жаль, что я приперся тогда к тебе домой, вот с того дня все и пошло по пизде, — отрешенный выдох. — Ты вот говоришь, что тебе не все равно, а я не верю. Ты говоришь, что переживаешь, а я считаю, что говоришь так, потому что так заведено в канонах дружбы. Ты пытаешься вывести меня на чистую воду, выяснить у меня, что я чувствую, а я отрицаю, что это все искренне, а не просто очередная уловка, — новичок курил, выпуская тонкой струйкой дымок, будто совсем не замечая, как его сердце ходит ходуном от количества боли внутри. — Это же я тебе говорил, что любовь не нужно заслуживать, я же успокаивал тебя тогда на турбазе, помнишь? — снова кивок. — И там спизданул. Только я столько защит выстроил, настолько привык к своему образу, что когда попал в непривычные ситуации, понеслась пизда по кочкам. Сначала ты у подоконника, потом я у тебя дома, потом мой рассказ о семье, и дальше, дальше... — пауза. — Наше общение началось не так, как для меня было всегда заведомо правильно. Ты слишком быстро раскусил мою удобную маску. Раскусить-то раскусил, а что с этими осколками делать, гайда никто не дал. Я вернуться к себе прежнему не могу, потому что ты, блять, телепат какой-то, все-то видишь, — он улыбнулся. — Но и нового себя принять я не могу. Раньше работало — закрылся от переживаний и якобы легче. Теперь даже руки тошно резать, не помогает нихера. А еще мне тошно осознавать, что все мои странные поступки — это какое-то внутреннее желание отпугнуть тебя. Типа, чтобы потом не сделать больно, лишний раз просто сотворю какую-нибудь ересь, и ты сам отвяжешься. Но нихера.

Он все также смотрел куда-то вдаль, изучая вывеску гостиницы по ту сторону берега. Снизу виднелись башенки-близнецы на мосту, который вел прямо от Апраксиного двора к Рубинштейна, по которому так любил гулять Арсений.

— Херово так жить, Арс. Безумно херово, — затяжка, еще одна. — Я это все говорю тебе не потому, что ты ждал моих объяснений, что происходит, я же не объясняю сейчас все равно нихера, общие слова какие-то. Просто делюсь тем, из-за чего я че-то медленно с ума схожу. Прикинь, сколько баррикад вокруг себя настроил, что даже более-менее близких людей перестал пускать, — улыбка, смешная улыбка расположилась на лице, а в глазах остались осколки. — И что самое забавное, я каждый день говорю себе, что никому не нужно мое нытье, у всех свои проблемы. И это тоже глупо. Все, — он обвел рукой воздух, — все вранье, в котором я тону — глупость.

Арсений испытывал какое-то колющее чувство внутри. Вроде с ним и откровенничали сейчас, но так по-больному водили, ножом раскаленным водили. Он будто все это знал, предугадывал, что ему откроют эту занавесь тайны. Знал, что сейчас совсем не сможет совладать с собой, понимал, что именно привлекло его в этом парне — бездна. Знакомая бездна боли. Растворяться в том, кто сложнее, чем все лабиринты и замки от сейфов — неконтролируемое дело. Особенно, если у этого лабиринта выхода нет, просто блуждание по закоулкам. И сколько бы ни говорил себе, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, нихера это так не работало. Тут речь уже шла не о любви, а об истинной дружбе.

За годы Попов понял только одно — не построишь хороших, искренних отношений без боли, все, сука, через боль. На счастье строится только поверхностная хрень, когда обоим постоянно весело и все тут, а когда речь заходит об эмпатии и глубоких взаимоотношениях, настоящих, то все познается в тяжелых откровениях, признаниях, слезах и терзаниях.

Так и становятся друзьями, чья дружба тянется до гроба. Потому что люди друг для друга уже становятся целым неизученным космосом, а не отдельными планетами.

Больно было смотреть на такого Антона.

Было больно, что Арсений упустил тот момент, когда одноклассника стало разрывать на куски.

Было больно, что парень все это время пытался выбить какое-то откровение вместо того, чтобы посмотреть вглубь человека, найти там ответ на эти безбашенные поступки.

Нет, Антон вовсе не казался жертвой, наоборот, он слишком хорошо играл роль спасателя. В его голове разве что фоном сквозили мамины слова о том, что он недостаточно хорош, что он должен думать о других, что издевается и приносит слишком много боли. Он знал, что не годится для того, кто способен столько дать. Он знал, что с самого детства у него есть тысяча и одно условие любви, что любое хорошее отношение к себе нужно заслужить. А он не заслужил. Только сломал еле-еле выстроившиеся дружеские отношения.

И Арсений ощущал это. Всеми клетками своего тела.

— Все мои слова сейчас — пустышка. Потому знаешь, вот с этого стоило начинать. И мое желание отмотать все назад возникло только потому, что мне казалось, что я упустил что-то важное. Между тем Антоном, которого я увидел на турбазе, и Антоном, который творил какой-то кошмарик все недели, огромная, блять, километровая разница, — Шастун молча докурил сигарету. — Я увидел тогда тебя на подоконнике в таком же состоянии, как и сейчас, а потом пошли какие-то резкие изменения. И знаешь, думаю, стоит мне признать, что я эгоист, который переживал не за тебя, а что ты умалчиваешь то, что касается меня напрямую. Не хочу играть с тобой в игру «кто больше виноват», но я не знаю, как, столько лет изучая психологию, я просто не заметил что-то важное за этой блядской пеленой, не знаю.

Антон допил свой спрайт.

— Я просто не пускаю.
— И не хочешь?

— И не хочу.

Попов понимал, что смысла продолжать диалог уже нет, потому что они оба оказались без сил, не заметив, как прошло около часа за этим разговором.

Но оба все еще стояли, облокотившись на перила. Антон закинул плед на плечи Арсению, словно давая знак, что на несколько минут пускает в свое пространство, закрытое семью дверями.

— Ты правда считаешь влюбленность дурным пороком?

Шастун помолчал. Потушил сигарету. Как-то обреченно улыбнулся.

Арсений осекся, смекнув, что задал вопрос прямой цитатой из вчерашнего стихотворения.

— Читал, да?

— Откуда ты... — он не закончил.

— Я надеялся, что прочтешь. Специально заклеил то, что слишком мое. Я бы никогда не оставил блокнот просто так лежать.

Попов недоуменно взглянул на Антона, который отрешенно смотрел в небо, облокачиваясь на стенку.

— Надеялся? — Арсений вопросительно всплеснул руками.

— Да, потому что в стихах мне легче сказать, что чувствую, — Шастун поправил плед, нагнулся к однокласснику чуть ближе, чтобы сказать то, что намеревался уже долго. — Я тебе отдам полную версию стихотворения на днях, потому что это как-то неправильно, если у непосредственного героя не будет самих строчек о нем, — он улыбнулся.

Попов не улыбнулся.

— И ты прав, я считаю влюбленность пороком, может потому и сам в себе отрицаю любые чувства, не только влюбленность. Привязанность отрицаю, в дружбу мало верю, да я, по сути, вообще мало во что верю. И не хочу верить, — он обреченно улыбнулся, но все, что заметил Арсений — слегка влажные ресницы новичка.

Он запрокинул голову к небу.

— Ты сейчас так отрицаешь и закрываешься, потому что боишься новой боли?

— Да.

— И не хочешь что-то менять, да?

— Да.

— Думаешь, так правильно?

Антон повернул к нему голову.

— Я не знаю, что правильно. Знаю только, что жить так — пиздец. Не могу тебе сейчас всего сказать, сейчас точно нет. Когда-нибудь я смогу доверять, не абстрактным людям, а конкретно тебе. И я боюсь боли, ты прав, — Шастун протер глаза. — Я говорил на днях с Павлом Алексеевичем, узнал, что ты рассказывал ему про то, что с новичками общение у тебя не срасталось, что предательств боишься, — Арсений сглотнул комок в горле. — И знаю, что ты ровно так же, как и я, боишься снова быть брошенным, да и боли, что там, я тоже просто так не сидел, справки наводил. Но я чувствую, что своими словами делаю больно, — он запнулся, — не только тебе, Арс, всем. — глубокий вдох. — Сегодня был тяжелый выбор: сказать как есть, зная, что тебе будет неприятно, либо соврать. И я не знаю, что бы я чувствовал, если бы человек, о котором я волнуюсь, так откровенно посылал все мои старания помочь. Может быть, стоило бы этому человеку послать меня в ответ.

Попов почувствовал, как падает с плеч Антона плед.

— Ты будто извиняешься. И почему это похоже на прощание?

— Потому что это оно и есть.

Плед падает. Дверь на балкон захлопывается. Антон молча надевает куртку и под громкую музыку спускается по лестнице.

И что это значит?

Все, что остается Арсению.